Жанр: Любовные романы
В альковах королей
...вался того, что ему и так
с радостью отдавали. Обхитрили его, провели, как мальчишку. И Мазарини с
невольным уважением посмотрел на человека, которому это удалось.
Девятого июня в маленьком провинциальном городке Сен-Жан-де-Люз состоялась
еще одна — на этот раз настоящая — свадьба. Короля одели в камзол из золотой
парчи, а мантия Марии-Терезии была так длинна (целых пять метров), что ее
середину несли принцессы Орлеанские, а конец придерживала принцесса
Кариньян. Мантия эта была из пурпурного бархата, расшитого золотыми
королевскими лилиями. На головке у инфанты сияла бриллиантовая корона, а к
корсажу была приколота роза из бриллиантов и жемчуга. Все заметили, что
невеста очень волновалась, но вид у нее был довольный, а на Людовика она
поглядывала с робкой нежностью.
За невестой следовала королева-мать в черной вуали, слегка посеребренной
инеем кружев. Замыкала же шествие герцогиня де Монпансье по прозвищу Большая
Мадемуазель — старая дева королевской крови. Высокая, величественная, она
напоминала фрегат, неспешно вплывающий в гавань. Ее наряд тоже был траурным:
она носила черные платья в память о своем отце Гастоне Орлеанском. Правда,
на груди у Большой Мадемуазель блестели добрых двадцать ниток жемчуга, что
придавало ей праздничный вид. А вообще из-за обилия черных кружев все это
действо заставляло вспомнить Испанию.
Сразу после церемонии молодая чета, королева-мать и герцог Орлеанский в
узком семейном кругу пообедали в королевских покоях. Но прежде Людовик и Мария-
Терезия вышли на балкон, чтобы ответить на приветственные клики толпы. Двое
безмолвных лакеев держали в руках тяжелые подносы с золотыми монетами,
которые король и королева целыми пригоршнями бросали вниз. Золото не
успевало долететь до земли — его подхватывало множество рук; то там, то
здесь вспыхивали короткие жестокие драки, и, слыша проклятия и стоны,
чувствительная Мария-Терезия досадливо морщилась.
Обед продолжался не слишком долго, ибо король не мог и не желал скрыть
своего нетерпения. Наконец, ополоснув ароматической водой пальцы, он
поднялся и произнес, пристально глядя на супругу:
— Очень хочется спать.
Анна Австрийская была не менее своей юной племянницы смущена откровенностью
короля. Она с укором посмотрела на сына и накрыла своей рукой дрожавшую руку
Марии-Терезии. Одарив девушку ласковой улыбкой, королева величественно
выплыла из супружеских апартаментов. Герцог Орлеанский молча поклонился и
последовал за матерью. Молодые остались одни (слуги в счет не шли).
Свидетели же, которым вменялось в обязанность присутствовать при первых
объятиях и поцелуях королевской четы, должны были появиться позднее — когда
муж и жена уже возлягут на ложе.
Людовик скрылся в спальне, и вскоре юной королеве доложили, что он разделся
и ожидает ее. Мария-Терезия находилась в это время в своем будуаре. Ей тоже
давно пора было снять тяжелое парадное платье, в котором она венчалась и
обедала, но молодая все медлила. Услышав, однако, о нетерпении короля, она
принялась подгонять фрейлин:
— Быстрее! Быстрее раздевайте меня! Вы же знаете, что король ждет!
Достойное всяческого восхищения супружеское послушание! Но, конечно же, дело
было не только в данном отцу обещании. Горячая южная кровь все настойчивее
напоминала о себе. Мария-Терезия и страшилась лечь рядом с супругом, и
страстно мечтала об этом.
Наконец молодые оказались под одним роскошным, расшитым цветами и райскими
птицами покрывалом, и двери опочивальни распахнулись. В комнату торжественно
вступило несколько знатных дворян, предводительствуемых королевой-матерью.
Эти люди должны были наблюдать за тем, как их король в первую брачную ночь
справится со своими супружескими обязанностями. Однако Анна, от
внимательного взора которой не ускользнул написанный на лице инфанты страх,
взяла на себя смелость изменить традиции.
— Господа, — заявила она, — Ее Величество королева может от
волнения лишиться чувств, и тогда, как вы понимаете, мой сын не сумеет
выполнить свой долг. Поэтому я приказываю всем выйти.
