Жанр: Любовные романы
Тина и тереза
... с нею, при необходимости поддержать беседу. Стирали, готовили, мыли
полы другие женщины. В доме было пять комнат, одна из которых, совсем маленькая,
принадлежала Тине. В комнатке стояли узкая кровать, крохотный столик, стул и висела
книжная полка. Шкафа для одежды не было, как не было и большого зеркала - причесываясь,
девушка пользовалась ручным. Иногда Тина с грустной усмешкой думала, что вполне могла бы
обойтись и без него. Она носила теперь такое же темное платье из плотной материи, как и
миссис Макгилл, грубоватые высокие башмаки на шнурках, а густые длинные волосы
зачесывала назад и убирала в черную плетеную сетку. Правда, этот, на первый взгляд
неприметный, узел был тяжел и на солнце отливал золотистым блеском, темная ткань выгодно
оттеняла нежность кожи, белой теперь, когда Тина не трудилась целыми днями на воздухе под
палящим солнцем, а простого покроя скромное платье не скрывало стройности фигуры, но...
Сейчас ей всего двадцать, в этом возрасте данную природой прелесть трудно спрятать даже под
мрачной одеждой и убогой прической, а пройдет еще несколько лет - очень быстро и
незаметно - и она, Тина Хиггинс, постепенно превратится в бесполое бесцветное существо,
завянет без любви и радости, как растение без воды и солнца.
Она изменилась: повзрослела, стала молчаливой, за серьезностью прятала печаль. Четыре
года проплыли точно бледный, унылый сон, однообразно-тягостный, как дождливый день.
Складывалось впечатление, будто она носит траур. По кому, по чему? По своей загубленной
жизни, которая на самом деле только начиналась? По несбывшимся мечтам, по обманутой и
обманувшейся душе, по нынешнему бытию, которое уже затянуло ее в рутинные сети? Тина не
плакала, не мучилась, не страдала, как раньше; теперь она просто жила в смутной надежде на
перемены, коих в свете мнимого поверхностного душевного спокойствия начинала
подсознательно бояться.
Жалованье было хорошим, даже очень, учитывая, что здесь Тине совершенно не на что
было тратить деньги: еду и одежду хозяйка давала бесплатно, а покупать что-либо еще не было
ни возможности, ни нужды. Половину ежемесячно получаемой суммы девушка отсылала
матери, другую откладывала "на будущее", которое представлялось ей туманным, как вершины
гор в пасмурное утро. Два года назад мать наконец-то оставила работу на виноградниках и
теперь занималась только рукоделием, да и то больше для души. На деньги дочери починила
дом, обновила гардероб. Они регулярно писали друг другу, а раз в два-три месяца Дарлин
приезжала навестить Тину. Она видела, как живет дочь: в тепле, спокойствии и сытости, но зато
без выходных, без праздников, в коих так нуждаются молодое здоровое тело и юная душа.
Существование, хотя и не в горе, но и без радости, не назовешь счастливым. Конечно, девушке
очень хотелось жить вместе с Дарлин, но она не желала возвращаться в Кленси. Что ей там
делать? Мать сообщала новости: кто женился, кто уехал, кто умер. Дорис Паркер вышла замуж,
царствует в лавке отца и одевается как королева. Фей долго дулась на нее, но теперь, когда
наконец обзавелась женихом, подруги вроде бы помирились. Карен Холт все еще помогает
матери, хотя, по слухам, к ней тоже кто-то сватался. Фил Смит женился год назад на Салли,
рыжеволосой девчонке из компании Фей. Майкл уехал неведомо куда, а Керри Сандерс,
урожденная Миллер, ждет второго ребенка. Отец Гленвилл, слава Богу, пока в здравии, хотя
сильно постарел. Постарела и сама Дарлин... Мать переживала за дочь, ей хотелось видеть
Тину счастливой женщиной, замужней, с детьми, имеющей свой дом и очаг, улыбающейся,
нарядной, а не одинокой, молчаливо-замкнутой, одетой всегда в одно и то же уродливое
вдовье-монашеское платье. Тина тоже этого хотела, но... Чтобы что-то получить, надо хотя бы
к этому стремиться, а она не стремилась. Девушка редко выходила за пределы усадьбы, ни с
кем не общалась. Она замкнулась в себе, ей не хотелось думать ни о замужестве, ни о любви.
