Жанр: Любовные романы
Танец богов
...h;
раньше и пары минут не проходило, чтобы они не начинали ругаться. А уж в
воспоминания они ударились вообще впервые с тех пор, как Александр уехал с
острова в Штаты. И Александр вдруг поймал себя на мысли, как остро ему
недоставало такого обычного общения с отцом. — Строгости мамочке всегда
не хватало, — добавил он.
Киракис покачал головой.
— Это уж точно. — Из его глаз хлынули слезы. Почему-то он не
стыдился плакать в присутствии сына. — Просто не представляю, что мне
теперь делать, — произнес он, всхлипывая. Как будто из меня душу
вынули. Пятьдесят лет мы прожили вместе, и теперь я просто не представляю,
как мне жить дальше.
Александра так и подмывало подойти к отцу, утешить, сказать хоть какие-то
ободряющие слова. Ему хотелось ликвидировать возникшую между ними пропасть,
однако, как и все эти годы, его удержала невидимая стена, возникшая между
ними за все последние годы; стена, ставшая вконец незыблемой после
трагического самоубийства юной швейцарской студентки в Женеве. Александр
попытался представить, а возможно ли вообще, что их отношения с отцом
потеплеют. Когда-то отец с сыном были довольно близки. У них были одни цели
— честолюбивые и высокие. Обоим хотелось, чтобы
Корпорация Киракиса
сделалась самой могущественной во всем мире. Мелина сказала, что отец ни за
что не лишит его наследства. Александр не был уверен, что она права.
Наконец, собравшись с духом, он шагнул вперед и легонько прикоснулся к
отцовской руке.
— Мы с тобой должны быть сейчас сильными, папа, — сказал
он. — Обязаны — ради мамы.
Киракис поднял голову и посмотрел на сына в упор. Затем медленно кивнул. Ему
тоже хотелось обнять сына, шепнуть на ухо ласковые слова, но и он не мог
заставить себя перейти разделявшую их глубокую пропасть. И все же, при одном
лишь взгляде на бездонные черные глаза сына, в которых отражалось сейчас
безысходное горе, Киракис понял: ему не придется в одиночку сносить эту
смертную муку.
Незадолго до рассвета Мелины Киракис не стало. Она отошла безмолвно, во сне.
Константин сидел с ней, держа её за руку и что-то нашептывал — до последнего
её вздоха, как будто Мелина могла его слышать. Хотя Киракис всегда
признавал, что не разделял ни веры, ни религиозных воззрений своей супруги,
он признался потом, что, войдя к ней в спальню посреди ночи, втихаря молил
Господа ниспослать чудо и спасти её.
Сжалься, Господи, — умолял
он. — Пощади ее!
. И все же в глубине души он понимал, что опоздал с
молитвами. Спасти Мелину не могло уже ничто. Даже чудо.
— В данном случае и Бог и медицина бессильны, — сказал Караманлис,
накрывая белоснежной простыней бледное лицо усопшей. — За последние
недели её сердце настолько ослабло, что уже не могло дальше биться. Оно
вконец износилось.
Киракис кивнул.
— А я вот так за всю жизнь и не сумел к этому привыкнуть, — со
вздохом признался он.
Караманлис сокрушенно развел руками.
— Мне кажется, что даже в предчувствии скорой кончины мы все-таки
никогда так и не сможем полностью к ней приготовиться, — сказал
он. — Хотя Мелина, на мой взгляд, готова к встрече с Всевышним.
Киракис метнул на него быстрый взгляд.
— Ты и в самом деле в это веришь?
— Да, — без малейшего колебания ответил доктор. — Тем более,
что и ты в немалой степени поспособствовал этому.
— Я? — озадаченно спросил Киракис.
— Мне удалось избавить её только от физических страданий, —
промолвил Караманлис. — А вот ты, мой друг, совершив поступок, которого
она так долго ждала, сумел её осчастливить.
— Каким образом? — недоуменно осведомился Киракис.
— Пока вы беседовали с Александром, Мелина рассказала мне, что ты
наконец пообещал ей
исправить содеянное зло
.
Киракис насторожился.
— Она объяснила тебе, что имела в виду? — сдержанно спросил он.
