Жанр: Любовные романы
В альковах королей
... золоченых карет, запряженных
лошадьми с плюмажами на головах. Нарядные дамы и кавалеры вышли на дорогу и
с любопытством всматривались в забрызганный грязью экипаж своей будущей
повелительницы...
Госпожа де Бранка помогла принцессе выбраться из кареты и указала короля
Франции, перед которым девушке следовало преклонить колени. Мария-Жозефина
вдруг подумала, что Людовик — ее единственная защита и надежда. Ведь это
именно он решился соединить ее узами брака со своим сыном. Значит, она чем-
то понравилась ему, значит, ей можно надеяться на его приязнь.
— Сир, — взмолилась Мария-Жозефина, упав к ногам короля, — я
прошу вашей дружбы...
Она хотела сказать что-то еще, но тут из глаз ее хлынули слезы, и ей
пришлось замолчать.
Мила, очень мила, — промелькнуло в голове у Людовика. — Молва и
портреты не лгали. А какие волосы! Нет, все же блондинки гораздо
обольстительнее брюнеток!
— Встаньте, дитя мое, — произнес он вслух и улыбнулся так ласково,
что слезы девушки мгновенно высохли. (О, Людовик умел быть обходительным,
когда это требовалось. Но иногда он бывал другим — холодным и безжалостным.
Этот человек знал, как понравиться людям и очаровать их, а также — при
необходимости — и как напугать.) — Встаньте же! — повторил он
настойчиво. — Я заменю вам отца. Что же до дофина, то вы встретитесь с
ним завтра. Он нынче недомогает, но вот вам письмо от него.
Мария-Жозефина взглянула на первые строчки послания и вновь разразилась
рыданиями.
— Это... это не мне, — с трудом произнесла она. — Это для
герцогини де Бранка. И Его Высочество пишет тут, что никогда не забудет
первую жену!..
— Черт возьми! — не в силах сдержаться, воскликнул маршал. —
Бедная моя девочка!
И он, бросив на короля укоризненный взгляд, прижал племянницу к груди.
Людовик почувствовал себя неловко и потому не обратил внимания на нарушение
этикета, которое допустил Морис Саксонский.
— Так я и думал, — пробормотал король сквозь зубы. —
Мальчишка даже не удосужился написать невесте, хотя и обещал мне это! Что ж,
придется улаживать все самому. — И он произнес с улыбкой: — Дофин
удивительно рассеян. Извините моего сына, сударыня, прошу вас. Я уверен, что
его самочувствие переменится к лучшему, едва он повстречается с вами. А
сейчас, господа, пора нам всем садиться в кареты. Ветер так и пронизывает,
даже говорить трудно.
И Людовик занял свое место в экипаже и пригласил Марию-Жозефину сесть подле
него.
На следующий день жених и невеста встретились в Бри. Принцесса так
волновалась, что едва слышно пролепетала слова приветствия и стыдливо
умолкла, опустив голову. Но дофин, казалось, вообще не заметил Марию-
Жозефину. Он, конечно, смотрел на нее, но взгляд у него был отсутствующий, а
глаза так покраснели, что все поняли: принц проплакал всю ночь.
— Сударыня, — произнес он негромко после того, как один из
придворных прошептал ему на ухо, что пора отвечать на приветствие
принцессы, — я счастлив лицезреть вас. Надеюсь, Франция понравится вам
и вы обретете здесь свою вторую родину...
— Третью! — сострил кто-то, и юный Людовик недоуменно оглянулся.
Он ничего не знает обо мне! — подумала Мария-Жозефина. — Его
мысли занимает лишь покойница-жена. И все-таки я не отступлюсь и попробую
добиться его расположения
.
И красавица, забыв о смущении, смело посмотрела на будущего супруга. Ей
показалось или Людовик и в самом деле еле заметно усмехнулся?..
В Версаль принцесса, король и принц ехали в одной карете. Принц упорно
глядел в окно, а Мария-Жозефина делала вид, что не замечает этого, и с
напускным интересом слушала короля, который показывал ей живописные пейзажи
и с упоением рассказывал о старинных замках.
Все они совершенно одинаковые, — уныло думала Мария-Жозефина. — И
башенки одинаковые, и мосты, и стены. Скорее бы приехать. Молчание принца
просто невыносимо
.