О Роберте О'Рейли Тина ничего не знала, о Конраде - тем более. Он не написал ей ни
единого письма, не передал ни одного сообщения. Джулию Уилксон девушка больше не
видела, но была уверена - приди от Конрада хоть пара строк, хоть крошечная весточка для
нее, Тины Хиггинс, Джулия передала бы, не ей, так Дарлин. Что ж, Конрад оказался
обманщиком, он не любил ее и забыл, но она сама была не святая: скверно поступила с
Робертом и сознательно позволила себя обмануть. Тина не жалела о случившемся; она жалела
только о том, что все так закончилось, - у них с Конрадом никогда не будет общего будущего.
А прошлое? Неужели оно было, такое волнующее и яркое?! Прошло на одном дыхании,
мелькнуло, словно луч солнца в ненастный полдень, и исчезло навсегда!
Сейчас ее чувства притупились, она иначе воспринимала окружающий мир, не столь ярко
переживала, не так сильно страдала душой. Она бежала от жизни людей, укрывалась от них в
этом полумонастыре, и все же кое-что напоминало Тине о том, что она совсем еще молода.
Девушка очень хорошо помнила разговоры с Конрадом, его взгляды, прикосновения, свои
чувства и все, что ей довелось с ним испытать. Но она старалась об этом не думать, чтобы не
терзать и не мучить себя.
Первый год после отъезда возлюбленного Тина каждый раз при встрече с матерью с
затаенной надеждой спрашивала, нет ли весточки на ее имя, а потом перестала. Конрад лгал,
когда говорил, что любит и будет мучиться совестью. Почему же она верила ему? Может, тогда
он и сам себе верил? Но после уехал далеко и надолго и познал правду: ведь именно временем
проверяется истина, как бедою - преданность и разлукой - любовь. Или с самого начала
сознательно решил ее обмануть? Да не все ли равно! Главное, он где-то там, в неведомой
Америке, и никогда не вернется сюда, и она, Тина Хиггинс, не вернется - к своим прежним
мыслям, чувствам, мечтам. Никогда. И это особенно страшно.
У Тины давно сложилось впечатление, что в ее жизни больше не будет ни неожиданных
событий, ни новых волнующих встреч, но однажды за вечерним чаем хозяйка сообщила
девушке о том, что через неделю-другую в дом прибудет гостья - племянница из Америки,
дочь младшего брата, с которым миссис Макгилл не виделась сорок лет.
Услышав об этом, Тина в непонятной тревоге вскинула задумчивые глаза. Приходят
письма, потом появляются люди, и жизнь меняется... Неужели она так страшится перемен?
- Я написала Джону и пригласила Джоан в гости, - продолжала миссис Макгилл. -
Она моя единственная наследница, но, прежде чем составить завещание, я должна хотя бы
познакомиться с нею. Она родилась уже после того, как я покинула Америку, - пояснила
женщина, поймав удивленный взгляд Тины.
Впрочем, ту удивило другое: неужели эта несгибаемая леди задумывается о смерти и
начинает наконец признавать значимость кровных уз? Или просто, как всегда, следует букве
закона или, точнее сказать, порядку? Девушка, подмечая недостатки хозяйки, временами
становилась ироничной по отношению к этой твердой, как сталь, даме и тому укладу жизни,
который она проповедовала. Миссис Макгилл и на Тину, похоже, смотрела как на часть того
имущества, что со временем отойдет к племяннице. Девушка неожиданно почувствовала
неприязнь к обеим - к хозяйке и к Джоан, которую никогда не видела, и опустила глаза.
