Жанр: Любовные романы
Ветер перемен
...презрение к такого рода глупым занятиям. Он качался в дверях, но в комнату
не входил.
— Ты что, Поль, пришел посмотреть, как гранд-дамы готовятся к
балу? — Лиззи не удостоила брата взглядом. — Мама, у него опять на
лице это выражение
У, девчонки
, — пожаловалась она, открывая флакон с
духами, потом поднесла пробку к носу, закрыла глаза и унеслась в какие-то
далекие-далекие царства, где все смотрят только на нее, ее платье самое
красивое, а ее молодой человек самый красивый, самый галантный и самый
храбрый.
— Девчонки! — с пренебрежением произнес Поль и обвел комнату
взглядом, ни на ком специально не остановившись. — Девчонки и балы.
Девчонки
, которых он имел в виду, снисходительно посмотрели на него, а
потом друг на друга. Джинкс сделала это, подражая Лиззи, а Лиззи — подражая
матери, и посмотрев на двух своих таких разных дочек, Юджиния почувствовала
себя счастливейшей в мире женщиной.
— Я разговаривал с лейтенантом Брауном, — объявил Поль тоном,
подразумевающим, что такая беседа между мужчинами куда важнее, нежели
пустяковая возня, которая здесь происходила. — Он рассказывал мне про
пиратов в Южно-Китайском море. Ведь вы же знаете, мы туда плывем.
Увидев, что самая важная сообщенная им информация не произвела впечатления,
Поль со всей надменностью, на которую был способен, проговорил:
— Я спускался в трюм и помогал ему осматривать те огромные ящики.
Знаете, которые принадлежат папе.
Поль перестал раскачиваться и вошел в комнату. То, что сестры смотрели на
него свысока, выводило его из себя, и он, не обращая внимания на
предупреждающие взгляды сестер, с вызовом смотрел на них.
— Ведь вы же сами любите слушать его рассказы, — не унимался он.
В комнате на миг стало тихо-тихо. Только Прю и Олив, занятые своим делом, не
чувствовали надвигающейся грозы. Юджиния со всех сторон в булавках, которые
они навтыкали в ее платье, не могла двинуться и поэтому негромко отозвалась:
— Мне известно, что тебе нравится слушать эти рассказы, Поль, но мне
кажется, что папу обижает, что ты так много времени проводишь с лейтенантом
Брауном. По-моему, папа сам с удовольствием рассказывал бы тебе истории.
— Но он всегда занят!
Вот этого Юджинии хотелось слышать меньше всего. Это всколыхнуло все ее
сомнения относительно своего замужества, о себе и своих усилиях создать
семью, но мысли эти были мимолетными, и она быстро прогнала их. Но вместе с
ними улетучилось и сочувствие к сыну, осталось одно только раздражение. Это
чувство невозможно было объяснить, но это ничего не меняло.
Стараясь не повышать голоса и оставаться понимающей его мудрой матерью,
Юджиния проговорила:
— Да, дорогой, я знаю. Но у папы так много дел сейчас. Ты не должен...
Она заколебалась, не будучи уверенной, что сказать дальше или что,
собственно, не должен делать Поль.
Почему я прикрываю этого человека? Зачем
мы притворяемся?
Но эти слова были похоронены так же быстро, как появились.
— Ты не должен беспокоить лейтенанта Брауна, Поль. Его назначили на наш
корабль очень важные люди, и я уверена, что ему нужно делать свою работу.
Ей показалось, что она нашла выход из положения и все очень хорошо
объяснила. Юджиния была довольна. Она снова обратила все свое внимание на
платье.
— О, Олив, как чудесно! Вы обе самые изобретательные леди, каких я
знаю. Теперь я определенно буду царицей бала.
— Да ему вообще нечего делать мама! — не отступал Поль. — Он
просто сидит и смотрит на эти ящики. Ну, на те, с папиными машинами. Какая
же это важная работа? Смотреть на ящики! И он любит рассказывать нам
истории. Где только он ни был! Он знает много такого, что папа...
Не будь таким назойливым, Поль! — громко и резко прервала его Юджиния,
несмотря на присутствие Олив и Прю и неукоснительно соблюдаемое правило
никогда не выяснять отношений при слугах. Ты же знаешь, мы с папой
собираемся на очень важный прием сегодня вечером. Давай обсудим этот вопрос
в другой...