И она кивала, и улыбалась, и благодарила короля за то, что он так любезен с
ней.
Наконец наступил торжественный день свадьбы. Дамы из свиты Марии-Жозефины
надели на нее роскошное, затканное золотом платье, украшенное на груди
вышивкой из золотой же нити. Невеста охнула и подумала, что и шагу не сможет
ступить в таком наряде. Он весил больше тридцати килограммов! Дядюшка Морис,
который ждал за дверью, когда же будет готова его любимая девочка, удивился
воцарившейся в комнате напряженной тишине и вошел как раз вовремя: Мария-
Жозефина, у которой под тяжестью платья подкосились ноги, готова была
рухнуть на пол. Маршал подхватил ее, уложил на первый попавшийся диванчик и
буркнул сердито:
— Так я и думал. Это твое платье может по тяжести сравниться с кирасой!
И все же, дорогая, придется тебе потерпеть. Сейчас поучишься ходить в нем,
попривыкнешь — и пускай тебя тешит мысль, что уже нынче вечером эти твои
доспехи навсегда исчезнут в сундуках камер-фрау.
Мария-Жозефина улыбнулась дядиной шутке и довольно быстро научилась носить
свой свадебный наряд, не сгибаясь и не пошатываясь. И во время церемонии
никто не догадывался о том, как нелегко приходилось этой белокурой
красавице, чью гордо вскинутую головку венчала бриллиантовая диадема.
После торжественного обеда состоялся бал-маскарад. Его приказал устроить
король, пожелавший развлечь и потешить свою юную невестку. Молодые
протанцевали вместе один-единственный танец, а потом принц извинился,
пообещал скоро вернуться и ушел. Никто не видел его до самого конца бала, и
король был почти уверен, что юный Людовик отыскал уютное и укромное местечко
где-нибудь в углу дальнего зала и с наслаждением предавался там печальным
размышлениям о безвременно умершей первой жене.
Сначала Мария-Жозефина беспокойно оглядывалась по сторонам в поисках невесть
куда запропастившегося супруга, а потом, поняв, что он больше не появится,
загрустила и даже на вопросы короля отвечала коротко и без улыбки.
Но вскоре случилось одно происшествие, немало развлекшее как короля, так и
принцессу.
...Первым заметил это желтое домино некий вечно скучавший виконт, который не
умел и не любил танцевать и потому от нечего делать занимался тем, что
глазел на гостей — сохраняя, однако, на лице выражение утомленное и почти
скорбное. Понаблюдав с полчаса за человеком в желтом домино, виконт вежливо
поинтересовался у своего соседа:
— Не хотите ли решить одну странную задачку?
— Хочу, и с радостью, — откликнулся тот. — Свадьба дофина так
утомила меня, что я не в силах уже сделать ни единого па.
— Так слушайте и, главное, смотрите. Нас с вами занимает вон то желтое
домино, которое стоит сейчас у буфетной стойки и с жадностью поглощает уже
вторую жареную куропатку. Так, а теперь этот человек пьет... обратите
внимание, он осушил целых три кубка!
— И что же? — с недоумением спросил виконта собеседник. — Да
я и сам совсем недавно стоял на его месте и с удовольствием утолял жажду
чудесной мадерой.
— И сколько же раз за вечер подходили вы к стойке?
— Дважды... или трижды. Не помню точно.
— А это домино отличается прямо-таки невиданным аппетитом, если не
сказать — прожорливостью. За последние три четверти часа оно ело целых семь
раз!
— Не может быть! — в изумлении воскликнул собеседник виконта. Его
восклицание достигло ушей короля, и вскоре уже Людовик и Мария-Жозефина
увлеченно следили за передвижениями загадочного незнакомца по бальному залу.
— Восемь! — считал король. — Девять! Сколько прошло времени?
Пять минут? Черт возьми, вот он опять! Десять!
— Сир, — сказала наконец заинтригованная принцесса, — прошу
вас, велите выяснить, что же это за обжора. Меня снедает любопытство.
Король засмеялся, и уже через мгновение человек в желтом домино стоял перед
возвышением, затянутым голубой тканью с вышитыми по ней бурбонскими лилиями,
и смущенно переминался с ноги на ногу.
— Снимите маску, сударь, — приказал король. — Ее Высочеству
не терпится узнать, кто вы.