Миссис Макгилл поднесла к губам глиняную чашку. Она любила все простое, будь то
одежда или пища, никогда не баловала себя деликатесами, три раза в день пила столь любимый
австралийцами крепкий час и съедала пару ячменных лепешек, хотя для своих людей не жалела
ни баранины, ни хлеба, ни молока. Белое лицо ее, покрытое сетью морщин, словно трещинами
известковая стена, в свете лампы казалось желтым, а волосы тускло серебрились. Сейчас,
строгая, прямая, в своем черном платье с глухим воротом, миссис Макгилл напоминала
шахматную королеву, и, глядя на нее, девушка думала: "Люди тешат себя мыслью о том, что их
жизнь - в их же руках, тогда как все они - от пешки до короля - равны в руках бесстрастной
к мольбам судьбы и всемогущего невидимого Бога".
- Ваша племянница приедет одна, мэм? - задала вопрос Тина, попутно размышляя о
том, что и насколько изменится с прибытием нового человека.
Миссис Макгилл повела бровями - это служило признаком легкого недовольства.
Девушка давно изучила хозяйку. Старая дама никогда не кричала; в минуты сильного гнева она
соединяла суровость с холодностью, грозя раздавить ледяной твердыней слов, жестов и
особенно взглядов.
- Нет, не одна. Мы с Джоном давно не писали друг другу, за это время Джоан вышла
замуж. Она приедет с маленьким ребенком, девочке года два. Конечно, ребенок доставит
дополнительные хлопоты, но, с другой стороны, дочь Джоан мне почти как внучка. С ними,
наверное, будет служанка или няня... Мы приготовим две комнаты.
- А муж мисс Джоан?
- Не хочет или не может - что-то в этом роде. - Миссис Макгилл развела руками. -
Впрочем, меня это не сильно огорчает, хотя молодой даме, разумеется, не годится
путешествовать одной. - Потом прибавила: - Начинается горячая пора, у меня будет много
дел, и тебе придется в придачу к обычным обязанностям развлекать Джоан. Думаю, ты
сумеешь. Она приедет ненадолго, недели на две - Джон так написал.
- Сколько ей лет?
- Наверное, столько же, сколько тебе. Надеюсь, вы понравитесь друг другу. Думаю,
Джоан - воспитанная, образованная молодая леди, как и подобает американке. Она никогда не
была в Австралии, ты познакомишь ее с нашими обычаями, природой, проследишь, чтобы он не
скучала.
Девушка задумалась. Как она будет выглядеть в глазах этой, наверняка со вкусом одетой,
элегантной молодой дамы? Американка! Наверное, заносчивая и своенравная! Миссис Макгилл
сказала, что Джоан воспитывалась без матери, та умерла, когда девочке было пять лет. Отец
впоследствии так и не женился и, хотя был постоянно занят делами, безмерно любил свою
дочку, надо полагать, сильно ее баловал.
Тина прошла в свою комнатку, разделась, аккуратно сложила одежду и, присев в одной
ночной рубашке на край холодной постели, принялась расчесывать волосы, красивые длинные
русые волосы, которые днем прятала в сетке: они не доставляли радости ни ей, ни другим,
подобно тому как не приносят пользы деньги, которые скряга держит в тайнике.
Тина вздохнула, а потом рука ее замедлила плавные движения и взгляд устремился в
черное окно, в котором отражалась комната - темные стены, низкий потолок, тонкий
дремлющий свет: все здесь было один к одному! Джоан из Сан-Франциско... Конечно, это
очень большой город, но мир тесен - вдруг она знает что-нибудь о... И тут же в досаде
тряхнула головой. Нет-нет, довольно! Гнать прошлое прочь, запереть двери и окна своей души!
Но сердце ныло, ныло, не слушая голос разума.
Почему случается так, что люди, причинившие нам боль, остаются безмерно желанными и
дорогими?
День, когда приехала Джоан, выдался на удивление светлым: вид бескрайней зелени лугов
с поднявшимися шелестящими травами ласкал взор, теплый ветер разогнал тучи, и сразу стало
легче на душе. Солнечный луч, как улыбка, согревает надолго, проникая сквозь все покровы в
самое сердце.
Миссис Макгилл, не зная точного времени приезда племянницы, не поехала ее встречать,
а послала работника с двуколкой дежурить на станции.