— Нет, — покачал головой Караманлис, укладывая сверкающие
инструменты в черный чемоданчик. — Но я могу высказать предположение.
Ни для кого не тайна, что в последнее время она была всерьез озабочена
твоими отношениями с Александром.
Киракис склонил голову.
— Да, — вздохнул он. — Это верно.
— Я рад, Константин, что ты сумел дать ей это обещание, — сказал
доктор. — Это для неё необычайно важно.
Киракис медленно подошел к окну, за которым расстилалась бескрайняя
бирюзовая гладь Эгейского моря и остановился в задумчивости.
— Ради неё я готов пообещать все, что угодно, — промолвил
он. — Но вот смогу ли я выполнить это обещание?
— Выполни — и в её душе навсегда поселится покой, — промолвил
Караманлис.
Киракис резко повернулся к нему.
— Но почему же это все-таки случилось? — спросил он. — Почему
так внезапно? Она так хорошо выглядела. Даже Александр это отметил...
— Трудно сказать, — пожал плечами доктор. — Возможно, в
глубине души Мелина сама чувствовала, что уже одной ногой стоит в могиле.
Тогда, призвав на помощь все силы, она и слетала в Нью-Йорк, чтобы в
последний раз встретить Рождество в кругу семьи. Я ведь категорически
запретил ей любые поездки.
— И ты считаешь, что именно полет в Нью-Йорк вконец доконал ее? —
глухо спросил Киракис.
— Да, вполне возможно.
— Я бы просил тебя не говорить это Александру, — тихо промолвил
Киракис. — Он и без того винит себя за то, что причинил Мелине столько
горя.
Караманлис понимающе закивал.
— Да, Мелина не хотела бы, чтобы он хоть сколько-то винил себя в
ускорении её кончины, — сказал он. Затем, немного помолчав, добавил: —
Но вообще, Константин, твой сын уже давно — совершенно взрослый. Пора бы
тебе к этому привыкнуть.
Киракис вздохнул, прежде чем ответить.
— Порой мне кажется, что это произошло слишком быстро. Я и глазом не
успел моргнуть, как мой сын вырос. — Он снова обратил свой взор к
морю. — А Мелина слишком многое держала у себя внутри, — продолжил
он, меняя тему. — И почему она никогда не делилась со мной тем, что её
мучило? Почему не призналась, что плохо себя чувствует?
— Она не хотела волновать тебя, — ответил Караманлис. — Как
не хотела, чтобы Александр знал, насколько тяжело ей далась поездка в Нью-
Йорк. Она рассказала, как испугался он, увидев её там столь неожиданно. Он
очень боялся, что столь долгий и утомительный перелет может ей всерьез
повредить. Поэтому Мелина и опасалась, как бы он не начал себя винить за то,
что в течение стольких лет сам не прилетал в Грецию, неизменно игнорируя все
её приглашения. Вот она и решила, что будет лучше, если она никому об этом
не расскажет.
— Мелина прекрасно понимала, что Александр по рукам и ногам повязан
всевозможными деловыми обязательствами, — сказал Киракис. — Ведь
она всю жизнь провела в кругу бизнесменов — отец, потом я, а теперь вот ещё
и Александр. Но она твердо решила, что должна встретить Рождество вместе с
ним. — Не в состоянии больше сдерживаться, он с силой ударил кулаком по
стене. — Господи, Перикл, если бы ты только знал, как тяжело час за
часом просиживать у постели любимого человека, с которым прожили всю жизнь,
и наблюдать, как он медленно умирает? Боже, какая это боль! Ну почему мы
такие беспомощные?
— Я знаю, — тихо сказал Караманлис. — Мне, в силу своей
профессии, не один раз приходилось это испытывать.
Потемневший от горя Киракис покачал головой и направился к двери.
— Я должен известить Александра, — сказал он. — Нужно его
подготовить. Нельзя, чтобы он вошел сюда и увидел... — Голос его
предательски оборвался.
— В спальне ты его не найдешь, — сказал Караманлис ему
вслед. — Час назад я видел его в твоем кабинете. Он заснул прямо в
кресле.
Киракис тяжело вздохнул.
— Бедняга, он так боялся уснуть. Все ждал, вдруг Мелина позовет его...