И Анна решительно задернула полог супружеской кровати.
Впрочем, никто не допускал и мысли, что король мог бы оплошать.
Наш государь так мужествен, — в восхищении писал один из современников
Людовика XIV, — что все мы гордимся им и видим в нем идеального
кавалера
.
На следующее утро придворные заметили, что королева откровенно восхищается
своим супругом и смотрит на него с обожанием. Было ясно, что она всем
довольна и совершенно счастлива. Генриетта Английская, которая вскоре вышла
замуж за брата короля, всю жизнь завидовала Марии-Терезии и поэтому оставила
нам весьма пристрастное ее описание. (Хотя, казалось бы, чему завидовать?
Ведь, окажись Генриетта на месте испанской инфанты, еще неизвестно, как бы
сложились ее отношения с Людовиком, а так она довольно долго была его
любовницей и заставляла выполнять все свои прихоти, о чем Мария-Терезия и
мечтать не смела.)
Так вот, Генриетта Английская написала в своих мемуарах:
Нельзя так обожать мужа. Страсть королевы настолько велика, что она не
спускает глаз с супруга, чтобы не упустить момента доставить ему
удовольствие. Стоит ему посмотреть на нее с приязнью, как она приходит в
восторг и веселится до самого вечера
.
Генриетте очень не нравилось, что король время от времени все же заглядывал
в супружескую спальню.
— И как ему не скучно? — выражала она свое возмущение собственным
фрейлинам. — С ней и поговорить-то толком нельзя, а уж в любовных
утехах она наверняка и вовсе ничего не понимает. Хотя, с другой стороны,
если король станет пренебрегать обязанностями мужа, Франция может остаться
без наследника... И все-таки, — помедлив, заключила Генриетта
брезгливо, — я терпеть не могу, когда она радостно потирает свои
крохотные ручки и хихикает, если ей намекают на то, что король провел с ней
ночь. А иногда она даже подмигивает! Право слово, подмигивает! Мол, да-да,
был у меня нынче муж и ушел только утром. Экая мерзость, прости Господи!
Фрейлины согласно кивали и добавляли все новые и новые подробности.
Французская королева им тоже не нравилась. Генриетта, их госпожа, была куда
привлекательнее и бойчее.
Когда после бракосочетания миновала неделя, Анна Австрийская начала
рассказывать своим приближенным, что Людовик обрел с Марией-Терезией
истинное счастье и думать забыл о девице Манчини.
— Он даже поблагодарил меня за то, что я настояла на свадьбе и тем
самым помогла вырвать из его сердца эту пагубную страсть, —
поколебавшись, добавила королева-мать.
Присутствующие переглянулись с сомнением и согласно закивали. Они поняли,
что Анна лицемерит, пытаясь скрыть правду, но толкает ее на это лишь любовь
к сыну и желание соблюсти приличия.
Что же до Людовика, то он был настолько
счастлив
в браке, что не захотел
сопровождать молодую супругу в Париж, а объявил о своем решении ехать в Ла-
Рошель. Мазарини сразу разволновался, ибо Бруаж располагался совсем
неподалеку от этой знаменитой протестантской твердыни. Правда, Марии там уже
давно не было — она уехала в Париж, где готовилась к свадьбе с неким знатным
итальянцем по фамилии Колонна. (Много лет назад ее дядюшка Мазарини служил у
этого самого Колонны камергером.)
— Как вам, конечно, известно, Ваше Величество, — объявил кардинал
королю, — я имею честь быть губернатором нескольких городов, в том
числе и Ла-Рошели. Я полагаю своим долгом показать вам эту крепость.
— Что вы, кардинал, — вежливо ответил Людовик, — ни в коем
случае не утруждайте себя. Ведь мой визит будет носить скорее частный
характер. Со мной поедут только двое дворян и ваш племянник — Филипп
Манчини.
Мазарини вынужден был подчиниться, хотя и был уверен, что король не
задержится в Ла-Рошели, а направится прямиком в Бруаж. Правда, оставалось
непонятным, что он там намеревался делать... Отговорить его от поездки не
удалось даже королеве-матери. Напрасно она взывала к его разуму, уверяя, что
негоже оставлять молодую жену. Король стоял на своем и решительно
отказывался говорить, зачем ему понадобилось отправляться в Ла-Рошель. Было
ясно, что дел у него там никаких нет.
