Жанр: Любовные романы
Подружка #44
...h; сказал я.
— Боже, — глядя на плачущих родственников, пробормотал
Джерард, — для полноты впечатления не хватает только маленького калеки
с аккордеоном.
Когда мы выходили с кладбища, викарий пытался вмешаться в разразившуюся
между скорбящими перебранку. Кто-то орал, что некоторые пришли просто себя
показать. Мне трудно было вообразить, что бы это значило, но, как сказала
Элис, есть иные миры.
8
КАК РАСПИЛИВАТЬ ЖЕНЩИН ПОПОЛАМ Мы пешком вернулись в стильный, модный Брикстон, прочь из невзрачных
пригородов западного Норвуда. Элис и Джерард оживленно разговаривали. Я
услышал, как она сказала
очень честно
, а он ответил
несомненный факт
.
Решено было зайти в бар
Обман
, который находился в бывшей церкви. Почему-
то вид детского гробика произвел на всех впечатление более глубокое, нежели
похороны нашего собственного друга, и на обратном пути мы больше молчали. О
лежавшем в гробу ребенке мы не знали ничего, а оплакивавшая его семья
определенно не вызвала у нас симпатии. Вероятно, нам и ребенок при жизни не
понравился бы, но так уж устроен род людской. Можно объяснять нашу
подавленность общей системой человеческих ценностей, можно — идиотской
сентиментальностью и слюнявой чушью. Что правильно, у меня не было сил
решить.
Энди поспешно откланялся — дела звали его
в сотню мест
— и направился к
метро. Я проводил взглядом увенчанную наушниками голову, исчезнувшую в
пестрой уличной толпе, и подумал:
Больше никогда тебя не увижу
. В обычных
обстоятельствах это меня порадовало бы, но сейчас, пожалуй, потерь с меня
было достаточно, пусть даже незначительных. В конце концов, он хотя бы нашел
время прийти.
Оказавшись в сводчатом зале бара, я решил напиться, как бы неразумно это ни
было в присутствии Элис, тем более при том, что я отвечал за нашу собаку. Я
заказал всем по пинте пива, но, как выяснилось, здесь уже не подавали в
розлив. Пришлось удовольствоваться бутылочным. Фарли нас одобрил бы: пиво в
розлив во многих местах уже вышло из моды. В столь ранний час в баре никого,
кроме нас, не было, ресторан еще не работал, а народ предпочитал проводить
обеденный перерыв в кафе на открытом воздухе.
— Мертвенно тут как-то, правда? — спросил Джерард, опускаясь на
стул
Не ответив, я сел на диванчик напротив. К моему изумлению, Элис села рядом
со мной. Лидия пододвинула себе стул от соседнего столика.
Гнетущее воздействие похорон заставило нас с Джерардом забыть о войне за
Элис, и фишка легла в мою пользу.
— Ты видел тот маленький гробик? — спросила Элис. Лицо у нее
распухло от слез, и я представил, как обнимаю ее — чисто по-дружески, просто
чтобы успокоить.
В мозгу полыхнула внезапная вспышка фантазии: Элис атакуют два молодых
негодяя, подозрительно похожие на тех сопливых придурков с похорон, и тут
врываюсь я, применяю к ним сокрушительные приемы кунг-фу, порхаю, как
бабочка, жалю, как оса, следуя заветам незабвенного Мохаммеда Али,
заканчиваю свой грозный танец серией нокаутов и веду девушку к алтарю под
жалкие всхлипы, несущиеся от лежащих на полу двух куч модных тряпок, в
которые превратились ее обидчики.
Мне тридцать два, — думал я, — уже тридцать два, а я думаю бог
знает о чем, даже сейчас, в такой день. Помню, как сам подшучивал над отцом,
вздрагивавшим, когда в ковбойских фильмах проигравший наносит неожиданный
удар, особенно там, где Клинт Иствуд спрашивает: Вы смеетесь над моим
мулом?
, и вот, оказывается, сам ничуть не лучше
.
— Ужасно, — сказала Лидия.
— Ты в порядке? — спросила меня Элис. — Выглядишь плохо.
Я тряс головой и кривил углы рта, как нерадивый студент над неизвестным
билетом на экзамене, а в мыслях в это время вышибал ружье из лап
беснующегося психопата.
