Жанр: Любовные романы
Ветер перемен
... подумать, какая наглость!
Какая же наглость думать, будто горстка рабов должна указывать нам, как
править миром!..
Возможно, раза два или три Юджиния была уверена, что раньше уже слышала какое-
то слово — имя человека из гостиной Турка, название места, о котором
говорилось вполголоса, и она заметила, что прислушивается к разговорам, как
будто разгадывает секретный код. Мелькнуло, но тут же прошло чувство страха,
вытесненное из ее сознания другими фразами.
— Я слышал, Манила... моро и этот их вождь Агинальдо...
— Лорд Лэндсдаун...
— Генерал Лютер фон Трота...
— ...Персидский залив...
— ...Царь...
— Мистер Экстельм, ваш тесть, то есть... Республика Панама...
Слова падали в ритме полонеза, рондо, вальса. Юджиния перехватила взгляд
Брауна и отвела глаза в сторону. Нечаянно она задела рукав его сюртука и
отпрянула. Взглянув на открытое лицо Брауна, она с удвоенной энергией
занялась находившимися по соседству мужчинами.
Нет, — сказала себе Юджиния. — Это все ночь, это оттого, что в
комнате так жарко. Может быть, что угодно, но это не для меня
.
С Джорджа было достаточно. Он видел, как его маленькая женушка протанцевала
со всеми гостями, и у него кончилось терпение. Единственная проблема
заключалась в том, что делать. Поступить можно по-разному, способов есть
множество, напомнил он себе, пробираясь по стенке и минуя шумное общество,
не осматриваясь по сторонам и не обращая внимания на окружающих. Весь вопрос
в том, какой из них избрать.
Подойти и просто так взять и пригласить ее, не пойдет, — рассуждал
Джордж. — Это будет выглядеть ужасно. И в то же время я не могу стоять
в стороне, как робкая лань
. Сердито поблескивая глазами, Джордж пошел
дальше.
В том, как блистала его жена, было нечто такое, что вызывало у Джорджа
беспокойство, словно это была не его жена, а кто-то другой. Он наблюдал за
этой переменой, как зачарованный, его влекло к ней, но он знал, что никогда
не поднимется до нее. Он чувствовал себя мелким и глупым, ударился о
буфетный стол, толкнул леди, державшую в руке тарелку с едой, тыкался в
официантов, разносивших шампанское в хрустальных бокалах.
— П-стите, из-ните меня, — бормотал он. — Из-ните меня... из-
ните.
Хватая стакан за стаканом, он двигался вдоль танцующих пар.
Огден Бекман заметил, в каком состоянии находится Джордж. Заметил это и
губернатор, придавший этому соответствующее значение. Превосходный хозяин
приема прикрыл озабоченность тонкой улыбкой и жестом велел двум своим
помощникам приглядывать за знатным гостем. Бекман пренебрежительно
улыбнулся.
Джорджа шатало из стороны в сторону.
Хотя бы ради приличия, — бубнил
он про себя. — То есть Джини должна была бы потанцевать со мной...
Гораздо лучше, когда все видят, что жена...
Вот черт, — сказал вдруг себе Джордж, — ничего не могу
сообразить, ничего не помню. Какое это слово?.. Внимательна! Вот! Вот
именно!.. Она должна быть более внимательна. В конце концов, я здесь самый
важный человек... Мы должны быть вместе... Джини держит меня под руку,
смотрит на меня... — Джордж насупился, при попытке думать начинала
раскалываться голова. — Я не ревную. Ни в коем случае!.. Абсолютно,
решительно нет. Нет, совершенно нет, господа хорошие
.
— Не ревную! — прошипел он сквозь зубы.
— Извините, сэр, — произнес официант, стоявший у сосуда с пуншем.
Свежайшая порция розовато-желтой жидкости, неотразимо холодной, маняще
вращалась в серебряном вместилище.
— Что угодно, сэр? — повторил официант.
— П-п-п-пуншу, — выговорил Джордж. — П-п-п-пуншу, черт
побери! Ты что, не видишь, кто перед тобой?