— Ты не понимаешь, мама! — вспыхнул Поль. — Только потому,
что я...
— Поль! — Юджиния резко повернулась, выдернув подол платья из рук
опешившей Олив, но сумела удержать вырывавшуюся тираду на самом кончике
языка.
Что я делаю? — подумала она. — Какое это имеет значение?
Она стала говорить снова, неторопливо, тщательно выбирая слова. Этот голос
настораживал детей. Когда мама говорит таким тоном, то лучше не устраивать
препирательства, думать, что ты делаешь, потому что мама по-настоящему вышла
из себя.
— Папа просил тебя не ходить к лейтенанту Брауну. Я уверена, ты будешь
послушным мальчиком и послушаешься папу.
Юджиния повернулась обратно к Олив и Прю. У нее дрожали руки, она
задыхалась, ей показалось, что она взбегает на гору. Вокруг ни деревьев, ни
кустарников, ни птиц, озимая пшеница пожухла, над головой серо-свинцовое
небо. Она бежит, спотыкается, почти падает. Поразительно, как ей хочется
добежать до вершины.
— А почему бы не попробовать приколоть этот бриллиантовый браслет на
рюши? — предложила она Прю, и на этом все закончилось.
Поль видел, какие самодовольные физиономии у сестер. Спрятавшись за спину
матери, он показал этим несчастным трусихам язык, но они только
переглянулись, покачали головами, по-женски изобразили ужас и снова
принялись играть в гранд-дам. Джинкс вытащила из материнской шкатулки
браслет, а Лиззи попробовала еще одни духи. Поль оказался забытым,
уничтоженным, низведенным до положения нижайшего из нижайших.
Глупые девчонки
, — думал Поль. Ему хотелось подбежать к ним и дернуть
за волосы. Это бы их проучило. Они всегда берут над ним верх, перевирают его
слова, выставляют ребенком. Это же несправедливо!
Ну ладно, он им покажет. Если понадобится, он проберется в трюм... Он
сделается... Как это называется? Вчера Прю читала... сорвиголова... Он будет
сорвиголовой! Поль уставился в пол, страдая, но радуясь своей мечте, а
подготовка к балу шла своим чередом.
Дети собрались у поручней как раз в тот момент, когда стало заходить солнце.
Внизу на причале их родители, кузен Уитни, супруги Дюплесси, лейтенант Браун
и мистер Бекман готовились к отъезду на губернаторский бал. Их ждали два
экипажа: кабриолет для двух почетных гостей и запряженная четверкой лошадей
коляска для остальных. Лошади били блестящими копытами в деревянный настил
причала. Этот звук приятно напоминал детям о конюшнях у них дома. Одна
лошадь заржала и звякнула уздой, потом другая фыркнула и дернула кабриолет.
Кожаная упряжь скрипнула, и это внезапно напомнило о Рождестве в Линден-
Лодже, о санных колокольчиках и катаниях в санях по снегу.
Когда мама с папой наконец устроились, бальное платье было укрыто пледом, а
папин фрак аккуратно расправлен и цилиндр водружен на его голову, Лиззи
сказала:
— Папа с мамой похожи на сказочных принца и принцессу.
Лиззи произнесла эти слова мечтательным голосом, совсем позабыв, что она
светская дама.
— Это точно, — согласилась с ней Джинкс. Она положила подбородок
на перила и наблюдала за красочным спектаклем. Перила были холодными и
гладкими, как мороженое с крыжовником, и Джинкс захотелось персикового
мороженого, которое делают дома на кухне, вспомнились кухня, насос, соль на
полке и котенок, который однажды упал в остатки молока.
— Вот вырасту, и у меня будет револьвер, и я буду, как лейтенант
Браун, — заявил Поль. Он не забыл, как жестоко обошлись с ним сестры,
его не купишь льстивыми уговорами. Волшебные принцессы! Дуры! — И у
меня будет военная форма.
— Тише ты, Поль, ты опять накликаешь беду на наши головы, —
сердито остановила его Лиззи, и малыш замолчал, затаив обиду и придумывая
страшную месть, но потом заметил, как на причале что-то блеснуло, и ему в
голову пришла мысль, что это горшки с золотом. Они были запрятаны под
заплесневелой дубовой доской, и он, Поль, найдет их. И никому не даст. Даже
никому не расскажет!
