Жанр: Любовные романы
Катрин (книги 1-7).
...да не
покидает, он сделал своим главным
защитником. С начала лета они засели в крепости Амбуаз, и Ла Тремуйль только
один раз вместе с королем выехал в свой
собственный замок Сюлли. У нас достаточно желания убить его, но нет средств.
Мрачный тон коннетабля охладил пыл Катрин. Она видела, как руки Иоланды
вцепились в подлокотники трона,
почувствовала ее раздражение. Зачем эти вопросы, остающиеся без ответа? К чему
этот совет, если на нем заявляют о бессилии
рыцарей? Но королева молчала, и Катрин не решилась говорить об этом. К тому же
возбужденный епископ поднялся со своего
места.
- Хороший лучина может поразить цель в любом месте. Когда Ла Тремуйль
выйдет...
- Он никогда не выходит! Ла Тремуйль стал таким грузным, что ни одна лошадь
его не выдержит. Он передвигается в
закрытой повозке, окруженной стражниками, не снимает кольчугу даже во сне, я
думаю!
- Нанесите удар ночью...
- Ночь он проводит в главной башне под охраной пятидесяти вооруженных
людей, которым не приходится спать.
- Тогда яд в пищу!
Ришмон тяжело вздохнул, и за него ответил Прежан де Коэтиви:
- Кушанья и вина опробуваются тремя офицерами короля.
Его преосвященство де Бюди вскрикнул, сорвал очки и швырнул их на пол.
- И это все, что вы можете нам сказать, сир коннетабль? Или вы признаетесь
здесь в своем бессилии, или Ла Тремуйль -
само воплощение дьявола? Ради Бога, монсеньор, речь идет о человеке из плоти и
крови, окруженном другими людьми,
имеющими слабости или просто алчными, которых можно подкупить, которые охотно
обменяют свою преданность на золото.
- Я не верю в преданность, которую можно купить, сеньор епископ. Конечно,
нам нужен человек, преданный человек,
готовый пожертвовать собственной жизнью, потому что нанести удар придется на
глазах самого короля. Кто из
присутствующих здесь готов воткнуть свой кинжал в горло Ла Тремуйля и погибнуть
тут же под ударами его телохранителей?
Гнетущая тишина последовала за саркастическим вопросом коннетабля. Рыцари
были в замешательстве, а душа Катрин
наполнилась гневом. Эти люди не хотели подтвердить свою репутацию смелых воинов.
Среди самых отчаянных они были
лучшими, и тем не менее никто из них не решался отдать свою жизнь за жизнь
врага. Они готовы были к сражению в
открытом бою, днем, купаясь в ярких лучах собственной славы, при звуках оружия,
трепещущих на ветру флагах. Но убить
исподтишка, в тени, неожиданно, и упасть под ударами слуг было недостойно их
честолюбия. Может быть, они считали, что
королевство без них не обойдется, что они слишком важны для двора, для блеска
французского оружия, и не хотели опускаться
до положения тайных убийц? А может быть, они недостаточно пострадали от Ла
Тремуйля? Иначе бы они не цеплялись за свою
жизнь всеми доступными им средствами. Они были против Ла Тремуйля, но в них не
было огня ненависти. Их борьба была
скорее политикой, благородным, но холодным желанием вырвать власть у человека,
лишить его влияния на короля. Это не
было сравнимо с ее ненавистью, исходившей из сердца отчаявшейся женщины, ставшей
смыслом ее жизни. Эти люди были
просто нежелательны при дворе короля; некоторые из них считали короля
пострадавшим от Ла Тремуйля, но они не видели
своих замков в огне, их фамилии не были измазаны грязью, их жизни не угрожали, и
их близкие не гнили заживо.
Катрин почувствовала привкус горечи во рту, волна гнева прокатилась по ее
жилам. И когда грозный голос королевы, в
котором звучало недовольство, потребовал:
- Достаточно, господа, необходимо все-таки составить какой-то план, -
Катрин встала, покинула свое место и преклонила
колено перед троном.
- Если позволите, ваше высочество, я готова сделать то, перед чем отступают
шевалье. Мне больше нечего терять, кроме
жизни... и она для меня не так уж дорога, если я смогу отомстить за горячо
любимого мужа! Соблаговолите только вспомнить
потом, мадам, что у меня есть сын, и помогите ему.