Юджиния стояла, разговаривая с человеком, чье имя она не совсем расслышала,
и обсуждала мировые дела, в которых ровным счетом ничего не понимала, и
когда Джордж подскочил к ней и обнял за плечо, сильно растерялась. Первое,
что пришло ей в голову, это то, что она не может соответствующим образом
представить их друг другу, а тут еще Джордж так неуклюже, у всех на виду, да
еще так интимно обнял ее. Юджиния уставилась на тарелку с пирожными, которую
ей только что подали, они начали ездить по тарелке, создавшаяся неловкость,
казалось, никогда не кончится.
— Где ты была, Джини? Что-то тебя не было видно... Я не видел...
Слова налезали одно на другое, и Джордж не мог никак совладать с ними. Ему
казалось, что они просто выпадают у него изо рта, и он смотрит, как они
оттуда вываливаются. Он широко разинул рот и с удивлением выпучил глаза.
— Чудесный прием... — в конце концов удалось ему выдавить из себя.
Юджиния поняла, что Джордж не просто пьян, но что у него моментально
изменилось настроение, что потянуло ветром с юга — очень опасное
направление, откуда приходят ураганы, тайфуны, торнадо.
Ну и черт с
ним, — подумала Юджиния. — Пошел он ко всем чертям
.
Она поставила на столик тарелку, двигаясь с такой осторожностью, будто это
было самым важным на свете делом.
— Ну, Джордж, вот и я, — проговорила она. — Ты меня наконец
отыскал.
Потом она улыбнулась и выскользнула из рук мужа, надеясь, что ее слова прозвучали достаточно игриво.
— Мистер... э... мистер... — забормотала она, не зная
имени, — и я, мы с мистером... только что говорили о лорде Деламере и
его интереснейшем эксперименте в... в...
Юджиния замолчала. Из того, что она только что выслушала, она не поняла ни
слова.
— Ну вот и ты, Джордж! Как раз вовремя! — радостно добавила она, и
ее слова покатились, как сверкающие рождественские стеклянные шарики. —
Это больше по твоей части! Вы сказали Деламер? — Она снова повернулась
к безымянному собеседнику. — И Британская Восточная Африка?
Но Джордж не был настроен на шутливый лад.
— Может быть, ты представишь меня своему маленькому другу,
Джини? — пробормотал он. — Джордж Экстельм, Филадельфия.
Схватив руку незнакомца, Джордж начал ее трясти вверх-вниз.
— Чудный прием... — проговорил он и потом выпил, замигав глазами
на закружившуюся перед ним блестящую комнату.
— Британская Восточная Африка? — наконец промямлил он. —
...Так вы сказали?.. Старая Б. В. А.? Мы же как раз направляемся туда...
Джини сказала вам?.. Немножко пострелять... черных буйволов и...
— Еще раз рад познакомиться с вами, сэр, — пришел па выручку
собеседник Юджинии. — Мы только-только встретились... Как в море
корабли... как говорится... — Он попробовал засмеяться. — Я Уильям
Таунсенд...
— Уильям! Уилл! Не может быть! Мой старинный!.. Мой самый дорогой друг!
Как ты, Вилли! — промычал Джордж, изображая сердечность. — Джини,
это Уилл, мой лучший, мой старинный... Где это было? В школе?..
Принстон?.. — Джордж уставился на Таунсенда, пытаясь поместить его лицо
в какое-нибудь определенное место. — Поехали в Кению с нами, а,
старина?
— Мы уже познакомились с мистером Таунсендом, Джордж, — пояснила
Юджиния. Она произнесла эти слова со всей твердостью, на которую могла
решиться, в них был только легкий намек на предостережение.
— Мы с мистером Таунсендом разговаривали последние несколько минут. И,
как мне представляется, он не сможет присоединиться к нашей небольшой
экскурсии.
Почему, ну почему сегодня? — думала Юджиния. — Почему сейчас? Все
было так хорошо. Ну почему все это должно было произойти?
Юджиния подняла
глаза, но увидела только стоявшего рядом и наблюдавшего за ними Огдена
Бекмана.
Единожды у каждого человека и каждой страны...
— пришло ей на память, но
она тут же постаралась выбросить из головы этот старый церковный
гимн. — Что толку, какую пользу это приносило мне, — урезонила она
себя. —
Новые события учат новым обязанностям...
И нет конца
выбору...
Что за дребедень
, — решила она.
— Мы отправляемся на сафари, мистер Таунсенд, — проговорила
Юджиния, сопроводив эту фразу лучшей из своих светских улыбок, — как
вы, наверное, поняли со слов моего мужа. Так что этот разговор о лорде
Деламере исключительно...