Сразу была забыта ничтожность его сестер, и он спокойно стоял рядом с ними.
Дети смотрели, как за горами багровело небо, как все темнее и темнее
становились горы, пока не стали чернее туши и бесформенными, как
уголь, — они стали похожи на мрачный-премрачный лес на фоне огненного
неба.
Губернаторский бал в честь мистера и миссис Экстельм был великолепен. Если
только возможно переплюнуть новых богатеев из Филадельфии, Нью-Йорка или
Ньюпорта, бал на острове Мадейра, который был дан 10 августа 1903 года,
сделал это. Можно было подумать, что эта зеленая точечка, лежащая невдалеке
от берегов Португалии, решила организовать соревнование и произвести
впечатление на своих новых и более состоятельных родственников прежним
богатством и историей.
Глупо, — вещали потускневшие величественные здания. — Глупо
ведете себя, выскочки. Не просчитайтесь. В один день мира не завоюешь. Вы
должны учиться на нашем примере
. Залитые светом широко распахнутые двери и
окна скрипели и пели на все голоса, пока вельможный остров, чиновники,
иностранная аристократия и торговые представители выходили из вереницы
блестящих экипажей. Со стороны покрытого гравием подъезда и усыпанных
галькой дорожек комнаты звучали, как матроны, сплетничающие, прикрывшись
веером. Громче раздавалась музыка, танцевальные мелодии разносились все
дальше, но настойчивый говор матрон брал свое.
В главном здании бальный зал был задрапирован тяжелыми гирляндами зелени с
вплетенными в нее розами. Некоторые розы были еще в бутонах, другие
распустились и сделались круглыми, и их изобилие, приумножалось повторением
на бесконечном ряду серебряных кубков, бокалов, хрустальной в серебре
посуде, канделябрах, кувшинах с глубокой резьбой по хрусталю. Серебро и
позолота, серебро и золото, свет свечей и цветы, цветы, цветы. Красные и
розоватые, оранжевые и лимонно-желтые, и все вообразимые цвета зелени: оливково-
зеленая, лесная зелень, бледная, как выпавший снег, зелень. Буйные цвета
поднимались до самых стропил потолка, устремлялись к вырезанным на них богам
и богиням, разметавшимся по верху в самом фантастическом беспорядке, а потом
спускались вниз, проникая во все щели всех гостеприимно открытых дверей под
арками.
Слышались виолончели и скрипки, а откуда-то изнутри — мандолина. Тут и там
нависали балдахины из пальмовых и фиговых ветвей, стояли лампы с бархатными
и перламутровыми абажурами, фонари с увеличительными стеклами в рамках,
строгих, как церковные шпили. Вся стена одной комнаты была сплошные зеркала.
И комната повторялась во все стороны сто, тысячу раз: кружева, атлас, тафта,
тюль; розовато-лиловые, светло-вишневые, светло-серо-зеленые и слоновой
кости тона; алмазные булавки, причудливые серые жемчуга; напудренные щеки,
напомаженные волосы и бессчетные слои налакированных кудрей. Можно было
подумать, что сюда, в это место и в данный момент, собрались все мало-
мальски имеющие значение в мире, чтобы потанцевать перед американцами.
— Какая красота! — пробормотала Юджиния. — Это так красиво!
Она сидела у столика рядом с танцевальной площадкой и посматривала на другую
сторону комнаты — на своего кузена Уитни. Он был с семьей Джеффрисов, и хотя
Юджиния видела, как он старался со всем вниманием слушать посла и согласно
кивать, она понимала, что ее кузен хотел произвести впечатление на молодую
леди Марину.
А она красивая девушка
, — отметила Юджиния. Во время прогулки в горы
эта семья была так мила. Там-то все и началось по пути в деревню Чопина.
Юджиния жалела, что не слышит их разговора. Посол говорил и качал головой,
вид у него был задумчивый и серьезный, жена его наклонила голову в знак
супружеской солидарности. Потом Уитни глупо, с какими-то стеклянными глазами
улыбнулся и попытался незаметно посмотреть в сторону леди Марины, своей
новоявленной любви. Юджиния закрыла глаза и стала слушать музыку.