Посмотрим, как ты умеешь драться на равных
, —
цедил я, загораживая от него испуганную Элис. Ну почему, почему я? Люди
совершают научные открытия, получают Нобелевские премии, а я ношусь с
дурацкими выдумками о супергероях.
— День такой, наверное, — ответил я. — Мало Фарли, так еще
этот малыш. Кошмар.
— Ты очень трогательно говорил, по-моему, — сказала она, легко,
почти невесомо кладя руку мне на плечо, так что я почувствовал тепло ее
груди. — Фарли гордился бы, что его друзья испытывают к нему такие
чувства. И твоя речь, Джерард, тоже была очень проникновенной.
Лишенный возможности подпрыгнуть, поскольку сидел, Джерард был вынужден
довольствоваться тем, что выпрямился и положил ногу на ногу, а затем — еще
раз, поменяв их местами.
— Это, э-э-э... — заерзал он внутри костюма, помахивая ладонью в
воздухе, будто чтобы стряхнуть руку Элис с моего плеча, — ...правда.
Да, правда.
— Верно, — подала голос Лидия. — Меня тоже очень растрогало
твое выступление — особенно когда ты назвал Фарли моральным уродом.
— Он ничего плохого в виду не имел, — заметил я. Но лучше мне было
ничего не говорить, потому что после этих слов легкая рука Элис легла на
колено Джерарду.
— По-моему, в его словах слышалось искреннее чувство, и, во всяком
случае, он говорил честно и от сердца, — убежденно сказала она.
Элис хвалила Джерарда, что показалось мне не вполне справедливым.
Джерард, уже вытянувшийся столбиком, точно суслик в поле, сел еще прямее.
— Я просто не выдержал притворства этого викария, который вел себя,
будто он знал Фарли, хотя в жизни его не видел, — покачал Джерард
головой. Элис все не убирала руку с его колена.
— За это ему и платят, — невозмутимо продолжал я. — По-моему,
очень мило с его стороны было вложить в чужие слова столько чувства. Мог
ведь просто прочесть по бумажке, как список покупок.
— Это неискренне, — возразил Джерард. Рука Элис по-прежнему лежала
на его коленке.
— Тогда это мы поступили неискренне, пригласив его. Сказали бы сразу,
что заупокойную службу совершим сами.
— Я его не приглашал, — сказал Джерард. Элис наконец-то убрала
руку с его ноги. Вернулась от стойки Лидия с семью бутылками дорогущего пива
на подносе. Бутылки были маловаты, хватало их ненадолго, поэтому все уже
пили по второй, кроме Джерарда, до сих пор мусолившего первую.
— Ты заказывал стандартный набор, вот тебе его и выдали, — сказал
я.
— Мальчики, хватит, — сказала Лидия, — это уже скучно.
— Извини, — хором ответили мы.
— Христиане не составляют в нашей стране большинства населения, и
стандартный набор не должен иметь отношения к христианству, —
упорствовал Джерард.
— Слава богу, не все такие нигилисты, как ты, — отрезала Лидия.
— В нигилизм, по крайней мере, хоть как-то можно верить, —
вмешалась Элис, не успел я раскрыть рот. Наверное, она просто пыталась
разрядить обстановку, но мне показалось, что она украла у меня любимую
шутку, которую я ей даже не успел рассказать.
— Я тоже всегда так говорю, — сказал я.
— При этом тебе должно быть очень трудно предложить мне выпить, —
ответила Элис.
— О, хочешь что-нибудь выпить?
— Притворщик, — сказала она.
— Прости?..
Как сказал бы мой любимый комический персонаж Вустер, будучи далек от
неодобрения, я также не был и поощрен.
— Сказал, будто всегда говоришь, что в нигилизме хоть есть во что
верить, а потом кое-что добавил, и выходит, ты притворщик.
— А вот и не подеретесь, — вмешалась Лидия, поманив меня к себе,
будто мать — ребенка, желая скорее посадить задиру в коляску и увезти.
— Шучу, — сказал я. — Как всегда, не очень удачно.
— Не занимай этим свою большую уродливую голову, дорогой, —
проворковала Элис тоном, которым с конца девятнадцатого века в быту никто не
пользуется, — мальчики вообще не умеют шутить, хотя сами часто бывают
забавны.