Тина видела с крыльца, как повозка остановилась возле ограды, на землю сошли две
женщины, одна с ребенком на руках, и направились к дому. Первой шла молодая модно одетая
темноволосая дама; разглядев ее туалет, Тина не пожалела, что немного оживила свое платье
ворот ничком и манжетами из желтовато-белых плетеных ирландских кружев и надела
серебряные серьги Дарлин, хотя одежда девушки все же не шла ни в какое сравнение с нарядом
Джоан. На той был короткий бархатный черный жакет, синего цвета шелковое платье с
отделкой из тонкой золотисто-желтой тесьмы и широким поясом, синяя шляпка с дымчатой
вуалью и черные кружевные перчатки. Шею обвивал белый шарф, а из-под шуршащей при
каждом шаге юбки выглядывали носки изрядно промокших замшевых туфелек с
позолоченными пряжками.
Миссис Макгилл с царственным видом сошла со ступенек.
- Здравствуй, Джоан!
Та наклонила голову, удивленно глядя на двух стоящих перед нею почти одинаково
одетых женщин, старую и молодую, да и на сам дом. Возможно, она ожидала увидеть нечто
гораздо более внушительное: какой-нибудь викторианский особняк в центре роскошного парка,
толпу слуг, а тут был всего лишь деревенский дом, да еще в такой глуши. Обо всем, что к этому
прилагалось, - богатых землях, огромных пастбищах, многочисленных отарах овец, -
закоренелая горожанка, разумеется, не имела понятия.
Спохватившись, Джоан с улыбкой подалась вперед.
- Здравствуйте, тетя!
Они неловко обнялись, прикоснувшись щеками.
Тина, встретившись взглядом с большими карими глазами гостьи, приветливо кивнула.
Джоан обернулась к своей служанке, молодой рослой крепкой девице с рыжими волосами
и сонным лицом, державшей на руках маленькую девочку - самое прелестное в мире создание,
которое Тине когда-либо доводилось видеть: с матово-смуглым личиком, большими черными
глазами и темными локонами; схваченные на макушке розовым бантом, они задорно
рассыпались по спине.
- Мелисса, поздоровайся с тетей! Бетани, спустите ее на землю.
Миссис Макгилл постаралась изобразить радость. Она не имела детей и, как ни странно,
никогда не жалела об этом. Сейчас, в присутствии маленького существа, пожилая леди
испытывала достаточную неловкость от незнания, что говорить и как себя вести, и по этой же
причине - чувство опасения. Ей почему-то казалось: ребенок может прочитать тайные мысли,
сокрытые под мантией притворства, невидимой остальным.
- Иди ко мне! - позвала она малышку, но та испуганно прижалась к матери, вцепилась
ручонками в ее юбку и захныкала.
- Стесняется! - извиняющимся тоном пояснила Джоан и ласково обратилась к дочке: -
Успокойся же, Мисси! Недаром папочка не хотел отпускать тебя в Австралию... Вообще-то она
у меня послушная, просто устала с дороги, да и обстановка непривычная.
- Конечно, после Сан-Франциско наши места - настоящая глушь! - слегка поджав
губы, произнесла миссис Макгилл, готовая обидеться на замечание племянницы. - И вы...
- О нет! - с приятной улыбкой на усталом лице перебила Джоан и при этом бросила
понимающий взгляд на Тину, будто они уже были в чем-то заодно. - Напротив, я очень рада
отвлечься от суеты. Мы редко бываем на природе.
И, вынув из рукава шелковый платочек, принялась вытирать дочкины слезы. У Тины,
наблюдавшей эту вполне обыденную сцену, защемило сердце. У Джоан есть ребенок,
черноглазый, смуглолицый, прелестный ребенок...
Прошли в дом. Работник внес чемоданы, и Джоан пожелала уложить девочку в постель,
объяснив, что малышка не выспалась в дороге.
Вернувшись, молодая женщина вручила тете привезенные из Америки подарки:
вытканную бледно-голубым узором черную кашемировую шаль, жемчужный гарнитур и
шкатулку красного дерева с позолоченными швейными принадлежностями.