— Это... это такая честь тля меня и тля фсех шфейцарских
гфартейцеф, — пробормотал человек, выполняя приказ Людовика.
— Для всех гвардейцев? — переспросил король. — Не понимаю.
Объяснитесь.
— У нас пыл только отин костюм тля маскарата, — проговорил усатый
великан. — А есть и пить хотелось фсем. Фот почему мы переотефались и
хотили сюта по очерети. Но, — торопливо добавил он, — те, кто
стоит на посту, стесь, конечно, не пояфлялись.
Принцесса весело засмеялась, и скоро уже над выдумкой швейцарцев хохотал
весь зал.
Дофин и рад был бы присоединиться к общему веселью, но ему никак не
удавалось избавиться от страха перед предстоявшей брачной ночью. Он уже
вернулся к отцу и молодой жене и теперь украдкой поглядывал на Марию-
Жозефину, сравнивая ее с дорогой покойницей.
Она могла бы мне понравиться, — думал он, — если бы не
необходимость немедленно ложиться с ней в одну постель. Ах, мое горе еще так
велико, что я не приму утешения ни от одной из женщин!
Когда блестящая процессия, возглавляемая госпожой де Помпадур, приблизилась
к супружеской опочивальне, принц шепотом осведомился у короля:
— Ваше Величество, неужто нельзя обойтись без церемонии раздергивания
полога?
— Сын мой, — вполголоса отвечал ему король, — вы отлично
знаете, что нельзя. Мужайтесь. Уверяю вас, что очень скоро вы полюбите свою
прелестную женушку.
Принц только вздохнул и отвернулся. Он мечтал о том, чтобы молния ударила в
крышу Версаля... или чтобы земля разверзлась под ногами... Уж очень не
хотелось ему выполнять свой супружеский долг.
Множество празднично разодетых дам и кавалеров столпилось возле брачного
ложа в ожидании, когда же раздвинется прикроватный полог и взорам
присутствующих предстанут молодые...
Вы даже не представляете себе, Ваше Величество, — писал своему брату
Августу III Морис Саксонский, — с каким достоинством выдержала наша
девочка это тяжелое испытание. В пятнадцать лет она уже мыслит и поступает
как взрослый человек. Я был несказанно удивлен ее поведением. Подумайте
сами: разве это приятно — внезапно очутиться в центре внимания роскошно
одетых мужчин и женщин, которые с любопытством смотрят на тебя и твоего
юного супруга, облаченных лишь в ночные сорочки? Но Вы же знаете эти
странные обычаи французского двора...
Его Величество приказал мне встать рядом с госпожой дофиной и подбодрить ее,
коли в том будет нужда, родственным словом. Но поддержка оказалась нужна
вовсе не ей, а господину дофину. Правда, он ни о чем никого не просил, но,
по-моему, только потому, что в его положении это было бы крайне
затруднительно. Он, видите ли, с головой укрылся одеялом и не отвечал Марии-
Жозефине, которой пришлось вести беседу — очень, кстати сказать, остроумную
— с самой собой.
Оставил я спальню только тогда, когда женщины опять задернули полог. Я
ласково пожелал принцессе и ее супругу спокойной ночи и вышел вон с тяжелым
сердцем. Как я потом узнал, грустно было не одному мне. Многие находились в
унынии, потому что вся эта церемония очень напоминала жертвоприношение, а
госпожа дофина успела уже заслужить всеобщую любовь
.
Закончив письмо, маршал велел запрягать. Ему не терпелось поскорее очутиться
в объятиях прекрасной Марии де Верьер (чьей правнучкой, заметим в скобках,
была небезызвестная Жорж Санд). Пока карета уносила его прочь от Версаля,
маршал размышлял о странностях человеческой натуры.
— Чудак этот дофин, право, чудак, — сказал наконец себе
Морис. — Уж я бы ни за что не залез с головой под одеяло, если бы рядом
со мной лежала такая красавица, как Мария-Жозефина... Разве что она сама
предложила бы мне это!
И маршал так расхохотался, что лакей, сидевший рядом с кучером на козлах, тоже невольно ухмыльнулся.