Я не мог понять, что это — обычное злословие или камушек в мой огород,
поэтому на всякий случай ответил стандартно-небрежным голосом:
— Эй, блюдечко молока вон той девушке в углу.
Надеюсь, насчет моей большой уродливой головы она действительно пошутила.
Джерард выслушал наши пожелания по третьему заходу и отправился к стойке.
Мне хотелось назначить Элис новое свидание, но я не мог: рядом сидела Лидия.
Не забыть спросить у нее еще что-нибудь про ее жениха. И вообще, что я,
совсем нахал — приглашать Элис на свидание на глазах у Лидии? Нет, конечно.
К моему облегчению, над репликой про блюдечко молока Элис посмеялась. Этот
момент внушал мне некоторое беспокойство; естественная реакция на слова
красивой девушки о том, что почти все мужчины не умеют смешить, —
попытаться доказать обратное личным примером. Но, если свою лепту захочет
внести Джерард, мы оба окажемся в незавидном положении: нет ничего скучнее
двух острящих наперебой парней. Однако, поскольку мой юмор громок и
демонстративен, а шутки Джерарда довольно робки, заткнуть его для меня не
составит труда. Я рассчитал, что, скорее всего, смогу заставить его
замолчать, вот только мне это, возможно, никаких выгод не принесет.
Был и другой, тоже общий для нас фактор риска: безжалостно смеясь над собой,
мы оба всерьез рассчитывали, что окружающие правильно поймут нашу
самокритику. Помню, я сказал одной девушке, что член у меня невероятно мал.
Разумеется, делалось это с целью продемонстрировать собственную
незакомплексованность и уверенность в обратном, но она поверила буквально и
в результате чуть не отказалась ложиться со мной в постель...
Джерард вернулся и сел на свое место.
— Мноие вклдвают всдшу в штки, — изрек он, подпрыгивая то на одной, то на другой ягодице.
— Что? — наклоняясь к нему, переспросила Элис. — Я не
расслышала...
Я много раз слышал, как Джерард использует этот прием, — или, точнее,
не слышал. При разговоре с девушкой он считает эффектным понижать голос
почти до шепота, как онколог, сообщающий пациенту роковой диагноз. По его
мнению, польза выходит двойная: во-первых, речь звучит мягче и
доверительнее, во-вторых — девушка вынуждена податься ближе, чтобы
расслышать хоть слово. Пожалуй, нет ничего более надуманного, чем подобная
техника; сознательно техниками общения пользуются только круглые идиоты.
Есть, конечно, и такие, кто подходит к женщине с громким:
Слушай, я,
кажется, в тебя влюбился
или
Где там твое пальто, я тебя забираю
(раньше
это казалось смешным, теперь уже нет). Полушепот Джерарда происходит от его
оголтелого мужского шовинизма: будучи уверен в собственном превосходстве, он
полагает, что в мужчине женщина ищет мягкости. Мой здоровый мужской
шовинизм, однако, подсказывает мне, что мягкость — черта чисто женская, и
потому женщина нормальной ориентации вряд ли будет искать ее в мужчине;
хотя, разумеется, грубость тоже никому не нужна. На вещи надо смотреть шире.
Когда женщины говорят о мужском шовинизме, то понимают его довольно
однобоко. На деле же шовинизм многолик, причем разные его проявления могут
вступать друг с другом в противоречие, а некоторые неприятны и неинтересны
даже убежденным шовинистам.
— Многие люди вкладывают всю душу в шутки, — повторил Джерард чуть
громче, с таким видом, будто его вынудили прилюдно повторить нечто стыдное,
и явно имея в виду меня.
— Типичный случай занудства, — подхватила Лидия. — Когда
человек считает своим долгом развлекать других и не дает никому слова
вставить.
— Ужин, что ли, отрабатываешь? — съязвил я, задетый за живое.
— В некотором роде, — заявил Джерард, серьезный, как судья в
фильме пятидесятых годов.
— Я читала, что женщины ценят в мужчинах чувство юмора, — сказала
Элис, явно, точнее, довольно туманно иронизируя над собой.
— А в
Космополитен
написано, что еще они ценят умение слушать, —
проронила Лидия.