Гневный ропот был ответом на ее слова. В едином порыве все сеньоры
приблизились к ступенькам, где стояла на коленях
Катрин, и все, как один, сжимали эфесы своих шпаг.
- Да простит меня Бог! - воскликнул Пьер де Брезе высоким голосом. - Мадам
де Монсальви, кажется, считает нас трусами!
Сможем ли мы позволить себе, господа, чтобы у кого-то возникали подобные мысли?
Со всех сторон послышались возмущенные голоса, но неожиданно они были
прерваны речью, звучавшей спокойно и
уверенно.
- С дозволения королевы и мессира коннетабля я осмелюсь, сеньоры, сказать,
что ваши заклинания не имеют смысла и вы
зря теряете время! Не надо здесь спорить, кто проявит больше героизма. Нужно
тщательно обсудить смертный приговор
одному человеку и то, как его привести в исполнение. Ни один способ, о котором
здесь говорили, не показался мне
подходящим.
Этот голос привлек внимание Катрин. Круг рыцарей раздвинулся, и человек по
имени Тристан Эрмит, занимавший
скромный пост оруженосца коннетабля, вышел вперед. Чем ближе он подходил, тем
пристальнее вглядывалась в него молодая
женщина. Это был тридцатилетний фламандец, блондин с холодными голубыми глазами
и бесстрастным выражением лица,
даже не лица, а маски, подумалось Катрин. Вместе с тем он был не лишен
величественности. Он стал на колено перед
королевой, ожидая разрешения продолжать.
Ришмон вопросительно взглянул на королеву и сказал:
- Королева разрешает тебе продолжать! Что ты хочешь сказать?
- Следующее: главного камергера нельзя убить вне стен крепости, поскольку
он никуда не выходит. Значит, надо сделать это
в одной из королевских резиденций, потому что он превратил их в свои и прячется
там за спиной солдат гарнизона!
- Мы только что говорили об этом, - сказал Жан де Бюэй, нахмурив брови. -
Это невозможно!
- Это невозможно в Амбуазе, - продолжал Тристан Эрмит без тени смущения. -
Потому, что комендант крепости - его
человек, но это станет возможным там, где комендант будет заодно с нами.
Например, в Шинон. Комендант мессир де Гокур
тайно вступил в союз с мессиром коннетаблем и ему полностью предан.
Дрожь пробежала по спине Катрин. Рауль де Гокур! Бывший комендант Орлеана,
человек, который едва ли не подверг ее
пыткам и приговорил к повешению! Он ненавидел Жанну д'Арк и тайно сражался
против нее. Что же сделал ему Ла Тремуйль,
если он так неожиданно перебросился в другой лагерь? Но уже Ришмон отвечал
своему оруженосцу:
- Действительно, у нас будет шанс, если заманить Ла Тремуйля и, разумеется,
короля в Шинон. Но главный камергер не
любит Шинон. Тень Девы слишком жива там, и городские жители сохранили в своих
сердцах память о ней. Король же легко
поддается влиянию. Ла Тремуйль боится, что он услышит эхо голоса Жанны в Большом
Зале. Он не знает, что Гокур перешел
на нашу сторону, но он никогда не согласится привезти короля в Шинон!
- И все-таки нужно, чтобы он его привез! - воскликнула Катрин. - Разве нет
никого, кто мог бы повлиять на него? Речь идет
только о сентиментальной боязни, которую можно перебороть. Каждый человек, помоему,
имеет какую-то слабость и ее
нужно использовать. Какая слабость есть у главного камергера?
На этот раз ответил Амбруаз де Лоре, рыжий анжевенец мрачного вида.
- У него их две: золото и женщины! - сказал он. - Его алчность сравнима с
его ненасытным стремлением к женским ласкам.
И если найдется красивая женщина, способная свести его с ума, он, возможно,
пойдет на рискованные действия.