А что плохого в том, если у кузена появится на Мадейре романтическая
привязанность? — подумала она. — Не такое уж плохое для него
место, чтобы на этом остановиться. Во всяком случае, гораздо лучше, чем
Филадельфия. Единственное, что нас привязывает, — это отсутствие
воображения
— кажется, так говорил Марк Аврелий, — внезапно вспомнила
она латинские цитаты. Юджиния открыла глаза и уставилась на шандал. —
Не может быть, чтобы я забыла эти Размышления
, — сказала она
себе. — Я слышала их почти каждый день своей жизни.
Либо ты останешься жить здесь...
Как это точно переводится?.. Либо ты
останешься жить здесь, в местах, к обычаям которых ты достаточно привык
теперь, либо переберешься в другие места, что ты волен сделать по
собственному выбору, либо ты умрешь...
Юджиния улыбнулась. Как это кратко! Что ты волен сделать по собственному
выбору
.
Юджиния смотрела на браваду Уита и застенчивые взоры девушки и улыбалась еще
шире. А почему нет? — подумала она. — Почему нет? Семья
Джеффрисов милая, у них хорошие связи; посол умен. Он ведь был так
внимателен ко мне во время прогулки. Конечно же, это говорит о его
достоинствах!
— Приятный прием, миссис Экстельм. Юджиния не осознала, что она не
одна. Она совсем забыла на какой-то момент, что, увы, не невидимка. Она
стремительно выпрямилась, как только снова очутилась на земле.
— Лейтенант Браун! — удивилась она. — Вы меня напугали.
У нее зарделись щеки, и она с ужасом уставилась в пол. Этого еще не
хватало, — подумала Юджиния, — веду себя, словно ученица школы
мисс Холл для благородных девиц
. Юджиния стиснула руки в длинных перчатках
и стала рассматривать кончики пальцев.
— Кажется, я застал вас за каким-то преступным замыслом, миссис
Экстельм.
Совершенно неожиданно Браун заговорил совсем по-иному: взвешенно, зрело,
совершенно так, как разговаривают мужчины, с которыми она только что
танцевала, и Юджиния посмотрела на него, чтобы увидеть, заметна ли эта
перемена внешне. Возможно, это его парадная форма, — сказала она
себе, — или обстановка в комнате, или опять это мое воображение, только
и всего
.
— Ничего подобного! — Юджиния сделала попытку вернуть себе легкий
светский тон. — Я здесь размечталась, и очень серьезно, не составят ли
Марина Джеффрис и мой кузен партию. Вот видите, как мы, старые леди,
проводим время!
Юджиния старалась не смотреть в ясные голубые глаза Брауна и не видеть его
открытой улыбки. Старая леди, — подумала Юджиния, — это я-то так
называю себя?
— И потом я не знала, что за мной наблюдают. Я думала, что я одна в
этом маленьком уголочке.
Юджиния боялась еще раз посмотреть Брауну в лицо и разглядывала комнату,
будто это было самое замечательное место на Земле.
— Ну что же, не буду мешать, — тихо проговорил Браун, но уходить
не собирался.
— Прелестный бал, правда? — наконец выдавила из себя
Юджиния. — Надеюсь, вы не очень скучаете. Нам бы следовало найти вам
молодую леди, вроде той, что нашел себе Уитни.
После этого оба замолчали. Музыка продолжала играть, и бал продолжался,
танцы были в полном разгаре, а Браун проклинал свою парадную форму, белые
перчатки и внутренний голос, который позвал его через весь бальный зал.
Юджиния же повторяла:
Старая леди — это так я вижу себя? Это я?
Ей стало
казаться, что бальное платье теснит, плечи чересчур оголены, а
драгоценности, которыми обвешаны ее горло, уши, руки и пальцы, такие
тяжелые, что могут пустить ко дну целый корабль.
—
Что ты волен сделать по собственному выбору...
— не задумываясь,
пробормотала Юджиния.
— Что вы сказали? — переспросил Браун, радуясь тому, что их беседа
возобновилась, и он услышал ее голос, пусть даже что-то неразборчивое.
— Что, лейтенант? — столь же поспешно ответила Юджиния. Она не
заметила, что произнесла эту фразу вслух, смущенно посмотрела на него,
изобразила улыбку и решила, что так неловко она себя еще ни разу в жизни не
чувствовала.
