Жанр: Любовные романы
Тина и тереза
...ак, - дрожащим от волнения голосом
произнесла женщина и, набрав побольше воздуха, продолжила: - Потому что любила тебя и
люблю. Ты, конечно...
- Дело в том, что ты считала - есть что спасать, я же придерживался противоположного
мнения! - резко перебил Лоренс. - Тебе должно быть известно: все, что существует между
нами, - пустая формальность.
Джоан изменилась в лице.
- А Мелисса?
В глазах Лоренса появилось задумчивое выражение.
- Пожалуй, кроме Мелиссы. - Он помолчал, потом произнес, не глядя на жену: - Не
стоит об этом сейчас. Уже слишком поздно, Джоан, не лучше ли лечь?
- Тебе безразличны мои чувства, ведь правда? - Джоан не уходила - в ее душе
внезапно пробудилась решимость.
- Нет, - сказал он, - нет, Джоан.
Она не отступала.
- У тебя есть дочь! У тебя есть жена! Чувство долга...
- Чувство долга? - При этих словах его взгляд стал холодным, как далекая луна. - Оно
у меня имеется. Разве я не доказал тебе?
- Да, - прошептала Джоан, проглотив подступившие слезы. - Я... я не то хотела
сказать. Я устала держать тебя в неволе, как устала быть рабой своих чувств. Довольно,
Лоренс! Я о многом думала там, в Австралии, и теперь намерена дать тебе свободу. Давай
разведемся - когда захочешь. Я вернусь к отцу. Конечно, мне жаль Мелиссу, но будет хуже,
если она полюбит тебя и будет испытывать то же, что и я. Ты...- она вдруг решилась, - ты...
жестокое, бездушное создание, Лоренс, и не способен любить, я знаю! Никого, кроме себя!
Он пронзительно взглянул на нее и отрывисто произнес:
- Ты ошибаешься! Я не люблю себя, того, которого потерял прежде, чем сумел найти!
- Нет, ты лжешь! - воскликнула Джоан, потрясая кулаками. По искаженному лицу ее
потекли горячие слезы. - Иначе ты хоть немного думал бы обо мне! Ведь я любила тебя, так
любила, что отказалась от всего! Я душу бы дьяволу продала ради тебя, а ты...
- Дьяволу ни к чему твоя душа, Джоан, - устало произнес Лоренс, - ему достаточно
моей. Я тоже от всего отказался, правда в отличие от тебя не знаю, ради чего.
Джоан замолчала. Впервые Лоренс так говорил с нею. Она снова вспомнила день, когда на
свет появилась Мелисса. Господи, неужели любовь готова вечно питать надежду?
Между тем Лоренс погасил в кабинете свет, обнял жену за плечи и увлек за собой в
темноту спальни.
- Ты неправа, - сказал он, присаживаясь на край постели, - неправа, когда говоришь,
что мне безразличны твои чувства. Мне не все равно, счастлива ты или нет.
- Мне надо для счастья совсем немного! - прошептала Джоан. - Ты говоришь со мной
так, и я уже счастлива!
Он усмехнулся.
- Сильная любовь лишает нас разума, и, ты сказала правильно, мы становимся рабами, а
никакое чувство не стоит того, чтобы унижаться!
Джоан вспыхнула, словно получив пощечину.
- Я всегда думала, что она возвышает нас!
- Что ж, - сказал он, - может, и так. Прости!
Потом привлек ее к себе, и Джоан больше не могла казаться сильной. Она всегда мечтала
о том дне, когда разлюбит его и отплатит той же монетой, но, видно, ей не дано... Боже мой,
почему он так силен со своим равнодушием, а она так слаба со своей любовью?!
Случались моменты, когда Джоан ощущала его подлинную страсть, подобную все
сметающей буре. Но тогда ей казалось, что Лоренс видит перед собой другую или просто так,
беспредметно дает волю своим чувствам... Когда он думал о жене, то был холоден, если же в
нем просыпалась страсть - не помнил о Джоан.