Пока Лоре говорил, его взгляд с нескрываемой откровенностью изучал Катрин,
отчего ее щеки зарумянились. Намерение
анжевенца было таким ясным, что молодая женщина вспыхнула от гнева. За кого
принимал ее этот циник? Думает ли он
положить в постель Ла Тремуйля жену Арно де Монсальви? И все-таки она не
высказала вслух свой вопрос... Может быть, в
конце концов, за этим скрывалась какая-то идея? Ведь свести с ума мужчину - еще
не значит вручить ему себя, кто знает,
если...
Сердитое восклицание Пьера де Брезе оборвало ход ее мыслей. Он, как и все
другие, впрочем, схватил смысл слов де Лоре и
воскликнул, белый от злости:
- Ты сошел с ума! О чем ты думаешь? Страдания благородной дамы, какой бы
красивой она ни была, должны защищать ее
от подобных мыслей. Я загоню тебе назад в глотку твои неслыханные дерзости, хотя
ты мне и друг. Я никогда не соглашусь...
- Успокойтесь, мессир де Брезе! - оборвала его королева. - В конце концов,
наш друг Лоре не сказал ничего такого, что могло
бы огорчить мадам де Монсальви. Единственно, его взгляд был неприличным. Забудем
это!
- Как бы то ни было, - прогрохотал Ришмон, - Ла Тремуйль опасается
благородных дам. У них острый взгляд, коварный
язык, к тому же они прекрасно знают истинную цену этого выскочки. Он любит
развратниц, проституток, ловких в любовных
утехах или красивых деревенских девушек, которых он может унижать сколько ему
угодно!
- Вы забываете еще молодых пажей, монсеньор, - добавил Тристан Эрмит
саркастически, - и другие услады. Примерно месяц
назад табор цыган устроился на откосах замка Амбуаз, поближе к городу из-за
опустошений в провинции и зимних холодов.
Местные жители боятся их, потому что цыгане воруют и занимаются ворожбой.
Мужчины пришельцев - кузнецы или
музыканты. Девушки - танцовщицы. Некоторые из них очень красивы, и Ла Тремуйль
пристрастился к ним. Нередко он
зазывает их в замок для развлечений, и это, я полагаю, больше, чем голод и
холод, привлекает племя к Амбуазу.
Катрин с неослабевающим интересом следила за рассказом фламандца, тем более
что он, кажется, предназначался в первую
очередь ей. Она чувствовала это, но еще не могла разобраться, в чем тут дело.
- Думаете ли вы, - сказал Жан де Бюэй высокомерно, - что мы должны
связаться с одной из этих дикарок? Надежная
гарантия, что мы проникнем в замок, нечего сказать! Нас продадут Ла Тремуйлю за
пару куриц!
- Ни в коем случае, монсеньор, - ответил Тристан, не спуская глаз с Катрин.
- Но я уверен, что умная, смекалистая и
отважная женщина, переодетая...
- К чему вы клоните? - прервал оруженосца Брезе, подозрительно посмотрев на
него.
Тристан колебался с ответом, но Катрин все поняла. Она на лету схватила
идею, которую тот не очень-то хотел развивать,
опасаясь резкого протеста некоторых шевалье, и ей она пришлась по душе. Катрин
улыбнулась фламандцу, как бы подбадривая
его, жестом остановила Пьера де Брезе.
- Я, кажется, понимаю мысль мессира Эрмита, - промолвила она. - Он хочет
сказать, что я готова на все ради отмщения Ла
Тремуйлю. Я сама не раз повторяла это.
Поднялся страшный шум: все принялись говорить перебивая друг друга,
особенно выделялся фальцет епископа. Только
Амбруаз де Лоре молчал, а его тонкие губы растянулись в подобие улыбки. Пришлось
королеве повысить голос и призвать
почтенное собрание к порядку.
- Успокойтесь, мессиры, - сказала она твердо. - Я понимаю ваше возбуждение,
вызванное столь смелым предложением, но
не стоит кричать. К тому же мы находимся в такой ситуации, когда почти нет
никакой надежды на успех. Этот дерзкий план
должен обсуждаться хладнокровно. Хорошо ли вы, Катрин, взвесили ваши слова,
сознаете ли опасность, которой себя
подвергнете?
- Да, я все учла, мадам, и не нахожу, что препятствия будут непреодолимы.