В супружеской же опочивальне происходило тем временем вот что. Едва свита
удалилась, как принц горько, точно заблудившийся ребенок, разрыдался. Мария-
Жозефина сначала с изумлением прислушивалась к всхлипам, доносившимся с
другого края брачного ложа, а потом тоже расплакалась. В конце концов, она
была еще дитя, и слезы частенько наворачивались ей на глаза, а то и лились
бурным потоком.
Довольно долго юные супруги рыдали, уткнувшись носом каждый в свою подушку.
Наконец принц проговорил срывавшимся голосом:
— Извините меня, мадам, за то, что я не сумел побороть свою слабость...
Его молодая жена неслышно высморкалась в отделанный брабантскими кружевами
пеньюар и подобралась поближе к Людовику.
— Плачьте, сударь, плачьте и не стесняйтесь своих слез! Только они дают
мне надежду на то, что когда-нибудь — не скоро, конечно же, не скоро! —
я заслужу вашу... ваше уважение. Лишь благородные сердца хранят верность
воспоминаниям. И я понимаю, сколь трудно вам было, когда вы соглашались на
наш брак...
Какой приятный голосок! Нежный, ласковый. Надобно проверить, не обманули ли
меня глаза, когда я смотрел на нее давеча на бале и думал, что она довольно-
таки недурна...
Принц перестал всхлипывать и внимательно взглянул на жену. Его особенно
тронуло, что носик Марии-Жозефины покраснел и распух от слез. Господи,
неужели же она искренне сочувствует ему?!
— Спасибо, спасибо, мое сердечко! — проникновенно проговорил
Людовик и слабо улыбнулся. С тех пор едва ли не весь двор стал так называть
юную госпожу дофину, которая обезоружила язвительных французов своим простым
обращением, добротой и снисходительностью.
Брачная ночь положила начало тесной дружбе мужа и жены. Правда, поутру
фрейлины, пришедшие забрать простыни, дабы показать их королю и королеве в
подтверждение того, что принцесса — девственница, не нашли на постельном
белье ни единого пятнышка, зато подушки молодых были мокры от слез.
— Не стоит хмуриться, сир, — сказала госпожа де Помпадур, когда
король пожаловался ей на то, что его сын и невестка, по всему судя, даже не
прикоснулись друг к другу, — у них все еще впереди. Неужели вы не
знаете, как полезно бывает иногда поплакать вместе? Дофин нуждается в
сочувствии, а наша милая Мария-Жозефина умеет жалеть и сострадать. Она ведь
такая простушка, — засмеявшись, добавила первая красавица
королевства. — Впрочем, я уверена, что со временем ее сердце оденется
броней и она научится лукавить и притворяться.
Людовик мрачно кивнул, соглашаясь, и любовники заговорили о другом.
Но годы не изменили нрав госпожи дофины. Принц довольно быстро понял, что у
него с женой много общего, и полюбил ее глубоко и искренне. Они вместе
молились, вместе читали, вместе музицировали и разводили цветы. А еще они с
радостью предавались любовным утехам.
В 1750 году дофина родила девочку Марию-Сефирину. К сожалению, малютка
прожила всего пять лет... А до нее были еще три мертворожденных ребенка.
За Марией-Сефириной последовал герцог Бургундский. Это был замечательный
мальчик, подававший огромные надежды, — весьма способный к наукам, с
обликом херувима, добросердечный. Но однажды он простудился на верховой
прогулке и через неделю скончался — а все потому, что, вместо того чтобы
отправиться в постель, как советовал лекарь, отстоял в холодной церкви
длинную службу.
— Он сгниет в Бастилии! — заявил дофин, разгневанный тем, что врач
не известил его вовремя о недомогании сына.
— Но наш мальчик сам приказал ему ничего не говорить нам, — кротко
возразила Мария-Жозефина и промокнула полные слез глаза. — Нет-нет,
лекарь ни в чем не виноват. Такова была господня воля, и нам с вами не
следует роптать. Счастье еще, что у нас есть маленькие Людовик, и Шарло, и
Мария-Аделаида, и Елизавета...
Дофина Мария-Жозефина так и не стала королевой, а ее преданный муж —
королем. Он умер в 1765 году от оспы, а она — двумя годами позже от тоски по
нему. Ее кончина была тиха и трогательна. Дети столпились вокруг ложа
угасавшей матери, воспитатели и нянюшки утешали их и по очереди подводили
под последнее благословение...