Так оно и оказалось. Пробыв в крепости от силы пару часов, Людовик приказал:
— В Бруаж!
И маленькая кавалькада поскакала по пыльной дороге, ведущей к этому небольшому курортному местечку.
Примчавшись туда, король в одиночестве отправился на морской берег. Он долго
бродил там и рыдал, точно потерявший мать ребенок. Когда же ближе к вечеру
он с распухшими и покрасневшими глазами вернулся, то велел, чтобы постель
ему была устроена там, где ночевала когда-то Мария.
А наутро королевский лакей сообщил Филиппу Манчини, который время от времени
платил ему за всякие любопытные сведения из жизни государя:
— Его Величество проплакал всю ночь. Подушка была мокрая от слез.
Манчини понимающе кивнул. Он и прежде был уверен, что Людовик не забыл его
сестру.
За слезы, пролитые Людовиком в Бруаже, заплатить пришлось Марии-Терезии.
Юная Манчини была лишь первой из тех дам, что отыскивали дорогу к сердцу,
кошельку и постели Людовика. За ней последовали Олимпия Манчини (которая уже
во второй раз стала королевской любовницей), затем Луиза де Лавальер,
великолепная Монтеспан и еще множество других.
Спустя десятки лет, в 1701 году, на защиту несчастной королевы поднялся брат
короля Филипп Орлеанский. Он очень долго собирался с духом, все никак не
решаясь выступить против Людовика. Но однажды слова упрека были все-таки
произнесены.
Как-то Людовик призвал к себе брата для серьезного и неприятного разговора.
— Ваш сын, — заявил Король-Солнце, — ведет себя совершенно
недопустимо. Он развратен настолько, что Париж, повидавший многое,
удивляется и называет его, королевского племянника,
первейшим в мире
распутником
. Обуздайте его, брат мой, иначе мне придется выслать его куда-
нибудь в глушь.
Филипп вскочил. Ноздри его от ярости раздувались, глаза горели недобрым
огнем.
— И это говорите вы, вы! — задыхаясь, произнес он. — Вы,
который всегда издевались над покойной королевой, заставляя ее ездить в
одной карете с вашими любовницами! И вы меняли их как перчатки! У вас нет
никакого права упрекать моего ребенка. Вы похотливы, точно дикий зверь, и
мне прекрасно известно, что вы стали супругом вдовы нашего Скаррона. Госпожа
де Ментенон — особа весьма достойная, и я уверен, что она чтит память своего
знаменитого мужа-поэта, поэтому не надо убеждать меня, что она вышла за вас
добровольно. Нет, вы, братец, принудили ее, как принуждали многих и многих
до нее!
Филипп остановился еще не скоро — уж слишком долго копил он обиды. Людовик,
разумеется, в долгу не остался, так что яростная ссора продолжалась больше
часа. Особенно оскорбили Людовика слова брата о том, что якобы женщины
всегда попросту подчинялись своему королю, не питая к нему при этом никаких
чувств.
— Да что же это такое?! — кричал он. — Верно, самому всегда
приходилось покупать любовь, вот и считаете, что по-другому не бывает! Так
вот же бывает, братец, бывает! Может, скажете, что и Мария-Терезия меня не
любила, а? Ага, молчите?! Нечем крыть, да?
Филипп действительно молчал и только беспрестанно хватал ртом воздух. Ему
было очень плохо, и вдобавок он знал, как королева боготворила своего мужа.
Ему хотелось сказать, что нехорошо предавать тех, кто к тебе по-настоящему
привязан, но сил на это уже не оставалось. Прохрипев что-то невнятное,
герцог Орлеанский рухнул на пол. Это был апоплексический удар. Очень скоро
защитник несчастной королевы умер.
А Людовик долго еще терзался сомнениями по поводу того, как относятся к нему
прекрасные дамы.
— Я добьюсь правды, непременно добьюсь, — говорил он себе. —
Филипп лгал мне из зависти — вот и все. Разве можно в меня не влюбиться?
Ведь я так хорош собой!
И постаревший, беззубый Король-Солнце горделиво упирал руки в бока,
выставляя вперед подагрическую ногу в роскошном, украшенном драгоценной
пряжкой башмаке.