Если я смогу оказать услугу вам и королю,
отомстив при этом за своих близких, я буду бесконечно рада.
Голубые глаза коннетабля искали взгляд Катрин и, найдя, остановились на
ней.
- Вы рискуете жизнью. Если Ла Тремуйль вас узнает, вы уже не увидите
солнечных восходов. Вам это известно?
- Да, я знаю, монсеньор, - ответила она, присев в реверансе, - и я иду на
риск. Но не надо преувеличивать степень риска.
Главный камергер плохо меня знает. Я была дамой при дворе королевы Марии,
женщины набожной и серьезной, которую
окружение короля не баловало своим вниманием. Ла Тремуйль видел меня два или три
раза в толпе других дам. Этого
недостаточно, чтобы опознать меня, особенно в переодетом виде.
- Тогда все хорошо! У вас есть на все ответ, и я восхищаюсь вашей
смелостью.
Повернувшись к Тристану Эрмиту, он хотел что-то сказать, но вмешался Жан де
Бюэй.
- Предположим, что мы примем предложение мадам де Монсальви и она возьмется
играть опасную и малоприятную роль,
но ничто нас не убеждает в положительном исходе этого плана. У цыган странные
манеры и еще более странные обычаи...
- Обычаи мне известны, - прервала его Катрин. - Мессир, моя преданная Сара
- одна из этих цыганок. Когда-то ее продали в
рабство в Венецию.
Следующее замечание сделал Пьер де Шомон:
- Согласятся ли эти люди быть нашими сообщниками? Они дикие, независимые,
непредсказуемые.
Узкие губы фламандца сложились в холодную улыбку, улыбку с оттенком угрозы.
- Они тоже любят золото... и боятся палача! Угроза наказания с обещанием
хорошенькой суммы сделает их более
понятливыми. К тому же Сара, будучи своей в их кругу, будет наверняка хорошо
принята... И если мессир коннетабль не
возражает, я сам буду сопровождать мадам Катрин в табор. Я буду осуществлять
связь с вами, господа!
- Это мне нравится, - подтвердил Ришмон, - и полагаю, что план хорош. Есть
ли у кого-нибудь возражения?
Никаких возражений нет, - отозвался епископ. - Есть только страх за эту
честную и благородную женщину, отдающую свою
душу и тело опасному предприятию. Мужество мадам Монсальви...
- Вам не следует бояться, ваше преосвященство, - ответила Катрин спокойно,
- я сумею постоять за себя.
- Но есть еще один вопрос, который я хотел бы выяснить, - настаивал
епископ, - как вы заставите Ла Тремуйля решиться на
поездку из Амбуаза в Шинон? Ему нравятся цыганки, но не настолько, чтобы они
могли влиять на его поведение. В его глазах
вы будете одной из них...
На этот раз Катрин не удержалась от смеха, смеха не злого, а легкого,
снявшего чудесным образом напряжение с суровых
лиц шевалье.
- На этот случай я кое-что придумала, но позвольте мне оставить при себе
мою идею. Знайте только, что я воспользуюсь
главной слабостью Ла Тремуйля - жаждой наживы.
- Да благословит и оградит вас Бог, дочь моя! Мы будем молиться за вас.
Он протянул к губам Катрин, вставшей на колени, свою левую руку с крестом,
украшенным огромным сапфиром, правой
рукой епископ перекрестил ее красивый лоб.
Сердце Катрин стучало как барабан, бьющий походную дробь. Наконец она
вступила в борьбу, борьбу за себя, готовая
встретиться с врагом в его берлоге. В своей жизни она не раз попадала в
переделки, но они ей были навязаны судьбой. Только
один раз она сама бросила вызов судьбе, когда покинула Бургундию и направилась в
осажденный Орлеан к Арно. И из
уготованных ей испытаний она всегда выходила с честью.
Сегодня по собственной воле, без постороннего давления ради отмщения она
пустилась в странное, безумное предприятие, в
котором ничто, даже ее имя, не могло прийти ей на помощь. Если ее поймают, ей
грозит виселица, как любой дочери
цыганского племени, и ее тело будет гнить далеко от того края, где Арно медленно
идет к своей смерти. Но даже мысль об этом
не поколебала ее решения.