— О ком? — вмешался Джордж. — О ком ты говоришь? — Он
заметил, что жена посмотрела на Бекмана, и ему почудилось, что они
обменялись каким-то тайным знаком, а он не может допустить, чтобы тут были
какие-то секреты.
Нет, господа хорошие. У вас не получится связать меня по
рукам, по ногам! Этого вам не видать, ни за что!
— Какое отношение Деламер имеет к отцу и этому бизнесу на
Борнео? — решительным голосом задал вопрос Джордж.
— По-моему, мы совершенно не касаемся твоего отца, Джордж. —
Юджиния постаралась, чтобы эти слова прозвучали дружелюбно. — Или
Борнео.
Однако Джордж не обращал внимания на жену. Он думал об отце, потом вспомнил
о Бекмане, потом о Брауне. Браун, Бекман и старик дома.
Нет, сэр, —
пообещал себе Джордж, — они меня не повяжут
.
— Я увидел тебя с мистером Таунсендом, Джини... — перешел в атаку
Джордж, — ...и я видел тебя с Брауном... и с Бекманом, — он хитро
посмотрел на нее, потом кивнул на Таунсенда и мрачным театральным шепотом
проквакал: — Я знаю все, от меня ничего не скроется! Не думайте, будто я не
знаю.
Но в представлявшейся им комедии было больше озлобленности, чем юмора. Его
слова сочились отчаянием, отчуждением и грустью.
— Не думай, не думай, Джини, будто я не знаю, — произнес
он. — Не думай, что я буду стоять сложа руки, пока какой-то... какое-то
ничтожество... какой-то неудачник... Это большой секрет, Джини... вещи,
которых тебе никогда не понять...
Внезапно Джордж повернулся к Таунсенду и обнял остолбеневшего собеседника за
плечи. — Эти мадамочки... а, Уилли, старина? Ну, да Бог с ними! Вот что
я скажу. Ты только посмотри на эту... Глаза? Пронзают, как кинжалы, только
дай маху!.. И своего не упустит... Вот так!.. Ты женат, Уилли?
— Нет, сэр. Не имел еще удовольствия жениться. Таунсенд смотрел, как
Джордж тискал Юджинию в объятиях. Он не сомневался, фирма
Далькотт и Ласт-
ров
будут им гордиться. Он, мелкая сошка, беседует, как с равным и на
совершенно отвлеченные темы, с мистером Джорджем Экстельмом из Филадельфии!
Старик Далькотт обязательно особо обратит на это внимание и похвалит его,
это уж наверняка.
— Не женат, Уилли? Ну?.. Плохо, это плохо... Джорджа продолжало
покачивать, как в полусне, потом он резко развернулся и почти сбил Юджинию с
ног. И тут же расплылся в улыбке:
— Ты это видишь, Уилл? Миленькая малютка, моя жена... И к тому же очень
любит танцевать. Ради танцев готова на все, верно, Джини? На все, что
угодно!
Джордж начал поглаживать жену по щеке, но его пальцы были такими жесткими и
злыми, что она невольно отпрянула от него, словно ее ударили.
— По-моему, Джордж, нам пора, — твердо произнесла она.
Не время
устраивать сцены, — сердито подумала она. — Но разве есть для
этого время. Никогда
.
— Пора, Джини... но вечер еще только начинается!.. И я еще не танцевал
с тобой...
Джордж сделал ударение на слове
я
и оперся на жену. От него несло
алкоголем, разогревшейся шерстью и прокисшим крахмалом манишки, и Юджиния,
сама не заметив этого, отстранилась от него.
Утратив опору, Джордж почувствовал, как комната неожиданно поплыла у него
под ногами. Духи, свечи, зелень и льняные скатерти, серебряные блюда с
апельсинами напомнили ему что-то такое, что он где-то уже видел, и он
всматривался в кружащуюся массу, стараясь припомнить, где же находится то
далекое место. Чуть-чуть пахло корицей и мускатным орехом от сотни кремовых
пирожных, и Джордж вдруг совершенно точно узнал, где он: он был очень
маленьким и очень балованным мальчиком, и его отправили наверх, на балкон
для музыкантов, и оттуда он смотрел, как в большом зале Линден-Лоджа его
отец с братьями медленно ходят вокруг огромной рождественской елки.