Вторая брачная ночь Филиппа Орлеанского
— Я имею право не твердить уроков, я король, — заявил как-то
маленький Людовик XIV своему младшему брату Филиппу и убежал из классной
комнаты.
— Где Его Величество? — строго спросил Филиппа наставник. —
Почему вы молчите? Знаете, куда он скрылся, но таите правду? Что ж, боюсь,
мне придется известить о случившемся вашу мать королеву, а уж она решит, как
с вами поступить.
И бедного герцога наказали, хотя он ни в чем не был виноват.
Вечером того же дня Филипп попенял старшему брату на то, что тот оставил его
наедине с учителем, а сам играл в дворцовом парке.
— И что с того? — надменно осведомился Людовик. — Я же все
равно люблю тебя, а ты любишь меня, значит, можно и пострадать друг за
друга.
Но это были только слова. Людовик никогда — вернее, почти никогда — не
поступался собственными капризами и при этом требовал, чтобы окружающие
строго блюли государственные интересы, напрочь забывая о собственных.
Несколько раз Филипп, герцог Орлеанский, пытался восстать против тирании
старшего брата, но делал это так робко и неумело, что Людовик, можно
сказать, ничего не замечал. И только однажды, как мы знаем, у них состоялся
откровенный разговор, закончившийся крупной ссорой, во время которой у
Филиппа случился удар. Может быть, герцог Орлеанский и почувствовал себя
отомщенным, высказав наконец брату все, что он о нем думал, но цена
откровенности оказалась слишком высока.
Принцесса Генриетта, дочь казненного в Лондоне английского короля Карла I
Стюарта, приехала в Париж еще девочкой и почти сразу же влюбилась в юного
Людовика. На Филиппа она даже не смотрела, а тот почти не замечал ее. Королевы-
матери — Анна Австрийская и Генриетта Английская — довольно долго вынашивали
планы о свадьбе Людовика и малышки Генриетты, тем более что видели их
растущую взаимную склонность. То есть поначалу французский король почти не
обращал внимания на худенькую и несколько угрюмую девочку, но со временем
Генриетта превратилась в настоящую красавицу, и Людовик стал заметно
отличать ее и даже приглашал участвовать в своем любимом развлечении —
балетах.
— Не правда ли, принцесса очень мила? — неоднократно осведомлялась
у сына Анна Австрийская и с удовольствием наблюдала, как он пристально
разглядывает изящную девичью фигурку и при этом улыбается.
Однако получилось так, что Испания оказалась важнее Англии, и потому Людовик
женился на инфанте Марии-Терезии. Генриетта была вне себя от горя, и ее
совершенно не утешило известие о том, что ей предлагает свою руку младший
брат короля.
— Фи, — сказала она матушке, — я и вообразить себе не могу,
как Филипп войдет в супружескую опочивальню. Вы же знаете, что ему всегда
были по вкусу юноши, а не девицы.
— Дочь моя, — остановила Генриетту изумленная и рассерженная
английская королева-изгнанница, — не следует передавать мне все слухи,
что ходят по Лувру. Мы же с вами не кухарки, которые никогда не преминут
обсудить нравы и склонности своих господ.
— Но, матушка, — возразила Генриетта, — при чем тут кухарки и
слухи? Вы же собираетесь выдавать меня замуж, а я вовсе не уверена, что мой
будущий супруг в восторге от необходимости делить ложе с женщиной.
Согласитесь, что я имею право поговорить о его привычках. У меня нет
никакого желания мешаться в толпу красавчиков, что всегда окружают герцога!
Однако принцессе пришлось смириться с неизбежным. Ее брак с Филиппом никто
не счел бы счастливым, но все же муж и жена терпели друг друга. А когда
Генриетта умерла, насладиться вдовством герцогу было позволено только год.
Однажды герцог и его венценосный брат возвращались в Париж после удачной
охоты. Стоял ясный осенний вечер; расположение духа у обоих охотников было
превосходное. Свиты короля и герцога смешались, дворяне оживленно беседовали
друг с другом, наперебой хвастаясь вооружением, собаками и лошадьми. Людовик
насвистывал модный мотив и с улыбкой слушал брата, который в подробностях
пересказывал последние дворцовые сплетни.
Когда кавалькада добралась уже до парижского предместья, король внезапно
перебил Филиппа:
— А что, братец, не наскучила ли вам еще холостая жизнь?