Но сегодня... Джоан была потрясена. Эта ночь стоила всех, проведенных ранее! Лоренс
казался воплощением нежности, страсти и... любви. До сего времени он мог неделями не
прикасаться к ней, а нынче не выпускал из объятий всю ночь, ночь блаженства, счастья и
радости...
"Почему? - думала она, расслабленно лежа рядом с ним. - Почему?" Прежний пыл
угас, чувство возвышенного восторга растаяло. Джоан не верила мужу. Что-то выбило его из
колеи, лишило привычного самообладания. Неужели ее слова о разводе? Может, он решил
загладить свою вину, задобрить жену после всех сказанных ею слов? Женщина вздохнула. Она
могла сколько угодно грозиться уйти, но в глубине души никогда не желала этого. Ей было
страшно лишиться Лоренса, жизни с ним и даже, быть может, своих страданий.
Прежде Джоан крайне редко устраивала сцены, только когда совсем не могла совладать с
собой. Она боялась захлебнуться в той смеси презрения и равнодушия, какую являла собой
реакция мужа. Однако вчера, почувствовав слабость, Джоан осмелела. Право же, она молчала
слишком долго! Она словно приблизилась к чему-то, что Лоренс считал надежно укрытым от
чужих глаз, и поняла, что верный способ получить над ним власть-это узнать его тайны,
выведать секреты.
"Я разгадаю твои загадки, Лоренс! - подумала Джоан. - И тогда ты будешь моим! Я
запру твою душу в клетку и более не позволю себя терзать!"
Ей казалось, что так просто заставить его измениться, заставить преклоняться перед нею,
любить... Она так хотела получить над ним ту власть, какую он имел над нею, что даже не
задумывалась, возможно ли это вообще. Ключи этой власти вручаются Богом, а не
обстоятельствами и не людьми - Джоан была далеко не первой, кто заблуждался на этот счет.
Открытую душу легче ранить, открытую, но отнюдь не насильно, иначе зверь загрызет
охотника, и тот, кто прежде был слаб, ослабеет вдвойне.
У Джоан был план. Днем, когда Лоренс ушел на службу, она поехала к отцу, посидела там
часа два, рассказывая о своем путешествии, и, оставив Мелиссу погостить до вечера, вернулась
домой.
Быстрым шагом Джоан прошла в кабинет, благо место, где Лоренс держал ключ от
дверей, было ей известно. Никто и ничто не сможет ей помешать: ни Лоренс, ни Бетани
(служанку Джоан отпустила на весь день), ни боязнь расплаты, ни угрызения совести!
На сей раз женщина не стала ковырять в замке шпилькой или пытаться подобрать ключ, а
сразу достала большой кухонный нож. Сломать ящик - и точка! Джоан нанесла деревянной
поверхности несколько глубоких царапин - ей казалось, что она ранит не бездушную мебель, а
Лоренса, причем в самое сердце. Потом остановилась и перевела дыхание - решимость начала
отступать.
Молодая женщина прошла в кухню, открыла буфет, достала бутылку вина и налила
полный стакан. Вынула вазу с бисквитами и стала их есть, запивая вином пополам со слезами.
Кто бы видел ее сейчас! Но она давно потеряла свою репутацию, давно перестала быть леди,
так чего теперь бояться!
Вино помогло - Джоан почувствовала прилив сил. То, что она делала или хотела сделать,
уже не представлялось таким ужасным. Молодую женщину обдало изнутри горячей волной, и
она принялась обмахивать пылающее лицо подолом юбки. Потом решительно встала, вынесла
из кладовки небольшой топорик и, слегка пошатываясь от внезапного головокружения,
направилась в кабинет.
Трудно оказалось сделать только первый удар, а потом Джоан в упоении крушила, рубила
переднюю стенку бюро, чувствуя, как с каждым взмахом руки отступает тянущая душевная
боль. Она испытала трепетное чувство близости к запретному, а еще - сладость
полусвершившейся мести. То, что на протяжении трех лет не поддавалось ласке и любви, она
решила завоевать силой и ненавистью. Она трудилась до изнеможения - волосы растрепались,
юбка съехала на бок. Джоан начисто искромсала ящик - белые щепки под обнажившейся
темной краской торчали как кости, внутри громоздился ворох бумаг. Женщина вцепилась в
них, сминая края, и стала нетерпеливо вытаскивать из изрубленного ящика, точно душу из
мертвого тела.