От этих воспоминаний у Джорджа сморщилось лицо.
— Придется отвозить маленькую леди домой, Уилл, — промямлил
он. — Хочет домой. А то бы я еще тут побыл... Ты же сам знаешь... Мне
это все нипочем! Дайте мне вечеринку, и я вам покажу, что такое Джордж
Экстельм, вот тебе крест!.. Не делай этого, Уилл... Я тебя заверяю... Не
женись... Хомут на всю жизнь!
Джордж снова начал играть, выпучил глаза, затряс головой, представляя, какую
страшную утрату означает женитьба. Свой монолог он закончил сияющей улыбкой,
уставившись на обнаженные плечи Юджинии, как будто начисто позабыл про нее.
Его внимание привлекло ожерелье на ее шее.
— Рубины?.. — наконец протянул он.
— Джордж!
Юджиния поняла, что его уже не урезонишь.
— Джордж! — повторила она.
На миг ей захотелось выпрыгнуть из своей кожи. Она стала бы тогда свободной,
серебристой, длинненькой рыбкой, пронесшейся по воздуху через зал. Она
сделалась бы невидимой. Она бы спаслась.
— Джордж, — проговорила Юджиния. — Дорогой. Нам пора идти.
Но Юджинии не пришлось вести долгую борьбу, пока она стояла с уцепившимся за
нее мужем, думая, что ей теперь делать. На ее счастье появился губернатор.
— Так вот где вы пропадаете, мистер Экстельм!
Его голос раскатился по всему залу. С таким же успехом он мог бы сказать:
Какой чудесный день
,
Какой прекрасный вид
или
Какой замечательный
обед
. Губернатор был опытнейшим политиком.
— Ах, миссис Экстельм, — продолжил он. — Я вижу, ваш муж
наконец нашел вас. — Даже эти слова были всего-навсего дежурной
светской фразой. — Ну, вот и хорошо... вечер поздний... Мне кажется, мы
все устали... А вы оба, должно быть, особенно. Столько новых лиц!..
Он кивнул своим помощникам, они встали по обе стороны обмякшего Джорджа,
потом губернатор взял Джорджа под руку и так, как будто они заняты
интереснейшим разговором, провел его через зал.
Юджиния обрадовалась, что не успела как следует подумать. Она шла за
образовавшейся процессией, раскланиваясь на прощание и всем своим видом
показывая, как она сожалеет, что приходится уходить, одновременно давая
понять Дюплесси, Бекману, Уитни и наконец лейтенанту Брауну, что нужно
возвращаться на яхту.
В общем, — сказала она себе, — все совсем не так трудно. Я была
рождена для того, чтобы проделывать все это, для этого были воспитаны моя
мать, моя бабушка, тетушки, таковы вековые устои всей нашей семейной линии
.
Альседо
мирно стоял на якоре, когда к пристани подкатили экипажи и
высадили своих пассажиров. Бекман, Браун, Уитни, доктор с женой, Джордж (при
известной поддержке) и Юджиния спокойно взошли на тускло освещенный корабль.
После торопливых пожеланий доброй ночи и скороговорки
чудесный вечер —
чудесная ночь
на корабле снова все затихло, и он снова оказался во власти
матросов, которые несли вахту, наблюдая за небом Мадейры и офицерами на
капитанском мостике.
Ничего больше не было сказано. Ничего больше сказать было нельзя. Вернувшись
с приема, почетные гости улеглись в свои постели и скоро заснули, как дети,
все еще двигаясь в ритме запомнившегося танца, поднимаясь и падая, падая,
падая.
А в это время за много тысяч миль, в море Сулу, вблизи острова Таблас, в
восьми часах ходу до гавани Манилы, в каюте парохода компании
Пасифик и
Ориент
, следовавшего рейсом из залива Сан-Франциско очередной душный день,
страдал, задыхаясь от нехватки воздуха, достопочтенный Николас Пейн, отец
Юджинии.
Однако этот день отличался от всех предыдущих. Судну предстояло провести в
море последнюю ночь перед заходом в порт. Завтра длительный
транстихоокеанский переход закончится. Завтра они должны прибыть на
Филиппинские острова. Пейн решил использовать оставшиеся часы с пользой для
дела. Он стал запаковывать в ящик свои любимые книги.