Хорошо, что родители так никогда и не узнали о трагической судьбе некоторых
своих отпрысков. Людовик, герцог дю Берри, взошел на французский престол под
именем Людовика XVI, и ему было тридцать девять, когда его голова скатилась
в корзину под гильотиной на парижской площади Революции. Мария-Антуанетта,
его знаменитая жена, разделила участь супруга.
Один его младший брат известен нам как Людовик XVIII. Он правил Францией
десять долгих и трудных лет, последовавших за наполеоновскими войнами, и
умер в 1824 году.
Другой брат, Карл, стал французским королем в весьма и весьма зрелом
возрасте. Это произошло в 1824-м, когда ему уже исполнилось шестьдесят семь
лет. Почти вся его жизнь прошла в эмиграции, и умереть ему тоже было суждено
на чужбине, ибо в 1830-м Францию потрясла очередная революция и королю
пришлось отправиться за границу.
А еще были Мария-Аделаида, королева Сардинии, и Елизавета, кроткая и
прекрасная жертва кровавого Великого террора...
— Помните, как плакали мы с вами в нашу первую брачную ночь? —
спросила мужа Мария-Жозефина, узнав о том, что у них будет еще один,
четвертый, ребенок.
— Конечно, милая, — ответил дофин. — А почему вы сейчас
заговорили об этом?
— Я, пожалуй, накажу нашим детям тоже рыдать на брачном ложе, —
улыбнулась женщина. — Ведь следом за этими слезами к нам пришла любовь.
Муж ласково поцеловал свою красавицу жену и подумал:
Господи, каким же я
был тогда глупцом! Потратить столько времени на пустые сожаления о прошлом и
не понять, что мое истинное счастье было совсем рядом! Стоило мне протянуть
руку — и я коснулся бы его... А я плакал и вспоминал свою первую жену...
И он сказал:
— Я буду любить вас всегда, до последнего своего вздоха. Если вам
суждено умереть первой, я ненадолго переживу вас.
— А если первым умрете вы, — подхватила Мария-Жозефина, — то
я тоже не задержусь в этом мире.
И, как мы знаем, предчувствие ее не обмануло.
Мощи святых, или брачная ночь герцога де Люиня
— Вот он, самый завидный жених Европы, — прошипела сквозь зубы
пожилая дама и больно ткнула локтем в бок свою миловидную племянницу. —
Улыбайся же, улыбайся! Да не смотри ты прямо на него! Брось один мимолетный
взгляд — и хватит. Не то он заподозрит неладное.
Девушка покраснела и принялась усиленно обмахиваться веером. Зря тетушка
толкнула ее, она и без того узнала бы герцога де Люиня — юного красавца,
кружившего головы и покорявшего сердца многих и многих женщин.
Обворожительная улыбка, отточенные манеры, остроумные речи, наконец, ореол
огромного состояния, сиявший у него над головой, — все это, разумеется,
как магнитом притягивало к нему внимание завсегдатаев венских салонов. В
свете было известно, что юноша приехал в Вену, дабы жениться, и потому ему и
его отцу повсюду оказывали радушный прием.
...Девица с веером печально вздохнула: вошедший, даже не заметив ее, сразу
направился к хозяйке дома и громко произнес цветистое шутливое приветствие.
Кругом засмеялись, одобрительно зашумели. Герцог Карл-Иосиф де Люинь привык
к тому, что им восхищаются. Не то чтобы молодой человек был равнодушен к
светскому успеху; ему, конечно же, льстило, что к каждому его слову
прислушиваются и передают каждую произнесенную им остроту из уст в уста.
Однако расточать улыбки благодарности и раскланиваться со всеми, кто оценил
его шутку, де Люинь не хотел.
К чему прилагать столько усилий, чтобы понравиться, — записал он в
своем дневнике спустя несколько лет, став уже отцом семейства, — если я
давно понял: во всей Европе нет гостя желаннее меня. Хвастун, хвастун, с
укором говорю я сам себе, но тут же улыбаюсь при мысли о том, как ласкова
была со мной графиня С. или герцог Ф. Все любят меня и наперебой зазывают к
себе, а я с удовольствием принимаю приглашения, потому что мне нравится
блистать
.