Тяжелая пачка выскользнула из рук и упала на ковер.
Джоан наклонилась и схватила верхние листы. Ее ждало разочарование - это были
деловые бумаги. Какие-то графики, длинные колонки цифр... Вперемешку с листами лежали
газетные вырезки и конверты. Джоан взяла первый попавшийся, но потом отложила - на глаза
попался маленький черный футляр. Она раскрыла его. На черном бархате покоился медальон на
тонкой золотой цепочке. Джоан увидела миниатюрное изображение молодой женщины с
темным, но прекрасным лицом. Пальцы Джоан задрожали. Кто это? Она не нашла имени,
сколько ни искала, но, вглядевшись в черты незнакомки, уловила между нею и Лоренсом явное
сходство. Может, это его мать?
Немного успокоившись, Джоан вернулась к конвертам. Письмо из... Австралии? От
женщины?! Она развернула лист простой почтовой бумаги. "Дорогой Конрад!" Джоан
остановилась. Почему Конрад? На конверте стояло "Лоренсу Пакарду от Джулии Уилксон".
Как это объяснить? Конрад! Почему снова всплыло это имя? Имя, названное Тиной Хиггинс!
Взяв себя в руки, женщина читала дальше: "Больше месяца назад пришло последнее письмо от
вас, и я очень волнуюсь. Если, не дай Бог, что случилось, сообщите, помогу, чем сумею, хотя я
далеко. Знайте, отец любит вас и тоскует, что бы там ни произошло между вами. С той
девушкой он развелся и уехал в Сидней, я сейчас живу одна. Если нужны деньги, мистер
Конрад, умоляю, напишите, я пришлю, сколько смогу. Не держите зла на мистера О'Рейли, он
как-никак единственный кровно близкий вам человек. Вы сменили имя, зачем? Не
отказывайтесь от отца и от себя самого, это большой грех. Пишите, очень жду! Возвращайтесь!
Искренне преданная вам Джулия Уилксон".
Мозг Джоан пронзила молния. Конрад! Мистер О'Рейлк! Лоренс Пакард! "Сменили имя".
О Боже... Письмо было написано грубоватым почерком, с ошибками, - должно быть, писала
служанка...
Джоан сидела с опущенными руками и остановившимся взглядом. Невероятно - но
миром правит случайность! Жестокая, нелепая, но одновременно творящая благо, несущая
правду! Мрак неведения рассеялся, и Джоан пребывала в шоке от сознания непостижимости
того, что узнала. Ее муж, Лоренс Пакард, - возлюбленный Тины Хиггинс, Конрад О'Рейли!
Сменивший имя, отрекшийся от своих родных! Вероломный и лживый! Почему она раньше не
догадалась?! Она могла бы понять, особенно когда услышала речь Тины и миссис Макгилл: тот
же акцент, от которого Лоренс ценой неизвестно каких усилий уже избавился! Он родился и
вырос в Австралии, отец его был ирландцем, а матерью, очевидно, изображенная на медальоне
женщина... Джоан наспех просмотрела газетные вырезки. Все материалы касались проблем
экономики Австралии, в нескольких статьях упоминалось имя Роберта О'Рейли, рассказывалось
о деятельности и достижениях возглавляемой им компании. Так! Лоренс интересуется делами
отца! Эти многочисленные расчеты - что они значат? Жаль, но Джоан была бесконечно далека
от всего этого и ничего не смогла понять.
Мысли ее вернулись к Тине Хиггинс. Вчера Лоренс спросил, не была ли девушка
беременна, значит, он имел с нею близкие отношения. "Дрянь!" - подумала Джоан, имея в
виду мужа. Он не признался ни в чем даже вчера - потрясающе! Она сжала голову руками.
Почему так разнится рассказанное Тиной с тем, что знала и знает об этом человеке она, Джоан?
Женщину вмиг одолела жгучая ревность. Джоан вновь принялась перебирать бумаги и нашла
написанные от руки ноты, довольно толстую пачку. Так вот какова его тайна! Тина Хиггинс
знала об этом, а она, Джоан, нет!