— Ну, не все же сразу, — не подумав, ответил я.
Лидия и Элис оглушительно расхохотались, а затем к ним присоединился я,
поняв, что ляпнул. Впрочем, именно это я и имел в виду.
Джерард фыркнул — тихонько, как будто нечаянно услышал крепкое словцо.
— Был у меня один знакомый, который пытался охмурять девушек,
рассказывая анекдоты. Ну, знаете — входит человек в паб...
— И что же он делает, этот человек? — спросила Элис.
— Что? — умиленно-снисходительно откликнулся Джерард.
— У него попугай на плече или еще что?
Слава богу, она начинала пьянеть. Я после четырех микроскопических порций
пива еще балансировал на грани трезвости.
— Нет, он рассказывал анекдоты и думал, что девушки будут
смеяться, — теряя запал, промямлил Джерард.
— А смешные среди них были? Расскажи нам, — попросила Элис.
— Я один знаю, — вставил я.
— Девушки над анекдотами не смеются, — упирался Джерард.
— Как-то пришел я в клуб и спросил у бармена необычный коктейль. Бармен
говорит:
Попробуйте Курт Кобейн
. — Что это?
— спрашиваю я.
Джерард решил воспользоваться обстоятельствами.
— Мозги вышибает? — спросил он, надеясь перехватить инициативу.
— Нет, — ответил я, хотя сказать об этом собирался. — Я
спросил бармена, что входит в Курт Кобейн
, и он сказал — все, что
пожелаете. Как, говорю я, и двадцать три пинты Гиннесса
? Да, говорит он,
если хотите. Спрашиваю, сколько это стоит. Бесплатно, говорит бармен. То
есть как, говорю я, можно заказать двадцать три пинты Гиннесса
, назвать
это Курт Кобейн
и не заплатить ни гроша? Где подвох? Придется переспать с
Кортни Лав, отвечает он. Ну, говорю я, тогда мне полпинты шенди и счет
немедленно.
Особо бурной реакции не последовало.
— Видишь, — заметил Джерард, — девушкам анекдоты не нравятся.
— Этот не нравится, — смеясь, возразила Элис. — Но это не
значит, что не нравятся анекдоты вообще.
— Тогда расскажи сама, — в явном замешательстве предложил Джерард.
— Ладно, — согласилась Элис. — Сколько супружеских пар нужно,
чтобы поменять лампочку?
— А вот еще один, — встрепенулся я.
— Дай Элис закончить, — оборвала меня Лидия.
— Извините, — спохватился я, торопясь оправдаться после первой
неудачи.
— Не знаю, — протянула Лидия. — Так сколько пар нужно, чтобы
ввернуть лампочку?
— Одна. Мужчина — чтобы поменять лампочку, и женщина — чтобы
воспитывать детей, ходить на работу, готовить еду, стирать и гладить белье,
выбрасывать коробки от лампочек, говорить мужу, как замечательно он меняет
лампочки, и быть искренне благодарной ему за то, что он так помогает по
хозяйству.
Вторую часть фразы она произнесла с наигранным воодушевлением.
— Феминистские бредни, — отрезал я тоном старого служаки, и все
рассмеялись. По-моему, скорее над моей остротой, чем над самим анекдотом.
— Откуда это? — спросила Лидия.
— Сам придумал, — сказал я.
— Нет, не ты, Элис.
— Сама придумала, — сказала она.
Джерард хохотнул. Я встал, чтобы заказать еще пива.
— Знаешь, какой партнер мне нужен? — спросила Элис, и я
остановился как вкопанный.
— Нет, — ответил Джерард.
— Хочу встречаться с конем.
Джерард чуть не закашлялся вслух, а я — про себя.
— Почему? — нашлась Лидия.
— Ищу верности и постоянства в отношениях.
— Правда? — обрадовался я, а Джерард с Лидией так и покатились со
смеху.
— Не боишься, что саму взнуздают? — выдавила Лидия.
— Ничего, я вожжи в руках держать умею, — истерически смеясь,
ответила Элис, уже совершенно пьяная. Было совсем не смешно, я решил спасать
положение и тихо окликнул:
— Э-ге-гей!
— Что? — не поняла Элис.
— Тпру, — сказал я.