Забывшись в своих размышлениях, она вздрогнула, когда королева произнесла:
- Прежде чем мы разойдемся, поклянитесь снова, мессиры, как вы уже это
сделали в Ване, честно сохранять в тайне наше
решение и не жалеть ни времени, ни сил для того, чтобы человек, приговоренный
нами, понес заслуженную кару. Клянитесь, и
пусть нам придут на помощь святые Дева Мария и Иисус Христос!
Рыцари протянули в едином порыве свои руки к кресту с сапфиром, который
епископ подносил им.
- Клянемся! - хором произнесли они. - Ла Тремуйль будет наказан или мы
погибнем!
Потом один за другим они преклонили колено перед Иоландой, которая
протягивала всем руку для поцелуя, и наконец
покинули зал. Остались только Ришмон и Тристан Эрмит, чтобы обсудить детали
плана. Пока королева и коннетабль
беседовали, Катрин подошла к фламандцу.
- Я хочу вас поблагодарить, - сказала она. - Ваша идея оказалась
спасительной, и я вижу в этом знак судьбы. Вы не могли
знать, что моя фрейлина...
- И все-таки я это знал, мадам, - ответил Тристан с легкой улыбкой. - Не
благодарите меня больше, чем я того заслужил. Не я
вам дал идею, мадам Катрин, это вы мне дали ее!
- Вы знали? Но каким образом?
- Я всегда знаю все, что хочу знать! Но не надо бояться: я буду служить вам
так же преданно, как служу коннетаблю.
- Почему? Ведь вы меня не знаете?
- Нет. Но мне не надо смотреть на человека два раза, будь то женщина или
мужчина, чтобы понять, чего он стоит. Я буду
вам служить самым лучшим образом по одной простой причине: мне это нравится.
Загадочный фламандец поклонился ей и присоединился к своему хозяину,
стоявшему у трона, оставив Катрин в
задумчивости. Что за необычный человек этот оруженосец? Он держится независимо,
и, кажется, ему все известно о людях, с
которыми он связан. В нем было что-то волнующее, и Катрин этого не отрицала. Тем
не менее она без боязни принимала его в
свои сообщники. Возможно, этому способствовала основательность, исходящая от
него, прочность, не такая, как у Готье, но
внушающая уверенность.
Ей не терпелось поскорее увидеть Сару и рассказать ей все. Она попросила
разрешения удалиться. Королева и коннетабль
должны были поговорить об очень серьезных вещах, не предназначенных для людей
несведущих, будь они даже самыми
преданными. Выходя из зала, Катрин столкнулась с Пьером де Брезе. Молодой
человек прохаживался по галерее и, увидя ее,
направился к ней. Он казался очень взволнованным.
- Прелестная дама, - сказал он взволнованным голосом, - не принимайте меня
за безумца, но, ради Бога, уделите мне
несколько минут. Мне надо сказать вам кое-что.
- Только и всего? - ответила Катрин притворным голосом. - А я думала, мы
обо всем переговорили вчера вечером.
Упоминание об их вчерашнем разговоре заставило де Брезе покраснеть, и
Катрин, вопреки досаде, которая осталась в ней,
нашла очаровательным этого покрасневшего, как девушка, великана. К тому же юноша
был красив; правильными чертами лица
он напоминал Мишеля де Монсальви, особенно светлыми волосами и голубыми глазами.
Убедившись в этом, Катрин ощутила,
как в ней исчезала злость, которую он у нее вызвал вчера. Она посмотрела
приветливо и приняла предложенную руку. Они
подошли к проему крепостного окна. Катрин села на каменную скамейку и подняла на
него глаза.
- Ну вот, я вас слушаю! Что вы хотели сказать?
- Вначале извините за вчерашнее. Я возвратился из поездки в О'Мен и
направился прямо в эту комнату, которой обычно
пользуюсь. Я не знал, что она занята.
- В таком случае вы прощены. Вы удовлетворены? Он не ответил сразу. Его
нервные пальцы теребили длинные двойные
кисти голубого плаща с изображением Иерусалимского креста и герба де Брезе.