"Моей матери", "Ноктюрн", "Песня Вечности", несколько безымянных произведений, а
вот еще... "Посвящается Тине". Тине, Тине!
Джоан расплакалась. Она взяла листы, прошла в гостиную, где стояло пианино, и
попыталась сыграть мелодию по нотам, но не смогла: слезы застилали глаза, а пальцы не
слушались. Тогда она взялась за края листов с намерением разорвать их.
На миг перед глазами возникло лицо Тины, ее серые глаза, печальные и глубокие, как
воды озера. Эта девушка ничего не сделала ей, Джоан. Она сама была несчастна. Джоан вдруг
поняла, что Тина все знает, - она без сомнения узнала своего возлюбленного на свадебном
снимке, узнала и промолчала, пощадив ее чувства. И все из-за Лоренса, из-за Конрада! Что
заставило его сменить имя? Может, он совершил преступление? Тогда он у нее в руках, она
душу из него вытрясет, если...
- Джоан?!
Она стремительно обернулась, бледная, с исступленным лицом. Лоренс смотрел на нее,
стоящую посреди хаоса и разгрома. Но это было ничто по сравнению с тем, что Джоан
испытывала в душе, - точно весь мир ее рухнул, и она не могла не то что выбраться из-под
обломков, даже вздохнуть.
- Что ты делаешь? - произнес он растерянно и одновременно с угрозой, хотя все и так
было очевидно.
- Я все знаю, - хриплым голосом сказала Джоан и откинула волосы со лба.
Лоренс шагнул к ней, и она подняла руки, точно для защиты от удара. Она не успела
приготовиться к разговору с ним, и выкрики ее были полубессвязны, как у безумной.
- Лоренс! Конрад О'Рейли! Не подходи ко мне! Ты лгал столько времени, ты не
признался даже вчера, почему?! Чья я теперь жена, скажи, чья дочь Мелисса? Ты... ты
совершил преступление?!
- Опомнись! - резко крикнул он, и этот возглас немного отрезвил Джоан. -
Преступление?! Что ты несешь?!
Умолкнув, она смотрела на него совсем другими глазами.
- Я все объясню, - твердо произнес он.
- Объяснишь... почему лгал? - запинаясь, проговорила Джоан. - И о... Тине Хиггинс?
Лоренс невольно вздрогнул, но, встретив помутневший от горя и растерянности взгляд
жены, негромко ответил:
- Да, и о Тине тоже.
Объяснение состоялось через пару часов - к тому времени страсти немного улеглись и
супруги смогли говорить относительно спокойно. Джоан собрала с пола бумаги, переоделась и
причесалась. Она не строила планов насчет того, как себя держать и что говорить, всецело
полагаясь на обстоятельства.
Они сидели в гостиной, в креслах, друг напротив друга, точно за столом переговоров.
Верхний свет не зажигали - лица освещались мягким пламенем маленькой лампы.
Они долго и пристально смотрели один на другого, словно ожидали, кто выйдет
победителем из этого молчаливого поединка.
Джоан первая опустила глаза, но секунду спустя вскинула их снова.
- Как же мне тебя называть? - с тихим вызовом произнесла она.
- Наверное, так, как привыкла.
Она облегченно вздохнула. Имя Конрада казалось ей пугающим и чужим.
Он начал рассказывать. Речь его была подобна течению реки, воды которой то бурлят,
вскипают, кружатся в стремнине, то плавно текут, то летят вниз с высоты, ударяясь об острые
камни. Джоан знала: понять истинное настроение Лоренса почти так же невозможно,
немыслимо, как уловить движение звезд, но сейчас он был взволнован и, похоже, ничего не
пытался скрывать.
Что касается Джоан - она ощущала себя крайне непривычно в ситуации, когда муж
вынужден был держать перед нею ответ.
- Почему ты не женился на Тине Хиггинс? - перебила она, чисто по-женски
интересуясь в первую очередь именно этим вопросом.
Лоренс помолчал, точно собираясь с мыслями, потом сказал:
- В то время это было трудно сделать. Не знаю, говорила ли тебе Тина о том, что была
женой моего отца...