— В отчаянии махнув рукой, он не договорил и вышел в коридор.
Оставшись один, Караманлис присел за стол и начал выписывать свидетельство о
смерти. В душе его скребли кошки. Пока он не знал, кто из двоих тяжелее
воспримет смерть Мелины — отец или сын.
Александр проснулся в холодном поту. В первую минуту он не мог понять, где
находится. Затем, оглядевшись по сторонам, осознал, что находится дома, в
отцовском кабинете, и решил, что видел кошмарный сон, хотя и не понял, какой
именно. Однако уже в следующее мгновение сознание обожгло: это вовсе не сон!
Он и правда прилетел домой, потому что мама умирает! Александр выпрямился и
включил настольную лампу. Тело и шея ныли от усталости и неудобной позы. Где
отец? Видимо, пока ничего не случилось, иначе его бы разбудили...
В этот миг в кабинет вошел Киракис. Александр встал и направился ему
навстречу.
— Как мама? — спросил он.
Киракис покачал головой.
— Все кончено, Александр, — глухо промолвил он.
У Александра перехватило дыхание. Словно не в состоянии поверить в
услышанное, он потряс головой.
— Я... Она не мучилась? — спросил он наконец, потупившись.
— По словам Караманлиса — нет, — тихо ответил Киракис. — Он
сказал, что она отошла умиротворенная.
— И то хорошо, — пробормотал Александр. — Я так боялся, что
она будет страдать перед... — Он отвернулся, глядя в окно невидящим
взором. — Я рад, что он хоть здесь сумел ей помочь. Хотя бы на это наша
медицина способна... — голос его оборвался.
Киракис озабоченно посмотрел на сына. Он, разумеется, ожидал, что Александр
будет очень расстроен. Возможно, даже всплакнет. Или напротив — впадет в
буйство. Но на такое не рассчитывал — Александр казался растерянным, сбитым
с толку, потерявшим всякую ориентировку. Словно — внезапно ослеп. Киракис
протянул руку и потрепал сына за плечо.
— Ничего, Александр, — мягко произнес он. — Можешь плакать,
если хочешь. В такие минуты не надо стыдиться слез.
Но Александр вдруг протестующе замотал головой.
— Нет, — сдавленным голосом ответил он. — Слезами горю не
поможешь. И маму нам уже не вернуть. — Он стиснул край стола так, что
костяшки пальцев побелели.
Киракис вздохнул.
— Да, маму мы не вернем, — промолвил он. — Но и сдерживаться
не стоит. Нельзя загонять горе внутрь, Александр.
— Иначе я не могу, — выдавил Александр. Сняв со спинки ближайшего
стула серый замшевый пиджак, он облачился в него. — Извини, папа, но
сейчас я должен побыть один. Я, пожалуй, пойду прогуляюсь.
Киракис не стал останавливать сына, и лишь молча проводил его взглядом.
Торопясь уйти из кабинета, Александр едва не наскочил на внезапно
появившуюся на пороге Елену. Та, посторонившись, в свою очередь посмотрела
ему вслед, не зная, стоит ли что-нибудь говорить, после чего перевела взгляд
на Киракиса. Ее морщинистое лицо посерело от горя.
— Александр... Как он? — спросила она срывающимся голосом. —
Он хочет побыть один, — сухо ответил Киракис.
— По-моему, не стоит оставлять его одного, — встревоженно сказала
Елена. — На нем просто лица нет.
— Нет, Елена, так ему легче. Александр никогда не выражал своих чувств
открыто. Он способен дать им волю лишь тогда, когда уверен, что за ним никто
не наблюдает. — он немного помолчал. — Мой сын уже совсем взрослый
— никому не стоит это забывать, даже мне. Раз он сам так хочет. Вмешиваться
я не стану. Все-таки, вопреки тому, что он думает, я хорошо его понимаю. Не
говоря уж о том, что сейчас я тоже хочу побыть один.
— Седлай Касабланку, Никос! — раздраженно бросил Александр, войдя
в конюшню.
Молодой конюх преданно закивал.
— Да, сэр, мистер Киракис! Одну минуту! — И со всех ног кинулся
выполнять поручение.