- Я должен вам сказать одну вещь! - глухо проговорил он, не решаясь
посмотреть ей в лицо, такое трогательное под черной
вуалью. Никогда в своей жизни Пьер де Брезе не встречал подобной красавицы;
свет, излучаемый этими замечательными
фиалковыми глазами, волновал настолько, что он трепетал, он, королевский рыцарь,
человек, перед которым спасовали лорд
Скэйлз и Томас Хэмптон. Она лишила его сил, обезоружила до такой степени, что
ничего не оставалось лучшего, как
объясниться в любви.
Катрин не могла не заметить смущение этого большого ребенка, но она решила
не поддаваться, как бы он ни был
очарователен.
- Говорите! - предложила она. Он сжал кулаки, набрал полные легкие воздуха,
как пловец, бросающийся в воду, и начал:
- Откажитесь от этой безумной затеи! Что вам нужно? Покарать Ла Тремуйля? Я
могу поклясться перед лицом самой
королевы, что убью его в вашу честь.
- Это означает вашу смерть. Король арестует вас, бросит в тюрьму и,
конечно, казнит.
- Какая важность! Лучше погибну я, чем вы! Мне противна мысль о том, что вы
хотите предпринять. Сжальтесь... и
откажитесь!
- Сжальтесь, ради кого? - лукаво спросила Катрин.
- Ради вас, прежде всего... и ради меня! К чему околичности, громкие слова,
пустые разговоры. Я как солдат не способен на
все это. Но вы уже знаете, что я вас люблю, вам не надо этого говорить.
- И во имя любви ко мне вы хотите умереть? Он стал на колени, и в глазах
его она увидела страсть. Этот мальчик,
выкованный из благородного и чистого металла, заслуживал того. чтобы его любили,
но Катрин не могла позволить. ему
питать напрасные иллюзии. А он тихо отвечал:
- Я не желаю ничего другого!
- А я хочу, чтобы вы жили! Вы говорите, что любите меня, и эта любовь
толкает вас на смерть? Вы должны понять, какие
силы движут мною. Я рискую всем ради человека, чью фамилию ношу... единственного
человека, которого я любила и буду
любить всегда!
Он опустил голову под тяжестью приговора, прозвучавшего в ее словах.
- Ах, - вздохнул он, - я не надеялся, что когда-нибудь стану вашим другом.
Я часто видел капитана Арно де Монсальви,
когда был пажом и оруженосцем, и никогда так не восхищался ни одним мужчиной. Я
завидовал ему. Он был для меня
примером для подражания: смелый, сильный, уверенный в себе... Какая женщина,
любившая такого человека, может полюбить
другого? Видите, я не питаю надежд...
- Тем не менее, - сказала, взволнованная больше, чем ей того хотелось,
Катрин, - вы из тех, кем любящая женщина может
гордиться.
- Но после такого, как он, я ничего собой не представляю. Не так ли? Вы это
хотели сказать мне, мадам Катрин? Вы так
сильно его любили?
Неожиданная боль кольнула сердце Катрин при воспоминании о том, кого она
потеряла. Спазмы сдавили ей горло, вызвав
слезы, и, не стыдясь, она не стала их сдерживать.
- Я до сих пор люблю его больше всех на свете! Я отдала бы мою жизнь и не
колебалась ни одной минуты! Я от вас ничего
не скрываю. Только что вы говорили об опасности, которой я себя подвергаю. Но
если бы у меня не было сына, я давно приняла
бы смерть, чтобы, по крайней мере, соединиться с ним.
- Вот видите, вы должны жить. Позвольте мне хотя бы помочь вам, быть вашим
другом, защитником. Вы слишком
беззащитны, чтобы жить без поддержки в эти тяжелые времена. Клянусь, что я не
буду навязывать мою любовь и ничего от вас
не потребую за право быть вашим рыцарем. Согласитесь стать моей женой. У меня
есть имя, состояние и... большое будущее.
Озадаченная Катрин вытерла слезы и не смогла ответить сразу. Она поднялась.
- Вы слишком торопитесь, - сказала Катрин мягко. - Сколько вам лет?
- Двадцать три года!
- Я почти на десять лет старше!
- Какая важность! Вы самая красивая в мире женщина! Хотите вы или нет, но
вы будете моей дамой, и я буду носить ваши
цвета.