Джоан в изумлении уставилась на мужа, и он слабо улыбнулся в ответ.
- Да, именно так.
- И ты... смог?!
- Да! - жестко произнес он и положил ладонь на обнаженную по локоть руку Джоан.
Пальцы его были холодны, и женщина вздрогнула. Неужели от этих воспоминаний в нем не
закипает кровь? Значит, всюду один расчет, голый разум?! Она почувствовала, что начинает
бояться этого человека.
- У меня с отцом свои счеты. Сейчас речь не об этом.
- А Тина? Ты не любил ее? Почему ты ей не написал?
- Что я мог написать? - сказал он, касаясь лишь последнего вопроса. - Что
по-прежнему беден? Позвать к себе? Немыслимо! И вообще, Джоан, не стоит о Тине.
Поговорим лучше о нас.
Джоан отчасти даже обрадовалась такому предложению, ибо разговор о Тине неизбежно
вызывал у нее муки ревности.
- Я не совершал преступлений, - повторил Конрад, - просто мои планы не удались, и я
решил в какой-то степени начать все сначала. Тогда и изменил имя, а до этого... Я оставил
Австралию, но за это меня наказала Америка, она дала пинка моей гордости, подкосила
надежды. Каждый человек, сознательно или нет, зачисляет себя в определенный разряд людей и
мысленно выбирает ступеньку на той гигантской лестнице, где есть место для всех нас. На
протяжении жизни самооценка может меняться, но... редко кто думает о себе совсем плохо
или, скажем так, хуже, чем о других. Кем считал себя я, Конрад О'Рейли? Человеком, не
лишенным достоинств, более того, способным многого добиться. Мой же отец сумел это
сделать! Из ирландского голодранца превратился в одного из богатейших людей страны! -
Впервые Конрад, пусть косвенно, но признавался в невольном уважении к отцу и желании ему
подражать. - Да, я немного отвлекся. Так вот, если мнение окружающих о человеке не
совпадает с его собственным - а оно далеко не всегда складывается из оценок других! - это
вызывает обиду, возмущение, подавленность, боль... Речь идет не о неприятии критики, а о
самооценке личности, о том, каким себя видит человек в зеркале Вселенной. В Австралии я,
несмотря ни на что, был О'Рейли и сыном О'Рейли, пусть даже отвергнутым неизвестно за что
собственным отцом. А здесь... Началось с того, что я попал в положение мало что пришлого,
благодаря своей ирландской фамилии, так еще и человека "с нечистым лицом", цветного! Это
мне сразу же дали понять, юг есть юг! Нет, дело не в том, что Америка плохая страна. Страны
- они, как и люди, хороши и плохи одновременно, каждая на свой лад. Просто склад нашей
души невольно соответствует духу той земли, где ты родился и вырос, и удача сопутствует нам
далеко не везде. То, что Америка не моя страна, я понял сразу, но возвращаться было поздно, к
тому же я не собирался с порога признавать поражение. Шло время, найти тропинку к
желанным высотам не удавалось, и тогда я достал тайный козырь - свои музыкальные
сочинения. Уверяю тебя, Джоан, почти каждый греет у сердца нечто, чем, как ему грезится,
однажды сумеет поразить мир. Многие так и умирают с этой надеждой... Человек любит такие
вещи - игрушки для себя и в то же время оружие против окружающего мира, который чаще
всего безжалостно отвергает претензии на исключительность. Не все рискуют вынимать
заветные карты, многие предпочитают тешить себя в тишине и покое. Я тоже боялся, но потом,
оскорбленный, швырнул их в лицо судьбе, - он вздохнул, - и услышал то, чего, признаться,
не ожидал. Я бездарность, моя музыка плоха и никогда не найдет слушателя. Конечно, я
слышал, есть люди, которых неудача подстегивает, словно хороший кнут, но я, видимо, не
принадлежу к их числу... Я был подавлен, опустошен - задели глубоко личное, точно вырвали
и растоптали душу. Долго и сильно переживал, а потом... может быть, отчасти смирился. Более
года не прикасался к клавишам и нотной бумаге, даже думать об этом не мог, но по прошествии
времени рана постепенно затянулась и что-то вновь неудержимо повлекло меня... Стремление
к творчеству бывает сильнее человеческой воли! Я снова стал сочинять, но твердо решил: никто
и никогда не узнает об этом. Жилось мне тогда очень плохо - в Америке я нарушил зарок не
играть в рулетку, и это, разумеется, ни к чему хорошему не привело: судьбу не переиграешь!