- Это от меня и от папы. Он передает вам привет, - сказала она.
- Как Джон? - спросила миссис Макгилл, благосклонно принимая дары.
- Спасибо, папа здоров. Много работает, как и прежде.
Старая дама одобрительно кивнула.
- Это хорошо.
Джоан все время смотрела на Тину, очевидно задавая себе вопрос о том, что делает здесь
эта, одетая столь несообразно возрасту, симпатичная девушка?
Тине стало неловко от этих взглядов. Сама того не замечая, гостья держалась очень
уверенно, как истинная жительница большого города. В ее присутствии девушка из Кленси
вдруг почувствовала себя безнадежно отсталой, и ей мучительно захотелось того, чего не
хотелось, казалось, целых сто лет: расправить плечи, скинуть с себя чужие одежды, стряхнуть
пепел забвения со своей души. Между тем Джоан что-то шепнула служанке, и та принесла
маленькую коробочку.
- Это вам! - сказала Джоан, подавая коробочку Тине. Девушка почувствовала
исходящий от туалета гостьи нежный фиалковый аромат.
Она растерянно взяла подарок. В футляре лежало красивое серебряное колье: каждое
звено короткой цепочки украшал крошечный висячий полумесяц.
Тина сообразила, что Джоан, не зная о ее существовании, специально не готовила
подарка. Ей стало неловко.
- Спасибо, но это дорогая вещь... И мне нечего подарить вам в ответ.
- Вовсе нет! - с открытой улыбкой произнесла Джоан. - Вы подарите мне свое
общество в течение двух недель - этого будет вполне достаточно!
"Какая она милая!" - подумала Тина, чувствуя, что слова молодой женщины приятно
согрели сердце.
Когда первоначальные хлопоты улеглись, миссис Макгилл, Тина и Джоан собрались к
обеду. Мелисса крепко спала в соседней комнате, а Бетани с помощью кухарки прислуживала
за столом.
Сегодня в виде исключения были поданы аппетитное баранье рагу, овощи в густом
сметанном соусе, горячие творожные ватрушки, а на сладкое - отличный домашний торт со
взбитыми сливками.
Джоан ела с аппетитом и нахваливала угощение. Она переоделась в светло-серое
домашнее платье, волосы заколола серебряными гребенками. На нежных пальчиках гостьи
сверкали золотое обручальное кольцо и перстень с топазом. Добрая тетушка не пожалела для
племянницы чуть не полвека простоявшую в буфете домашнюю наливку, и вскоре бледное
лицо Джоан порозовело, голос зазвучал звонче, и беседа трех женщин потекла более
оживленно.
- Я одна со всем справляюсь, - говорила миссис Макгилл, - и, честно говоря, не
уважаю тех, кто постоянно ищет помощи и поддержки.
Джоан улыбнулась.
- Если вы при этом не чувствуете себя одинокой, тетя...
- Со мной Тина, - коротко промолвила женщина с таким видом, словно этим все
сказано.
Девушка удивленно повернула голову: она не ожидала столь высокой оценки. Впрочем,
привыкнуть можно и к кошке, и к любимому креслу, даже к скрипу старых дверей.
- Давно ты замужем, Джоан? - спросила миссис Макгилл.
- Скоро три года.
- А сколько Мелиссе?
- Два.
- Значит, ты родила в том же году, что и вышла замуж? - сказала миссис Макгилл так,
будто желала уличить племянницу в чем-то недостойном.
Тина заметила, что Джоан невольно сжалась под пристальным взглядом тетки, и румянец
ярче запылал на ее щеках. "К чему этот допрос?" - с осуждением подумала Тина. Ребенок
может родиться через девять месяцев после... после свадьбы. Это вполне естественно.
Неужели, чтобы получить злосчастное наследство, надо выдержать экзамен на нравственность?
- Да, - просто отвечала Джоан, - в том же году.
- Чем занимается твой муж? Намного он старше тебя?
- На четыре года. Он служит в компании по торговле недвижимостью.