— Не смешно, Гарри. Скачи-ка к стойке, — распорядился Джерард. Это
мне не понравилось. Люблю остроумных девушек, но еще больше люблю смешить их
сам. Теперь же у меня явно возникли проблемы с дальнейшим участием в
разговоре.
— Вернусь с овсом, — парировал я, и наши дамы покатились со смеху.
Я подмигнул с видом
не вам тягаться с магом острословия
, хотя, только
оказавшись у стойки, понял, что смеются над моим нечаянным каламбуром.
Стоя там, я пытался придумать еще какие-нибудь приколы, чтобы снова привлечь
к себе всеобщее внимание, но в голову ничего не приходило.
Мы просидели в баре часов до девяти. У Джерарда случились с собой какие-то
смешные таблетки, и мы их съели. В семь часов, когда я уже порядочно
набрался, удача наконец улыбнулась мне. Джерард ушел в уборную, Лидия — к
стойке, где теперь толпилась тьма народу, и я остался с Элис наедине.
Способов пригласить девушку на свидание не так уж много, но в тридцать два
года следовало бы самому придумать что-нибудь новенькое.
— Элис, — заговорил я, уставясь на нее остекленевшим
взором, — я провел замечательный день.
Вероятно, начало было не самое удачное, поскольку сегодня мы хоронили нашего
друга и наблюдали самые разные проявления человеческого горя.
— Мне очень хотелось бы увидеться с тобой еще раз.
Сказав это, я перестал понимать, что дальше. Обычно люблю начинать подобные
разговоры как бы между прочим, чтобы девушке было легче отказать, не слишком
сильно унижая при этом меня. Как правило, я вскользь замечаю:
Вот хотел
посмотреть новый фильм такого-то
, давая ей возможность ответить, если она
не хочет продолжать знакомство, что фильмы этого режиссера ей не нравятся.
К счастью, Элис была так же пьяна, как я сам, то есть очень сильно; это
делало бессмысленными любые умствования. На определенной стадии опьянения
нужно только сообщить о своем желании, больше ничего. И от того, как вы его
сформулируете, согласие или несогласие абсолютно не зависит.
— Ага, и мне тоже, — сказала она, остановив на мне влажный,
бессмысленный взгляд. У меня мелькнула мысль, не перейти ли к решительным
действиям, но уверенности не было. В обычных обстоятельствах, памятуя о том,
что
не попросишь — не получишь
, я бы рискнул, но под орлиными взглядами
Лидии у стойки бара и Джерарда у дверей уборной все же не решился. А потом
Элис сама поцеловала меня. В губы.
Автор слов
поцелуй — всего лишь поцелуй
слишком упрощенно подходил к делу.
Сколько существует разновидностей поцелуя? Например,
вези меня домой,
животное, и бери немедленно
. Поцелуй Элис был не таков. Или вот еще:
отстань и засыпай спокойно
. Тоже не похоже.
Еще есть оборонительный поцелуй
не лезь, если наелся луку
и
поцелуй
тетушку
, затем упреждающий поцелуй
погоди, подлец, вот доберемся домой
,
столь любимый теми, кто на вечеринках по часу дожидается пропавшего невесть
куда спутника жизни. И, разумеется,
осторожно, я только что накрасила
губы
. Но поцелуй Элис все равно не напоминал ни один из вышеперечисленных.
Он был обольстителен и говорил:
Может, будет и что-нибудь еще, но не знаю,
правильно ли мы поступаем, и я очень пьяна
. Сомнения в нем было больше, чем
в
обещании чего-то еще, я очень пьяна, но хочу тебя безумно
, но меньше,
чем в
не знаю, правильно ли мы поступаем, но ты мне нравишься, хоть тебе и
придется подождать
. По крайней мере, так я это понял. Надеюсь, надежда не
настолько ослепила меня, чтобы истолковать в свою пользу следующее:
Я так
напилась, что не понимаю, что делаю, и серьезно пересмотрю свою позицию,
когда протрезвею
. Поцелуй длился чуть дольше обычного дружеского
прикосновения к губам, но не столько, чтобы считать его откровенным.