Сказано несколько по-женски, зато откровенно. Забегая вперед, отметим, что
наш герой действительно нравился всем — и женщинам, и мужчинам. К нему
благоволили не только Талейран и Фридрих Прусский, но и Екатерина Великая, и
Мария-Антуанетта, которую он боготворил. Однако ложе де Люинь все же чаще
делил с мужчинами.
Но вернемся к тому времени, когда принц был еще совсем молод и только-только
намеревался вступить в брак. Впрочем, будь его воля, он бы погодил с
женитьбой, но вот отец... У баловня судьбы, каким всегда казался
непосвященным герцог, было очень тяжелое и незавидное детство.
— Ваша матушка — истинная страдалица, — прошептала как-то на ухо
маленькому Карлу-Иосифу его нянька. — Вы этого пока не понимаете, но со
временем я обязательно расскажу вам...
Тут она поймала на себе подозрительный взгляд Клода-Ламораля, отца крошки-
герцога, и сразу же замолчала. Хозяин стоял довольно далеко от них и слышать
слов няньки никак не мог, но страх перед этим человеком был настолько велик,
что бедная женщина чуть не умерла, вообразив, что он учинит ей суровый
допрос. Перед ним трепетали все обитатели замка Белей, включая и его жену,
несчастную Елизавету. Она сжималась в комочек и закрывала глаза от ужаса,
когда ее супруг и повелитель обращался к ней с каким-нибудь замечанием либо
даже просто сморкался или кашлял. Клод-Ламораль повсюду ходил с тростью, и
этот невинный предмет напоминал в его руке одновременно скипетр властителя и
хлыст надсмотрщика за рабами.
Когда мальчик подрос, он узнал-таки о том, через сколько мучений пришлось
пройти его матери.
Она умерла всего-то тридцати пяти лет от роду, едва мне исполнилось
четыре, — писал в своем дневнике герцог. — Как странно, что такие
разные люди (я имею в виду своих родителей) сумели прожить вместе не один
год. По всему судя, матушка моя была существо безропотное и безответное, но
она горячо любила и меня, и обеих моих сестриц. Недавно кормилица поведала
мне, что по приказу отца матушка рожала меня, будучи облаченной в кринолин.
Даже на смертном одре ей не было позволено расстаться с парадным одеянием
знатной дамы, ибо мой отец не хотел нарушать приличия
.
Герцог хорошо знал, что отец никогда не питал к нему нежных чувств, но в
дневнике нет ни слова упрека в адрес Клода-Ламораля. И дело тут не только в
сыновней почтительности, но и в том, что в XVIII веке любить жену и детей
было вовсе не обязательно. Домочадцам отдавали приказы в полной уверенности,
что ослушаться никто из них не посмеет. Именно поэтому старший герцог де
Люинь всегда терялся, когда ему приходилось общаться с Марией-Кристиной,
одной из двух его дочерей. Она была поразительно некрасива (как, впрочем, и
ее сестра) и носила странное прозвище Детина.
— Извольте отправляться в свою комнату, — велел однажды отец
непокорной дочери, после того как она несколько раз возразила ему и даже
позволила себе посмеяться над каким-то его глубокомысленным рассуждением.
— Не хочу! Я еще не закончила завтракать! — заявила эта наглая
особа.
— Ах так?! — вскричал герцог и с проклятиями поволок стул, на
котором сидела Мария-Кристина, к двери.
— Осторожно, косяк, — вежливо предупредила его нимало не
испугавшаяся девушка. Но герцог ничего не слышал. Сопя, он толкал стул
вперед и ужасно злился. Он не привык к тому, что на его пути могут возникать
препятствия. Наконец упрямец сдался и оставил стул в покое.
— Я всегда знала, что вы дурной отец, — заметила, встав со
злополучного стула, Мария-Кристина, — но только нынче я поняла, что вы
к тому же и дурной кучер.
После чего величественно выплыла из комнаты. Как ни странно, отношения отца
и дочери не стали вследствие этой истории хуже, чем были. Мария-Кристина
имела твердый характер, и старший де Люинь в глубине души уважал ее за это.
Недаром она окончила свои дни настоятельницей одного из самых богатых
монастырей Франции.
Что же до Карла-Иосифа, то он несколько лет чуть ли не нищенствовал. Отец
так туго завязывал тесемки своего кошелька, что извлечь оттуда хотя бы
д
...Закладка в соц.сетях