Оставшись один, Александр принялся, нервно поколачивая себя хлыстом по ноге,
мерить шагами пол конюшни. Он никак не мог разобраться в своих чувствах. Не
мог понять, что с ним творится. Как будто внутри у него была заложена бомба
с часовым механизмом, готовая в любой миг взорваться. Он мысленно понукал
себя, убеждая, что, стоит только дать волю слезам и — все будет в порядке.
Но почему же тогда ему никак не удавалось заплакать? Почему вместо того,
чтобы испытывать безграничную скорбь и чувство потери, он чувствовал лишь
безотчетный гнев? Как будто мама, уйдя в мир иной, нарочно его бросила.
Почему? — вновь и вновь спрашивал себя Александр.
— Никос! — взревел он, теряя остатки терпения. — Никос!
Конюх появился в конце прохода, ведя под уздцы изумительной красоты кобылу
арабских кровей.
— Одну минуту, сэр! Сейчас я только седло на неё надену. И глазом не
моргнете, как...
— Нет! — рявкнул Александр. — Я так поскачу!
Легко вспрыгнув на Касабланку, он подхватил поводья и, пришпоривая кобылу
каблуками туфель, погнал её галопом так, словно за ним черти гнались.
Глава 8
Чудесным апрельским утром Мелину Киракис похоронили в саду виллы среди
цветов и античных мраморных изваяний, столь любимых ею при жизни. Хотя
Александр планировал сразу после похорон улететь в Нью-Йорк, отец уговорил
его задержаться на несколько дней, уверяя, что после такого потрясения
Александр ещё не готов к тому, чтобы сразу окунуться в работу. Киракис
понимал, что его сын просто рвался как можно скорее покинуть остров, но был
глубоко убежден, что делать этого ему не стоит.
И вот теперь, три дня спустя, Константин Киракис сидел за столом в своем
кабинете и смотрел на портрет Мелины, который висел над камином. Мелина, его
обожаемая Мелина — так она выглядела в день их свадьбы, в далеком 1926 году.
Господи, до чего она была прекрасна в свои восемнадцать! Ни до, ни после
Киракис так и не повстречал более красивой женщины. В привезенном из Парижа
белоснежном подвенечном платье под горло, шитым изысканными кружевами,
жемчугом и с длиннющим шлейфом — её отец настаивал на викторианском стиле —
Мелина казалась настоящей богиней. Пышные белокурые волосы были уложены на
затылке и увенчаны традиционной для греческой ортодоксальной церкви короной
из белых цветов. В ушах Киракиса до сих пор звучали слова, которые Мелина
нашептывала ему на ухо, пока они кружили с ней в танце во время приема.
— Коста, ты единственная моя любовь!
Единственная моя любовь!
Киракис мечтательно заулыбался. За пятьдесят с лишним лет, прожитых с
Мелиной, она не изменила ему ни разу — он это знал наверняка. Мелина скорее
умерла бы, чем позволила прикоснуться к себе другому мужчине.
Тогда Киракису казалось, что сильнее чем в день свадьбы любить свою жену
просто невозможно, но уже очень скоро он понял, что всю жизнь заблуждался.
Чем больше проходило времени, доставлявшего им не только радости, но и горе,
тем более крепли их отношения с Мелиной. Да, случались меж ними и размолвки,
порой даже серьезные, но всякий раз затем их любовь вспыхивала с новой
силой. Зло потом всегда забывалось, а вот добро оставалось с ними навсегда,
да и совместно пережитые тяготы и невзгоды, как оказывалось, только сближали
их. Мелина, размышлял сейчас Киракис, заметно повзрослела. Претерпела
превращение из вспыльчивой, избалованной, страстной, но сумасшедше верной
девушки, всегда мечтавшей о сказочных принцах и рыцарях в сверкающих
доспехах, в элегантную и знающую себе цену женщину, о внешности и
царственной осанке которой ходили легенды.
Да, matia mou, мы оба с тобой изменились, — думал он, глядя на
портрет. — Кто, увидев меня сейчас, вспомнит про сопливого и драчливого
мальчишку из Пирейских трущоб? Господи, ну как же мне теперь жить без тебя?
Как мне жить дальше, любовь моя?