- Служит? Я думала, у него свое дело.
- Нет, - сказала Джоан, потом поправилась: - Пока нет.
- Он что, из бедной семьи?
- Да, - призналась молодая женщина и тут же поспешно добавила: - Но он хорошо
воспитан, образован. Просто родители давно умерли, а родственники, которые его вырастили,
не оставили наследства.
- Но он не твоего круга, верно? - допытывалась миссис Макгилл.
Джоан в замешательстве пожала плечами. Было заметно, что разговор ей неприятен;
вероятно, он затрагивал те стороны жизни, о которых молодой женщине сейчас не хотелось
думать. Тина вглядывалась в лицо Джоан. Было видно, что женщина любит мужчину, о
котором говорит, обожает своего ребенка, и все же Тине показалось: в глубине глаз Джоан
прячется печаль. Она не производила впечатления полностью счастливого, довольного жизнью
человека. Впрочем, кто из нас и когда бывает счастлив вполне?
- А как Джон отнесся к твоему браку? Он ведь щепетилен в таких вопросах!
Джоан ответила уклончиво:
- Папа желает мне счастья.
- Глядя на тебя, не скажешь, что ты живешь в бедности. Отец помогает?
Молодая женщина улыбнулась.
- Он в основном одаривает Мелиссу. Да нам хватает, тетя...
- Как зовут твоего мужа?
- Лоренс Пакард.
- Лоренс Пакард? - повторила миссис Макгилл. - Звучит хорошо.
И, к видимому облегчению племянницы, оставила эту тему.
Они еще немного поболтали, хотя сильно отличавшийся образ жизни собеседников не
давал почвы для общих интересов. Тине и миссис Макгилл любопытно было услышать о жизни
Сан-Франциско, но Джоан вряд ли занимали рассказы о количестве выстриженной шерсти и
урожае кормовых трав.
Джоан говорила приятным, певучим голосом, но с явным американским акцентом,
который обеим женщинам показался несколько резковатым. Ей же резал слух их выговор
австралиек.
- Так вы никогда не встречали ни одного австралийца?
- Нет...- не совсем уверенно отвечала Джоан: она вдруг задумалась о чем-то. Но после,
весело рассмеявшись, добавила: - Не видела! Среди моих знакомых нет ни одного человека,
который побывал в Австралии, не говоря уже о ее жителях.
- Знаю, Австралия для вас колониальная глушь, а мы дикари, - проговорила миссис
Макгилл, к счастью, достаточно добродушно. - Мы простые скваттеры, люди земли, а не неба.
Переселенцы и потомки переселенцев, а иногда и каторжников.
Тина улыбнулась. Ведь миссис Макгилл сама родилась в Америке, о чем, вероятно, уже
позабыла! Теперь она гордилась Австралией, говорила, как австралийка, жила обычаями этой
страны, была пропитана ее духом и не знала другой родины, второй столь же любимой земли.
- Никто так не считает! - возразила Джоан. - Здесь удивительные люди! Я слышала,
мужчины любят работать, как ни в какой другой стране, а женщины-австралийки очень
преданные, верные, прекрасные жены и матери. И, в конце концов, все мы британцы...
Вскоре Джоан, извинившись, ушла к себе: она очень устала в дороге и хотела лечь спать.
Переложив сонную Мелиссу к себе в постель, молодая женщина прижала ребенка к сердцу и
заплакала. Сон не шел, тетушкины расспросы еще больше разбередили и без того давно не
знавшую покоя душу. Джоан ни с кем не желала говорить о своем браке, даже думать не
хотела. Это было слишком тяжело.