Через полсекунды все закончилось, но я с прискорбием вынужден отметить, что
ощущение было... ну, огненное. Знаю, подобные сравнения уместны лишь в
женских романах или в лирических рок-балладах, но что было, то было. Он
обжег меня. По горлу прошел восхитительный ток, точно я проглотил что-то
странное, очень острое. Элис улыбнулась, затягивая меня в океанские глубины
своей прелести. Я чувствовал, как во мне и вокруг меня происходят некие
перемены вселенского масштаба, словно весной на рассвете или осенью в
сумерки.
Разное проплывало у меня перед глазами. Я увидел нас двоих с нашими детьми,
сильными и умными, хоть и не такими сильными и умными, как я сам. Один из
них будет очень одарен музыкально, потому что у меня к музыке способностей
нет и я не чувствую угрозы в той области, где точно не смогу составить
достойную конкуренцию. Другой получит какую-нибудь медаль за достижения в
футболе и скажет:
Это целиком заслуга моего папы. Он столько помогал мне
.
Затем я увидел Элис в шестьдесят лет, по-прежнему красивую, с той же улыбкой
океанской глубины. Она уговаривает меня заводить молодых подружек, говоря:
Разнообразие — соль жизни
. У нас будет идеальный брак.
Лет в шестнадцать, приводя в дом своих девушек, я сразу же вел их к себе в
комнату. Мама вечно спрашивала, что я там с ними делаю, а я отвечал — читаю
стихи, во что ни она, ни я не верили. На самом деле я по четыре часа пытался
снять с очередной девушки лифчик, что мне обычно не удавалось. Мама, однако,
относилась к своим родительским обязанностям с предельной серьезностью,
особенно к необходимости бдеть и надзирать. Поэтому каждые полчаса она
врывалась ко мне с подносом наперевес, крича:
Кому чаю?
— как нью-йоркские
полицейские кричат:
Стоять, умник!
Помню, она буквально вкатывалась в
комнату кубарем, будто в кинокомедии, но на самом деле это вряд ли.
Так или иначе моя техника скоростного высвобождения из объятий была
филигранно отточена именно тогда, в самом нежном возрасте. Поэтому, уголком
глаза увидев Лидию, свою бывшую подружку, я отшатнулся от Элис, как от чумы.
Элис немного удивилась, но, кажется, все поняла правильно, когда заметила
Лидию. И мне было приятно, что прилюдные нежности для нее такое же табу, как
и для меня.
— Значит, в следующий четверг? — спросил я с надеждой.
— Да. Позвони, договоримся.
— Ладно, — кивнул я с бесстрастным лицом лас-вегасского шулера,
заглядывающего в чужие карты.
Вернулся Джерард, и в уборную пошел я. Оказавшись один, несколько раз
подпрыгнул перед зеркалом и пару раз крикнул:
Есть!
Затем совершил круг
почета по комнате, раскинув руки, как воин-победитель над поверженным ниц
противником, и издал громкий боевой клич.
— Вид у тебя довольный, — сказал чей-то голос. За моей спиной
стоял незнакомый парень.
— А, это из-за футбола, — отозвался я. — Наши выиграли, вот и
все.
Джерард тем временем занял мое место на диванчике. Это меня порадовало, ибо
автоматически сняло проблему, на каком уровне близости быть с Элис до конца
вечера. Сиди я по-прежнему с нею рядом, ломал бы голову, положить или не
положить ладонь ей на колено, нормально ли закинуть руку на спинку дивана,
прилично ли допустить, чтобы эта рука коснулась ее. А поскольку я теперь
сидел напротив, вопросов вообще не возникало. Оставалась, правда, проблема
прощального поцелуя — в щеку или в губы, вежливо или страстно, но это потом.
От пива и губ Элис у меня кружилась голова. С пивом одна беда — от него
пьянеешь, что не является единственной целью пития. Опьянение — путешествие,
в котором время в пути важнее прибытия в пункт назначения. Поэтому я всегда
отдаю предпочтение некрепким сортам.
Джерард, как я понял, опять рассуждал о реинкарнации.
— В ней все дело, если только на секунду задуматься, — вещал он.
— А если подумать чуть дольше, поймешь, что дело в другом, —
вставил я.
— О чем тогда мы говорим? — спросил он. Его колено касалось колена
Элис. Когда, было дело, я выиграл
...Закладка в соц.сетях