В эту минуту в кабинет вошла Елена; в руках у неё был уставленный едой
поднос.
— Я знаю, сэр, что утро у вас выдалось нелегкое, — промолвила она,
ставя поднос на угол стола. — Вот и подумала: может, вы решите
перекусить прямо здесь?
— Да, Елена, спасибо, — рассеянно ответил Киракис, слегка сбитый с
толку столь внезапным возвращением к настоящей жизни. — Хотя,
признаться, не так легко сосредоточиться на делах.
— Не удивительно, — пожала плечами Елена, наливая в чашку
кофе. — Не обижайтесь, сэр, но, на мой взгляд, вам ещё рано
возвращаться к делам. Вы ещё не восстановились.
Киракис опечаленно улыбнулся.
— Спасибо, Елена, но я уже испытываю потребность в работе. Она помогает
мне отвлечься от мрачных мыслей. — Он на мгновение приумолк. — А
где Александр? Если он будет пить кофе в столовой, то я лучше пойду туда.
— Александр отказался от полдника, — ответила Елена, хлопоча над
подносом. — В последнее время он стал слишком часто отказываться от
еды.
— Он сам сказал тебе, что не хочет есть? — осведомился
обеспокоенный Киракис.
— Да, сэр, и в довольно резкой форме, — ответила Елена. — Это
меня уже тревожит. Он страшно исхудал — непонятно, в чем душа держится. Да и
спит очень мало. Я слышу, как он колобродит по ночам.
Киракис озабоченно нахмурился.
— Да, меня это тоже тревожит, — признался он. — А ты знаешь,
где он сейчас?
— Он опять отправился на прогулку, — сказала Елена. — За
последние дни ему несколько раз звонили из Нью-Йорка. Но он ни с кем
разговаривать не стал. И даже перезвонить отказался, хотя некоторые звонки
были очень срочные.
— Я поговорю с ним, — пообещал Киракис. — Скажешь мне, когда
он вернется?
Елена кивнула.
— Да, сэр, конечно.
— Спасибо Елена.
Управляющая вышла и прикрыла за собой дверь. Глядя в окно на работавших в
саду людей, Киракис задумчиво потягивал кофе. В последние дни Александр и в
самом деле вызывал у него серьезное беспокойство. Со времени смерти Мелины
его сын стал сам не свой. Причем он никак не проявлял своего горя. Не пролил
ни слезинки. Словно вместе с Мелиной умерла какая-то часть его души.
Киракиса поразила эта перемена. Он боялся, что где-то в глубине души
Александр сам опасается, что может сорваться. Он мысленно представил себе то
утро, когда они похоронили Мелину. Александр во время панихиды держался
особняком и ни разу не раскрыл рта. Только смотрел куда-то вдаль невидящим
взором. Когда несколько самых близких друзей, допущенных на похороны,
попытались принести ему свои соболезнования, Александр отвернулся и не
ответил. А потом куда-то пропал и вернулся на виллу лишь поздно ночью.
Александр потом не только не извинился за свое неучтивое поведение, но даже
не объяснил причины своего столь внезапного исчезновения.
И в последующие несколько дней поведение Александра не изменилось к лучшему.
Ничто не указывало на то, что он хоть немного примирился с утратой.
Напротив, с каждым днем он все более замыкался в себе. Допивая кофе, Киракис
решил, что должен положить этому конец. Пора ему наконец поговорить с сыном
начистоту.
День уже клонился к вечеру, когда Елена снова заглянула в кабинет.
— Сэр, вы велели мне сказать вам, когда вернется Александр... —
напомнила она.
— Да, да, конечно, — нетерпеливо оборвал её Киракис. — Где он
сейчас?
— Несколько минут назад поднялся к себе, — сказала Елена. —
Думаю, что он в спальне. Он прошел мимо меня, даже не удостоив взглядом.
— Спасибо, Елена.
— Да, сэр. — Она закрыла дверь.
Киракис встал и остановился перед портретом Мелины.
— Возможно, ты была права, matia mou, — грустно сказал он. —
Пора нам положить конец этой затянувшейся розни. Давай наконец смотреть в
будущее, сынок!
Когда Киракис вошел в спальню Александра, тот укладывал вещи в дорожную
сумку.