Филипп поперхнулся и невольно поглядел назад, туда, где метрах в десяти от
него скакал молодой маркиз де Гранье, недавно приехавший в столицу из
Прованса и уже успевший заслужить благорасположение герцога.
Людовик перехватил его взгляд и недовольно нахмурился.
— Вот что, братец, — наставительно сказал он, — развлекайтесь
так, как вам нравится, я вам никаких препятствий чинить не собираюсь, но об
интересах Франции тоже забывать не след. Короче говоря, вам придется скоро
жениться.
Герцог понуро молчал. Он понимал, что спорить бессмысленно и что надо бы
хоть из любопытства спросить, кто невеста, но у него так испортилось
настроение, что ему сейчас хотелось одного — уединиться в своих покоях и
напиться. Или затравить еще одного оленя. А то и прибить кого-нибудь.
Не дождавшись вопроса брата, Людовик все рассказал ему сам.
— Вашей женой станет Елизавета-Шарлотта, или Лизелотта, если вам так
больше нравится. Она дочь курфюрста Пфальцского Карла-Людовика и кузины
вашей первой тещи Генриетты Английской. Сразу предупреждаю вас, Филипп, что
девушка, к великому моему сожалению, нехороша собой. И к тому же бедна.
Король с некоторой опаской поглядел на своего спутника: не слишком ли много
ударов было нанесено одновременно? Но Филипп, продолжая хранить молчание,
невозмутимо смотрел прямо перед собой. Так прошло несколько минут. Наконец
герцог проговорил:
— Сир, вы, наверное, удивлены, что я так спокоен? Однако спокойствие
это только внешнее. Я весь киплю. Вы прекрасно знали, что я не терплю
женщин, но вынудили меня сделаться мужем Генриетты, а теперь сообщаете о
новой свадьбе, которую готовите для меня... Простите, мне осталось сказать
вам всего несколько слов. Я закончу, хорошо? — торопливо произнес
Филипп, заметив, что лицо Людовика багровеет от ярости. — Так вот, сир,
разумеется, я женюсь на этой Лизелотте. И никаких вопросов задавать не
стану. Мне все равно, какова она, ибо полюбить ее или хотя бы привязаться к
ней я все равно не смогу. Поступайте так, как сочтете нужным, а я
беспрекословно подчинюсь. В конце концов, я ничем не лучше последнего из
ваших подданных и то обстоятельство, что я ваш брат, отнюдь не дает мне
права спорить с вами. Разумеется, вы лучше знаете, что нужно для Франции...
А вот конь ваш, дорогой мой Людовик, — без всякого перехода продолжал
Филипп, — сегодня дважды оступался. И я был прав, когда еще утром
отговаривал вас садиться на него. Поглядите, у него бока до сих пор ходуном
ходят, хотя мы едем шагом добрых полтора часа. Он болен, уверяю вас!
Признайте, что в лошадях я разбираюсь недурно, и улыбнитесь! А то еще
парижане подумают, что мы повздорили. Им же невдомек, как мы с вами любим
друг друга. Ну же, сир! Я жду!
И Людовик улыбнулся брату и толпившимся на улицах зевакам, а потом сказал:
— Конечно, вы отлично разбираетесь в лошадях. Когда-то я даже завидовал
этому вашему умению, но после перестал. Признал ваше превосходство. А что до
грядущей свадьбы, то поверьте, друг мой: если бы не крайняя необходимость, я
не стал бы принуждать вас. Вы же знаете, как мне дорого ваше душевное
спокойствие.
И братья бок о бок въехали во двор Лувра.
Лизелотта, будущая жена герцога Орлеанского, всю жизнь вела дневник, в
котором высказывалась более чем откровенно. Она была очень неглупа и
прекрасно понимала, что уродлива и никак не может нравиться мужчинам.
Зеркало краснеет, когда я заглядываю в него, — писала она. — Еще
бы! Ему редко приходится видеть таких дурнушек. Я очень высокая, очень
толстая, очень щекастая и вообще очень большая. Правда, глазки у меня
маленькие и, как многие говорят, хитрые, но мне кажется, что это
обстоятельство вряд ли делает меня привлекательнее. Я знаю, что придворные
дамы хихикают надо мной. Их веселит моя красная кожа, покрытая желтыми
пятнами, нос в оспинах и то, что я похожа на кубарь. Да, у меня совершенно
нет талии и вдобавок безнадежно испорченные зубы, но это не мешает мне
радоваться божьему миру и быть остроумной собеседницей. Не сомневаюсь, что
брат французского короля будет доволен, когда женится на мне, хотя сейчас он
наверняка волосы на себе рвет — особенно если успел уже увидеть мой
портрет
.