Пришлось отдавать долги, в то время я почти голодал... Потом потихоньку выкарабкался,
благодаря тому, что понял: главное уметь не "быть", а "казаться" таким, каким хочет видеть
тебя, если можно так выразиться, сама жизнь. Да, случалось, я отступал от своих правил и
принципов, но... ладно, не будем об этом. Через некоторое время появилась ты, светская
девушка, молодая, привлекательная, богатая. Почему ты находила меня необыкновенным? Чем
я привлек тебя? Тем, что сразу не дался в руки? Скажу честно: никогда не питал надежды
проникнуть в хорошее общество благодаря тебе, это было бы бесполезной попыткой. Я не
оттолкнул тебя, потому что был совсем одинок и вообще давно не встречался с женщинами.
Нет, Джоан, я имел на это счет свои принципы и хотел ограничиться дружбой, но ты же
помнишь, как случилось, что мы...
Джоан, зардевшись, чуть заметно кивнула.
- А Лоренсом я стал незадолго до знакомства с тобой, когда решил попытаться
приспособиться к жизни в этой стране. Конрад О'Рейли - австралиец, Лоренс Пакард -
американец, вот и вся разница. Была еще причина, побудившая меня сменить имя, -
стремление избавиться от преследования моего отца, который имел привычку следить за мной,
где бы я ни находился. Я решил скрыться с его глаз окончательно и, кажется, мне это удалось.
И последнее: я признаю, Джоан, что многое из того хорошего, что было во мне, легло на дно
души, а на поверхность вышло плохое. Я стал намного хуже, и мне некого в этом винить, кроме
себя самого!
Завершив свой рассказ, он молча глядел на Джоан, которая все поняла, за исключением
единственного - его стремления, испытав боль, причинять ее другим.
Джоан... Она всегда казалась ему поверхностной, чрезмерно приземленной в
рассуждениях и интересах, он не находил в ней никакой загадки, кроме одной - почему она,
несмотря ни на что, столь навязчиво стремится к нему.
Тина Хиггинс... При воспоминании об этой девушке Конрада действительно мучила
совесть, особенно первое время. Потом, конечно, чувства притупились, и все же... Он и на
Джоан женился именно потому, что не желал брать на себя еще один грех. Ему хотелось узнать
о том, как живет Тина, в каком душевном состоянии пребывает, но он не решился спросить.
- С тех пор как я ступил на эту землю, мечтаю лишь об одном - вернуться в Австралию.
Мне надоело жить под чужим именем, чужой жизнью. Здесь я осознал ценность того, что
казалось ненужным, мелким там, в моей родной стране. Я завершил то, над чем работал долгое
время, и готов к возвращению и к... борьбе.
- Это касается твоего отца? Я видела бумаги...
- Да, - ответил Конрад.
- Ты хочешь использовать результаты своего труда ему во вред?
- Есть разные варианты. Я еще не решил.
Джоан смотрела на него полными слез глазами.
- Да, - произнесла она со скрытым сарказмом, - ты прав, тебя ничего здесь больше не
держит. Поезжай. Я скажу тебе, где найти Тину Хиггинс.
Услышав такие слова, Конрад привлек ее к себе и мягко промолвил:
- Я женат на тебе, а не на Тине Хиггинс. И мать моего ребенка ты, а не она. Ты поедешь
со мной?
Джоан вздрогнула.
- Разве я нужна тебе?
- Да, - ответил он, и ей показалось, его глаза не лгут, - нужна. И ты, и Мелисса.
Конечно, хочу сразу предупредить: хотя у меня отложено немного денег и еще часть мы
получим за обстановку, начинать придется с нуля. Если ты выдержишь...