— Вы что-то говорили? — спросил лейтенант Браун, он никак не мог
определить, не издевается ли над ним Юджиния, но лучше было говорить, чем
молчать.
— Я что-то говорила? — повторила за ним Юджиния.
Хуже, и хуже, и
хуже
, — сказала она себе.
— Выборы? — подсказал Браун. — Вы сказали что-то о свободных
выборах.
Он понял, что влип. В политике он не понимал ровным счетом ничего. С
непринужденностью, которой не осознавал, он положил руки в белых перчатках
на спинку стула, а Юджиния в это время растерянно бормотала:
— Наверное, я опять разговаривала во сне. Однако сказанные слова
оказались еще хуже, и Юджиния с отчаянием старалась поправить дело.
— Со всеми, по-моему, бывает... или говорят, не думая, я бы сказала...
В общем-то, я думала о Марке Аврелии, — поправилась Юджиния, но фраза
получилась такой же пустой, как пыль.
С таким же успехом я могла бы
заговорить о дамских прическах, — подумала она, — или клумбах
пионов, или о том, как выучить горничную для второго этажа со спальнями
.
— Он был стоик... По-моему, римский император. Или военачальник...
Начатая ею маленькая речь стала иссякать, в ушах Юджинии она звучала
дидактичной, заумной, прямолинейной.
— А может быть, всеми тремя сразу... Я забыла. Во всяком случае, это
просто старые слова, которые любил повторять мой отец... Не стоит об этом и
говорить... лейтенант...
Юджиния остановилась и выдавила из себя еще одну улыбку.
Наконец-то
безопасная почва, — сказала она себе. — Слава тебе, Господи! О,
слава тебе, Господи!
Очаровательная жена, хорошая мать, приятная хозяйка
дома, благодарная гостья. Юджиния запрокинула голову и как только могла
теплее сказала:
— Но, лейтенант, вы пришли пригласить меня на обязательный танец?
— Нет, мэм, я пришел просить вас оказать великую честь и подарить мне
этот танец, — ответил Браун, и произнес он это таким тихим и сердечным
голосом, что Юджиния окончательно потерялась. Она не находила слов, которые
наполнились бы смыслом. Потом исчезла комната, исчез оркестр, и ночной
воздух остановил свое движение.
Джордж не замечал, в каком возбужденном состоянии находится его жена. Он
только заметил, как лейтенант Браун пересек бальный зал и пригласил ее на
танец.
Отлично, — сказал себе Джордж, — у паренька хорошие
манеры, чего бы там ни говорил Бекман. В конце концов, это ведь манеры
делают человека
.
Джордж вернулся к беседе с губернатором:
— По-моему, вы спрашивали меня, сэр, как относится к договору Хея — Буно-
Варилья мой отец? Как вам известно, государственный секретарь Хей — близкий
друг нашей семьи. Даже больше, государственный секретарь Хей сам... —
Джордж остановился.
Незачем выпускать эту кошку из мешка
, — подумал
он.
Возникла недолгая, но неловкая пауза, и Джордж с губернатором и Огденом
Бекманом придвинулись к столу с пуншем. Увидев огромный серебряный сосуд для
пунша, Джордж подумал, что более великолепной штуки он в жизни не видел. Он
был сделан в форме маленького замка с зубчатыми стенами и шпилями. Джордж
заметил про себя, что нужно будет заказать такой.
— Да, секретарь Хей. Исключительно интересная дилемма, этот
договор, — заметил губернатор. — Перед вашим довольно неожиданным
приездом, мистер Экстельм, мы, эти джентльмены и я, — губернатор указал
на группу людей, стоявших неподалеку, — обсуждали эту проблему с
поверенным в делах Колумбии.
— Ах да, поверенный в делах... — повторил Джордж. Он пытался
вспомнить, где слышал этот титул. — М-м-м-м, да, — протянул он, не
зная, что сказать.