— Вообще-то это могли бы сделать и слуги, — спокойно напомнил
Киракис. — Им за это платят.
Александр даже не поднял головы.
— Я вполне могу сделать это и сам, отец, — вполголоса ответил
Александр. — И уж тем более предпочел бы, чтобы мне никто не мешал.
— Понимаю, — вздохнул Киракис. — И скоро ты уезжаешь?
— Сегодня вечером, — ответил его сын. — Я уже слишком долго
здесь задержался. А в Нью-Йорке меня ждут неотложные дела. Я не могу бросить
все лишь потому... — Он осекся, не договорив.
— Лишь потому, что умерла твоя мать? — закончил Киракис. —
Неужели у тебя нет надежного заместителя, способного вести все дела в твое
отсутствие?
— Есть, конечно, но... — Он вновь прервался на полуслове.
— Тогда к чему такая спешка? — спросил Киракис, присаживаясь на
край кровати. — Мне кажется, тебе было бы лучше побыть здесь ещё
немного.
Александр возвел на него глаза.
— Это приказ председателя Совета директоров? — спросил он с едва
уловимой грустью.
Киракис отрицательно покачал головой.
— Нет, Александр, это просьба твоего отца. — В голосе его
прозвучала глубоко затаившаяся печаль. Александр хотел было ответить, но
Киракис жестом остановил его. — Я знаю, о чем ты думаешь. Ты взрослый,
и я не должен вмешиваться в твои дела. Пойми, я вовсе ничего тебе не
навязываю. Просто, сколько бы ни прошло лет, я все равно останусь твоим
отцом. Даже, когда тебе стукнет восемьдесят. И моя любовь к тебе с годами не
сотрется. Мы с тобой много натерпелись за последние несколько лет и, мне
кажется, надо поставить точку на прошлом. Я хочу, сын мой, чтобы у нас с
тобой восстановились прежние отношения.
Александр ответил не сразу.
— А что толку? — произнес он наконец. — Кто сейчас может
позволить себе любить? По-моему, это непозволительная роскошь. Ты любишь
человека, а он потом бросает тебя или умирает. А то и предает. Женщины
бросают детей. Мужья обманывают жен. К чему все это? Лучше уж ни с кем не
связываться и вести уединенный образ жизни. Ни от кого не зависеть и ни к
кому не привязываться.
— Твоя мать вовсе не бросила тебя, Александр, — терпеливо возразил
Киракис. — Она умерла. Это большая разница. Да и потом, не слишком ли
пуста жизнь любого отшельника? Подумай сам: можно ли выжить, никого к себе
не подпуская?
— По крайней мере, жизнь в таком случае существенно упростилась
бы, — упрямо процедил Александр, продолжая укладывать вещи в сумку.
— Но и утратила всю свою прелесть, — добавил Киракис. — Сам я
ведь начал с нуля — ты помнишь. Компанию
Афина Шиппинг Компани
я создавал
по крохам — это был настоящий подвиг по тем временам. Однако я и по сей день
глубоко убежден, что ни моего фанатизма, ни честолюбивых устремлений на
решение этой задачи не хватило бы. Мною двигали не только стремление
навсегда вырваться из нищеты, но и — Любовь! Любовь с большой буквы. Я был
ещё мальчишкой, когда моя мать — самый любимый и значимый для меня человек —
умерла в Пирее медленной и мучительной смертью лишь потому, что мы были
бедны, как церковные крысы. А потом я познакомился с твоей матерью.
Сомневаюсь, чтобы без её любви и поддержки мне удалось в те ранние годы
удержать компанию на плаву. Как и ты, я сражен смертью Мелины и безмерно
скорблю по ней. И я не уверен, что сумею выжить без нее. Однако прожитые с
ней годы я бы не обменял ни на что. Благодаря Мелине и её беззаветной любви
я стал сильным и добился всего, о чем мечтал. Каким-то непостижимым образом
мне всегда удавалось посмотреть на себя её глазами. И я подходил к себе
самому с её мерками. Да, и мы повидали в своей жизни немало горя, но в целом
— мы были счастливы.
— Даже после смерти Дэмиана? — резко спросил Александр.
...Закладка в соц.сетях