И Елизавета-Шарлотта оказалась в обоих отношениях права. Филиппу
действительно стало дурно, когда он впервые посмотрел на невесту. Однако уже
очень скоро муж и жена стали друзьями и без отвращения делили супружеское
ложе. У них родилось трое детей, а это кое-что да значит!
— Какое счастье, что Людовику понадобилось прибрать к рукам
Пфальц, — сказал как-то герцог Орлеанский. — Вот уж воистину — не
знаешь, где найдешь, а где потеряешь. С виду эта женщина поразительно
напоминает швейцарского наемника, но до чего же она умна и весела!
Однако эти слова Филипп произнес лишь спустя несколько лет после свадьбы, а
поначалу новобрачные отнеслись друг к другу с настороженностью и опаской.
Когда в августе 1671 года маршал дю Плесси-Прален по доверенности женился в
Меце на только что перешедшей в католичество Лизелотте, она без промедления
отправилась навстречу герцогу Орлеанскому и впервые увидела его на дороге
между Белле и Шалоном. Филипп ехал к молодой жене в роскошной карете и, надо
сказать, немало изумил Лизелотту тем количеством украшений, которые
умудрился надеть на себя. Девушка-то происходила из Пфальца, и казна ее отца
всегда была пуста. Несколько колец, пара серег да шесть не самого тонкого
полотна ночных сорочек — вот и все приданое Лизелотты. Конечно же, она
удивилась, когда увидела, что бриллианты сияли не только на шляпе и пальцах
герцога, но и на эфесе его шпаги.
— Господи, до чего же он мал ростом! — прошептала Лизелотта,
невольно меряя взглядом и впрямь невысокого Филиппа. — А телосложение у
него довольно плотное, и это хорошо, потому что заморышей я не жалую...
Девушка также отметила про себя удивительно черный цвет волос и бровей
герцога и его огромные глаза. На плохие зубы жениха она даже внимания не
обратила — в XVII веке это было делом обычным.
Филипп же, завидев огромную светловолосую немку, слегка попятился.
Сотворил
же Господь этакое страшилище!
— промелькнуло у него в голове, и он охнул,
потому что угодил каблуком в выбоину на дороге.
— Осторожнее, Ваше Высочество, не упадите, — прошелестело у него
над ухом, и де Гранье ловко подхватил своего господина под руку. Но Филипп
даже не поблагодарил маркиза. Он попросту сделал вид, что ничего не
произошло. Герцог вот уже несколько дней — с самого отъезда из Парижа —
дулся на Гранье, потому что тот упросил взять его с собой. И теперь Филипп
всякий раз, когда смотрел на юношу, вспоминал о привольной холостяцкой
жизни, которой лишился из-за прихоти Людовика, и расстраивался.
Раздвинув губы в улыбке, герцог пошел навстречу Лизелотте. И буквально в
двух шагах от нее в отчаянии прошептал:
— О Боже, как же я буду спать с ней?!
Я поняла, — записала Лизелотта в дневнике, — что не понравилась
моему супругу. Что ж, такой девице, как я, этого следовало ожидать. Но я
сразу решила, что заставлю герцога забыть о моей внешности. Ума у меня на
это достанет
.
И новоиспеченной герцогине быстро удалось привязать мужа к себе.
— Понимаете, братец, — сказал однажды Филипп королю, который
захотел узнать, почему устроенный им брак оказался удачным, — иметь
такую жену очень удобно. Поводов для ревности она не дает, на хорошеньких
мальчиков не заглядывается, интриговать против меня ей резону нет — она сама
мне это объяснила, и я ей верю. Конечно, иногда она мне советует, но этак
ненавязчиво, между прочим, хотя голова у нее ясная и в политике она смыслит
не хуже моего. А еще Лизелотта — отменная рассказчица и шутить умеет так,
что многие записные остроумцы только рты бы пораскрывали, если бы ее
услышали. Короче говоря, — закончил Филипп серь
...Закладка в соц.сетях