- Мои цвета - это цвета траура, мессир. Разве у вас не было другой дамы до
моего появления?
- Дамы - нет, есть невеста Жанна дю Бен-Креспен... но она очень некрасива,
и я никогда не смогу к ней привыкнуть!
Катрин засмеялась, и это разрядило обстановку. Ее смех был таким звонким,
таким молодым, что Пьер последовал ее
примеру. Порывистым движением она протянула к нему руку и погладила по щеке.
- Оставьте себе свою невесту, мессир Пьер! - сказала она серьезно. - А мне
подарите вашу дружбу. Именно в этом я больше
всего нуждаюсь. - Он взглянул на нее глазами, в которых засветилась надежда.
- Значит, я могу заботиться о вас, носить ваши цвета и защищать вас?
- Ну, конечно, при условии, что вы ничем не нарушите мои планы. Обещаете?
- Обещаю, - заверил он без энтузиазма. - Но я буду в Амбуазе все то время,
пока вы будете там, мадам Катрин, и если с вами
случится что-нибудь плохое...
Лицо Катрин вдруг стало серьезным. Тень пробежала по ее лицу, и губы
решительно сжались.
- Если я не погибну, выполняя свою задачу, мессир, я если вы действительно
меня любите, то я соглашусь с вашим
предложением. Если я умру, отомстите за меня, убейте главного камергера!
Согласны?
Пьер де Брезе обнажил шпагу, положил ее перед собой и опустил руку на эфес.
- Клянусь на мощах святых, заключенных в этой шпаге!
Катрин улыбнулась и удалилась, шурша длинным шлейфом. Стоя на коленях, Пьер
де Брезе смотрел ей вслед.
Глава вторая
ГИИОМ-ГРИМЕР
Вернувшись в свою комнату, Катрин застала Тристана, спорившего с Сарой.
Раскаты голоса цыганки, впрочем, были
слышны уже на лестнице. Фламандец отвечал ей, не повышая голоса. Приход молодой
женщины успокоил противников. Сара
пылала от ярости, ее чепец сбился в сторону, а Тристан стоял спиной к камину,
скрестив руки на груди и вызывающе улыбаясь.
- Могу ли я знать, что здесь происходит? - спокойно спросила Катрин. -
Крики слышны даже на галерее.
- Слышно, как рычит мадам! - мирно поправил Тристан. - Я, кажется, не
повышал голоса.
- Это не ответ на мой вопрос о причине спора. Кстати, я не знала, что вы
знакомы.
- Мы только что познакомились, - ответил насмешливо фламандец. - Хочу вам
сразу же сказать, милостивая дама, что ваша
преданная служанка не одобряет наши планы.
Эти слова подтолкнули Сару; она повернулась к Катрин.
- Ты в своем уме? Ты хочешь переодеться цыганкой И пробраться к этому
ничтожному камергеру? Зачем, скажи на
милость? Чтобы танцевать перед ним, как Соломея перед Иродом ?
- Все правильно, - утвердительно ответила Катрин. - С той только разницей,
что мне нужна не чья-то голова, а его
собственная! И потом, Сара, ты меня удивляешь. Я думала, что тебе будет приятно
пожить среди своих.
- Осталось только узнать, мои ли они. Я не принадлежу ко всем кочующим
племенам. Я из могущественного племени
кадерас, последовавшего когда-то за Чингисханом и его ордами, но нет
доказательств, что люди, остановившиеся под
Амбуазом, выходцы из того же племени, что и я. Может быть, они вульгарные джаты
и...
- Чтобы узнать это, надо поехать в Амбуаз! - прервал Тристан.
- Вы не знаете, что говорите. Джаты негостеприимны. К тому же два племени
соперничают между собой. Я не хочу
рисковать.
На этот раз Катрин нетерпеливо оборвала ее:
- Хватит разговоров! Я поеду с мессиром Эрмитом к цыганам. Ты можешь
оставаться здесь. Каким бы ни было племя, меня
оно примет. Когда мы отправимся, мессир?
- Завтра в ночь.
- Почему не сегодня ночью?
- Потому что этой ночью у нас есть дела. Могу ли я Попросить вас снять
головной уб
...Закладка в соц.сетях