Огдена Бекмана, стоявшего между Джорджем и губернатором, перестало
интересовать неторопливое и занудливое развитие беседы. Соединенные Штаты
Америки, и договор с Колумбией, и этот поверенный в делах — ничего более
смешного нельзя было придумать для обсуждения в Богом забытой заводи вроде
Мадейры. Времена величия Португалии канули в Лету, и навсегда. Теперь это
всего лишь сонное королевство, населенное суеверными рыбаками. Что делают
Соединенные Штаты в Южной Америке и Панаме — не их дело. Португалия ничего
не может выгадать от использования проложенного канала.
Глазами Бекман следил за Юджинией и Брауном, кружившимися по залу в вальсе.
Возможно, Джордж и не заметил, какое лицо было у его жены, когда она
поднялась для танца, но Бекман видел все. От увиденного он пришел в
неописуемую ярость, как будто получил запрещенный удар под ложечку, и ему
пришлось предпринять усилие, чтобы остаться самим собой. Мысленно он
нарисовал себе картину, как идет через зал и со всего размаху бьет в эту
нахальную квадратную рожу. Но сдержанность была отличительной чертой
Бекмана. Он стоял и наблюдал за тем, как Юджиния танцевала все раскованнее,
и в его голове зрел план.
Да, — сказал он себе. — Да, да,
правильно. Возможно, это даже очень хорошо. Возможно, именно этого-то мне и
не хватало
.
А в это время Джордж весело хохотал, он снова оказался в своей тарелке.
Политика никогда не была его сильной стороной, вот шутки, розыгрыши,
непочтительные анекдоты — это его стихия.
— Ну, я не думаю, чтобы отец стал ломать голову над какими-то
двумястами пятьюдесятью тысячами долларов... — заливался Джордж. —
Десять миллионов — это другое дело, тут он начал шевелиться. Что он сказал,
Огден? Ты же был там во время знаменитой... ну, этой знаменитой тирады...
Там был еще Морган... помнишь?..
Джордж повернулся к Бекману.
— Я совершенно ничего не помню, Джордж, — холодно возразил
Бекман. — Мне не приходилось слышать, чтобы твой отец выразился
неблагоразумно.
Джордж закусил удила.
— Неблагоразумно! — загоготал он. — Этому-то пирату Моргану?
Неблагоразумно! Да я сам помню! В общем, губернатор, он сказал что-то вроде
того, что эта куча шимпанзе не стоит десяти миллионов... Не представляю, как
он предполагал заполучить целую провинцию другим способом... Наверное,
силой. Как, по-твоему, Огден?
Джордж победно улыбнулся смотревшему на него с каменным лицом Бекману и
повернулся к губернатору.
Только подумать, — вертелось в голове у Джорджа. — Маленький
Джордж Экстельм... Передо мной заискивают, как перед монархом! Всему, что я
ни скажу или ни сделаю, согласно кивают, всем восхищаются. И к тому же, как
легко мне удалось поставить на место Бекмана!
Джордж отдал свой стакан из-
под пунша стоявшему рядом наготове официанту.
— Мне кажется, Джордж, — проговорил ледяным тоном Бекман, —
та фраза, которая тебе так понравилась, может иметь здесь весьма
нежелательные последствия. Мадейра, насколько я слышал в последний раз, все
еще часть Португалии.
— Тебе что, не нравится, что я говорю о пунше? А, ты имеешь в виду
шимпанзе
! — Джордж покачал головой, чтобы подчеркнуть, что обижаться
кому-нибудь было бы совершенно глупо, и, подхватив только что наполненный
стакан, залпом опрокинул. — Мы же говорили о Панаме и Колумбии...
Причем здесь Португалия?
— Да, Джордж, я это понял. Но когда ты говоришь о народе...
Бекман кипел. Это нужно же, все гигантские усилия Турка могут пойти насмарку
из-за одного-единственного забулдыги. Если бы только мог, он бы с большим
удовольствием всадил нож в сердце этого фата.
Джордж отмахнулся от сделанного Бекманом замечания.
— Что вы на это скажете, губернатор? Бекман думает, будто мы говорим о
постройке канала через улицы Лиссабона, или Мадрида, или еще где-нибудь.
Он снова разразился хохотом, и все его тело содрогалось от гордости,
огромные бриллианты в запонках сверкали, а блестящее лицо и волосы сияли. Он
сильно смахивал на гладкого, лоснящегося, хорошо упитанного бобра,
обозревающего свои владения на залитой солнцем р
...Закладка в соц.сетях