Джоан Россет, дочь рано овдовевшего состоятельного человека, росла жизнерадостной и
своенравной. Ее нельзя было назвать красивой, но хорошенькой - вполне: пышные
темно-каштановые волосы, карие глаза, нежный цвет лица, приятно округлые руки, шея и
плечи. Она со всеми держалась запросто, всегда была весела и с пятнадцати лет кружила
головы мужчинам. Отец не отдал дочь в пансион, и девочка выросла в двухэтажном
колониального стиля особняке на берегу залива Сан-Франциско, в обществе часто
сменяющихся гувернанток, каждая из которых вносила свою долю в сумятицу мыслей и знаний
Джоан. Последняя из незадачливых воспитательниц была уволена, когда девочке исполнилось
тринадцать лет, и с тех пор мисс Россет, предоставленная самой себе, делала, что хотела, благо
отец часто уезжал по делам. В шестнадцать лет она имела много подруг из хороших семей, кучу
светских поклонников - от мальчишек-ровесников до тридцатилетних холостых влиятельных
господ, интересовалась платьями гораздо больше, чем книгами, ездила на балы и пикники,
всячески развлекалась, мало задумываясь о смысле жизни, и мечтала о неземной любви -
словом, была обыкновенной юной леди своего круга. За ней ухаживали многие, и многие ей
нравились, но влюбленность, как правило, быстро проходила - почти что сразу после
объяснения, во время которого очарованный поклонник обычно предлагал девушке руку и
сердце. Джоан ни разу не встречала препятствий, не терпела поражений, и столь легко
завоеванные крепости очень скоро становились неинтересны. Джон Россет слыл душой
общества - в доме часто бывали гости, и Джоан, игравшая в таких случаях роль хозяйки,
неизменно становилась королевой и главным украшением вечера. Отец гордился ею и любил
тем сильнее, что Джоан напоминала ему рано умершую жену. Видя толпу женихов и радуясь
успеху Джоан в обществе, он тем не менее не желал расставаться с дочерью: без нее большой,
роскошный дом стал бы пустым.
Сама Джоан тоже пока не помышляла о замужестве. Но однажды в один из зимних
вечеров, в день своего семнадцатилетия, она встретила человека, один единственный взгляд
которого сразу ее заворожил. Этот человек не был в числе приглашенных, он случайно оказался
в доме - принес отцу какой-то срочный пакет. Джоан встретилась с ним в вестибюле, куда
вышла охладиться после танцев и поправить волосы. Этот человек, мелкий служащий в
компании ее отца, не походил ни на кого из прежних знакомых мисс Россет. Он затмил всех
тех, кто гораздо лучше одевался и по происхождению стоял на десять ступенек выше. Он был
загадочно-красив и чем-то притягивал к себе, не так, как влечет тонкий запах незнакомых
духов, а так, как манят непонятные звуки в ночи, как влекут входы темных пещер и неоткрытые
земли. Она постаралась завладеть его вниманием, и он ответил холодноватой вежливостью,
едва ли не на грани приличия. У него была необычная внешность и неизвестный девушке
акцент: по-видимому, молодой человек не являлся коренным американцем. Джоан заговорила с
ним, сказала, что у нее день рождения, и предложила выпить бокал шампанского. С удивлением
глядя на хорошенькую девушку в белом шелковом платье и золотых украшениях, он попытался
отказаться, но она настаивала. Сама сбегала наверх, принесла два бокала и блюдце с
пирожными... Она болтала с ним, присев на край дивана, она не видела и не слышала ничего
вокруг, не помнила ни об отце, ни о трех десятках гостей, толпившихся в гостиной; перед нею
был только он - человек, внезапно возникший в ее жизни всего на один вечер, после чего
исчезнет, вероятно, навсегда. Сердце Джоан дрогнуло, и она поклялась себе не допустить этого.
Она пригласила бы незнакомца в гостиную, представила гостям, танцевала и говорила бы
только с ним, но знала, что это невозможно. Он не согласится, да и отец вспылит, если узнает,
что она беседует, как с равным, с каким-то ничтожеством, хотя этот юноша держался так,
словно был выше по рождению и уму их всех вместе взятых - и Джоан, и Джона Россета, и
гостей.
Остаток вечера девушка провела в лихорадочном волнении и затаенной печали, а пару
часов спустя, забравшись в свою постель, наконец поняла, что безумно влюбилась.
На следующее утро Джоан, ничего не сказав отцу, принялась выяснять, где можно
...Закладка в соц.сетях