Риджуэй,
проклятый Риджуэй
, как называл достопочтенный Николас костлявого
страшилище-блондина, секретаря, которого прислал ему Турок Экстельм, уже
проглядел письма старика, его бумаги, с любовью перелистываемые им страницы
Лондон таймс
и клочки, на которых достопочтенный Николас одному ему
понятными закорючками делал для себя заметки.
Риджуэй,
проклятый Риджуэй
, потряхивая своими желтыми лохмами, почесал
безволосый подбородок и со всей наглостью, на какую только был способен,
предложил выкинуть за ненадобностью все эти пожелтевшие бумажки.
— ...не вижу проку хранить их, сэр, если хотите знать мое
мнение, — сказал он, благоухая одеколоном, которым не поскупился полить
себя.
Но достопочтенный Николас закричал тогда:
— Я не просил вас, щенок вы этакий! Мы не в Филадельфии. Оставьте меня
в покое!
И вот, — подумал Пейн, — я наконец-то один, в восхитительном,
самом благословенном одиночестве, с книгами, которые должны стать моей
поддержкой и опорой в ближайшие несколько месяцев палящей жары
.
Достопочтенный Николас с величайшим почтением взял в руки тоненький
сборничек Ричарда Хоуни
Морской цыган
. Он на мгновение задумался,
формулируя определение действительно одной из величайших мировых поэм:
Острова желаний
— вот куда они направляются... И все это благодаря щедротам
мистера Мартина Экстельма Старшего,
Турка
.
—
Острова желаний
, — произнес вслух достопочтенный Николас и
положил книгу в ящик рядом с экземпляром
Размышлений
Марка Аврелия.
Завтра не будет времени, — подумал он, — предстоит встреча с
помощником губернатора Тафта и вообще... нужно будет привести себя в
порядок... Предстоит обосноваться на новом месте... Хорошо снова оказаться в
упряжке
, — решил Пейн, обводя глазами кавардак, царивший в каюте.
Да, но куда подевалась эта маленькая записка Мартину Экстельму? —
вспомнил он. — Куда я мог ее?..
Пейн заглянул в ящик, потом поглядел на крышку комода, поискал на по-
солдатски заправленной, безликой постели.
Уж эти мне малайцы или
филиппинцы, — с теплом подумал он. — Стоит их только научить, они
всегда, как охотничья собака, всегда готовы выполнять приказ... Куропатка в
ягдташе или хорошо заправленная постель... В общем, никакой разницы... По
существу... Стой, стой, стой, я ведь не об этом...
— Пейн медленно вернулся
к настоящему.
— Риджуэй! — внезапно заорал он. — Риджуэй! Риджуэй, мне
нужно...
Но за дверью ничто не нарушило тишины, никто не спешил откликнуться на его
крик; Пейн послушал минуту, две, пять.
— Черт, — произнес он с усталым вздохом. — Нужно научить
мальчишку хорошим манерам. Нужно показать ему, кто здесь босс. Мы же не в
Филадельфии.
С этими словами он перевернул весь ящик вверх дном, и его содержимое
рассыпалось по всему полу, а Пейн принялся перебирать вывалившиеся вещи,
чтобы найти то, значение чего он уже позабыл, ибо не годится, нет,
совершенно не годится, если заметят, что он рассеянный или несобранный
человек.
ГЛАВА 7
Юджинии снилось, что она едет в четырехколесной повозке, на сиденье на
высоких пружинах, повозка трясется и стонет на разболтанных деревянных
колесах, а со всех сторон пылают пожары: горят дома, горят амбары, горят
сараи, тростниковые и соломенные крыши, и стога сухого сена вспыхивают от
искр и охватываются языками пламени.
Она знала, что это чума, они бегут от чумы, она с детьми спасается из
горящего города, а кругом глухая ночь. Она не знала, какой это год: тысяча
триста какой-то, тысяча четыреста какой-то. А место? Она не помнила:
Дрезден? Тулон? Э-ла-Шапелье? Впрочем, место не играет роли.
— Колечко вокруг розовой... — задыхаясь, запела она, —
...пепел., пепел, мы все опали...
Розовые кольца на беленьких тельцах ее детей: 1412 год. Одна тысяча
четыреста двенадцатый год от рождества Христова.