- А ты сумеешь измениться? - Ее бархатистые глаза сверкнули.
- Сделаю все, что в моих силах.
- Тогда, - сказала Джоан, - мне стоит подумать.
ГЛАВА IV
Не прошло двух месяцев, как Джоан и Конрад уже стояли на палубе судна "Миранда",
державшего курс на Сидней.
Джоан, завернувшаяся в накидку из тонкого черного сукна, слегка дрожала, хотя вечер
был теплый. Она еще не оставила сомнений: временами молодой женщине казалось, что
решение покинуть Америку было принято чересчур поспешно. В душе Джоан словно
проносились холодные ветры, слой за слоем, точно песок, сдувавшие первоначальное
воодушевление и оставлявшие ее сущность открытой страхам, печально обнаженной, будто
осенний лес. Она старалась не вспоминать взгляд убитого горем отца, человека, который терял
единственное безмерно любимое существо. Когда пароход отчалил от пристани, его губы все
еще шевелились, он качал поседевшей головой и смотрел глазами, какие бывают только у
покинутых, брошенных, когда не остается сил даже для укоризны.
Она предала отца, оставила его ради человека, который куда менее нуждался в ней и
меньше ее ценил. Понимал ли он, чем она пожертвовала ради него? Ради него и... ради себя,
своего счастья. Да, как ни тяжело это признавать, подлинно бескорыстная любовь встречается
редко.
Джоан еще не отошла от терзаний и... почти ненавидела мужа, взгляд которого точно
приклеился к горизонту. Конрад О'Рейли, весь во власти неведомых стремлений, созерцал
нечто невидимое никому. Это был взгляд человека, который видел будущее, - человека с
возрожденным упорством и воскрешенными силами, которые придавало ему сознание близости
родных берегов. А еще - и это пугало Джоан - взгляд Конрада был взглядом вечного
одиночки.
Можно ли одновременно бояться и желать чего-то? Наверное, да, ведь любовь и
ненависть - две стороны лезвия одного и того же больно ранящего кинжала, а светлая река
жизни питается подземными водами сомнений.
Нежные краски неба со следами тающих облаков составляли резкий контраст с земной,
налитой тяжестью водой, которая возле самого борта парохода казалась маслянистой, почти
густой. Было тихо, "Миранда" неспешно двигалась в беспомощном рассеянном свете, оставляя
за собой бахрому пены, и была похожа на огромную белую глыбу с просверленными в ней
окошками и дверями. Что-то беспокоило Джоан, и она никак не могла понять: то ли внутреннее
состояние влияет на восприятие пейзажа, то ли, напротив, видения окружающего мира
внушают печаль и тревогу. Все кругом постепенно меркло, с небес спускалась вечерняя мгла;
временами корабль проходил сквозь пряди тумана, и Джоан казалось, будто чьи-то седые
мокрые волосы касаются ее лица.
Она поежилась.
- Может, сойдем вниз?
- Хороший вечер, - медленно произнес Конрад. - Неужели тебе холодно?
Джоан кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло стиснуло непонятное предчувствие.
Ей казалось: огромные, неизвестно кому принадлежащие руки сдавили их маленький,
ничтожный мирок и вертят его, сжимают в стремлении вылепить нечто чудовищное. Молодая
женщина вздрогнула. Может, будет буря? Такое, говорят, случается в этих местах. Когда они с
Конрадом шли вниз, где в одной из двух принадлежавших им кают находились Бетани и
спящая Мелисса, Джоан задала вопрос попавшемуся навстречу молодому офицеру.
- Да что вы, мэм! - сказал он, сверкнув улыбкой. - Не волнуйтесь, никакой бури не
будет, да и нестрашно, если бы была: "Миранда"- крепкое судно! Так что спите спокойно. -
И, слегка поклонившись, пошел дальше.
Джоан растерянно смотрела ему вслед.
- Не грусти, - сказал Конрад, подавая ей руку, когда они ступили на лестницу, - я
понимаю, тебе нужно время для того, чтобы осознать случившееся и свыкнуться с мыслью о
потерях. Со мной тоже так было.
А сам
...Закладка в соц.сетях