Одно время повозкой управлял возница, угрюмый крестьянин с широкой,
пропотевшей спиной, который все время молчал, а только так широко расставил
ноги в тяжелых башмаках на планке для ног, что Юджинии некуда было поставить
свои ноги. Тело возницы было распаренным, горячим и пахло паленой шкурой и
волосами. Он ругал дряхлую клячу, и у него дрожали, как от рыданий, плечи.
Дети лежали кое-как в повозке, укрытые черным бархатным плащом. Уложив их,
Юджиния прикрыла их грязной соломой, чтобы никто не разглядел дорогого плаща
или подбитого горностаем капюшона. Набрасывая на детей солому, она страшно
боялась, что их выдаст капюшон, потому что могут позариться на мех. Будет ли
он виден? Не найдут ли детей? После того как прошло, по ее расчетам,
довольно много времени, часы, а не секунды, она решила не прятать капюшона —
эту последнюю память об ее прошлой жизни. Она погладила три маленькие
головки и сказала:
Я люблю вас. Лежите тихо-тихо
.
И они поехали.
Юджиния вся была в черном. Она видела себя очень отчетливо, как будто часть
ее сидела на дереве и оттуда смотрела на происходящее. С ног до головы она
была укутана в вонючую грязную мешковину. Возможно, она была мужчиной, а
может быть, женщиной, призраком или самой смертью. Юджиния покрепче
обхватила себя руками и уставилась на башмаки возницы. Это были отличные
башмаки из телячьей кожи, зеленые, с длинными красными языками. Она
подумала: откуда у него такие башмаки?
Потом возница пропал, и Юджиния сама стегала измученную лошадь. Они мчались
по булыжникам, и на них кричали грабители, врывавшиеся через дымящиеся двери
в обгоревшие дома.
Грабители были женщинами, или мужчинами, или детьми, или всеми одновременно,
и все они были исчадием зла, какого Юджиния в жизни не видела. Когда они
кидались в огонь, взметались их волосы и одежды, они орали друг на друга и
размахивали похожими на крылья летучих мышей руками; наклонив голову набок,
они кричали на лошадь и на Юджинию. Слова падали из сгустившегося воздуха,
как пепел и сажа, но это все-таки были слова. С каждым отпущенным в ее адрес
ругательством Юджиния с детьми оказывалась все дальше и дальше от города, от
дома.
Лошадь споткнулась, но тут же выправилась. Оглобли хлопнули ее по ребрам, ее
бока покрывали гноящиеся язвы, кровоточащие раны, натертые упряжью или
нанесенные кнутом, но у Юджинии не было никакой жалости к лошади. Она
хлестала ее вожжами и грубо ругалась, как перед этим возница. А ее дети? Они
спят? Плачут? Прижались головками друг к другу под плащом? Да живы ли они?
Юджиния с детьми подъезжают все ближе и ближе, воздух становится свежее,
расступаются горящие дома. Замелькали поля, потом леса. Они въехали в лес,
прохладный и влажный, пахнущий сосновой корой, безопасностью и безмерным
покоем, и Юджиния подумала:
О, скоро мы будем там
.
Внезапно с деревьев посыпались люди, они полились с сучковатых ветвей, как
гадкая рвота, как ядовито-зеленая желчь. На головах у них были капюшоны, в
руках факелы, они окружили повозку. Юджинию сбросили на землю, детей
швырнули на мягкий мох, легкую, хрупкую повозку перевернули. Зажатая
длинными оглоблями лошадь оказалась беспомощной и рухнула на свою слабую
старую спину, продолжая передвигать в воздухе слабыми ногами, словно еще
несколько шагов, всего несколько шагов, и она будет в безопасности.
Повозку подожгли. Языки пламени лизнули сиденье возницы, потом пол, потом,
задержавшись, как бы раздумывая, с чего начать в первую очередь, они
испробовали, старое ли это дерево, вкусное ли, и проревели решение. Скоро
огонь поглотил перевернутую повозку целиком, а потом одним прыжком
перекинулся на лежащую на спине лошадь. Первой загорелась шерсть у копыт, а
потом сами копыта. На фоне черных небес они вспыхнули, как факелы чистого
огня.
Юджиния проснулась, посмотрела на свою каюту, на занавески, мешавшие раннему
свету проникнуть в нее, и на белые обводы, которыми солнце окружило каждую
из них. Солнце хотело попасть в комнату, оно не собиралось позволить чему-то
несущественному, вроде куска мат
...Закладка в соц.сетях
