Жанр: Любовные романы
Искусство соблазна
...у, ребенок, шалящий назло, -
таким был Зак. А ведь она, став его женой, считала, что вышла замуж за человека
с непростой, путаной, но все же твердой
системой ценностей.
Что касается Стюарта, из всего того, что рассказала о своем покойном муже
Эмма, он принял для себя лишь то, что
"ужимки и прыжки" ее покойного мужа до сих пор вызывают у нее смех.
Эмма осторожно посмотрела на Стюарта. Он поднял голову так, чтобы глаза их
встретились, и быстро улыбнулся.
Предложение мира.
Настроение у Эммы чуть-чуть поднялось. Словно в темноту пробился луч надежды,
свет новых возможностей. Стюарт
ревновал ее к Закари Хотчкису. Он его не любил. Неужели виконт Монт-Виляр мог
ревновать ее к мертвому лишь потому,
что при всей сложности ее отношений с мужем она все-таки испытывала к нему
теплые чувства?
Эмма отвернулась к окну, чтобы скрыть едва заметную улыбку, которая явно была
не к месту. Но в животе ее разливалось
тепло, ощущение радости, удовольствия. Она чувствовала легкость во всем теле,
словно у нее вырастали крылья.
Что касается Стюарта, то ревность или неприязнь были слишком мягкими словами
для того, чтобы выразить то, что он на
самом деле испытывал к Хотчкису. Если бы он уже не был мертв, Стюарт от всей
души пожелал бы ему смерти.
Еще только полдень, а делать больше нечего. Нечего, покуда приятель Эммы
Вандеркамп не пришлет вестей. И Стюарта
это ужасно расстраивало. Каково было ему смотреть, как она, кругленькая, стильно
одетая, садится в кеб одна, чтобы ехать в
отель, в то время как он вынужден возвращаться к себе, в свой дом, расположенный
всего в трех кварталах от "Карлайла".
Ему бы хотелось пригласить ее куда-нибудь. Провести день с ней. Может, она
согласилась бы выпить с ним чаю у него дома.
Поговорить. Просто поговорить. Ладно, не только. Но он смог бы довольствоваться
возможностью просто смотреть на нее.
И еще ему только сейчас пришло в голову, что он подвергает ее жизнь
опасности. Впервые он осознал это ясно, и
осознание этого факта стало для него шоком. Он впервые задумался о том, стоят ли
статуэтка и серьги того, чтобы она из-за
них так рисковала.
До сих пор, стоило Стюарту вспомнить хитрую, противную физиономию Леонарда, и
все сомнения в целесообразности
затеянного им предприятия разом отпадали. Его непочтенный родственник не имел
права держать у себя то, что скрашивало
его, Стюарта, детство.
Появилось и еще что-то новое. Новое чувство. Чувство благодарности. Он
безраздельно верил Эмме и высоко ценил ее
помощь. Его ошеломила ее компетентность. Она его даже несколько беспокоила. До
него только сейчас вполне дошло, что
она запросто могла бы исключить его из "игры" и раздобыть ценную статуэтку лично
для себя, не говоря уже обо всех тех
суммах, что проходили через нее. Не то чтобы он думал, что она его обманет. Она
хотела жить в своем домике у подножия
того холма, на котором стоял Данорд. Но ни знание о ее намерениях, ни умение
проникать в ее мысли - ничто из этого
значения не имело. Однажды он попросил ее довериться ему, довериться бездумно,
как прыгнуть вниз с высоты. И он в
качестве ответного шага сделал то же самое.
"Делай со мной что хочешь, Эмма. Я тебе доверяю". У них оставалась одна
неделя и один день. После этого пути их
разойдутся. Стюарт вдруг понял, что недели ему мало. Внизу, у подножия? А почему
не наверху, с ним? Или в доме, который
он для нее купит? Она должна жить лучше. Он будет содержать ее, он предложит.
Она могла бы носить изящные дамские
ботиночки каждый день - они так славно сидели на ее маленькой ножке.
Записка, которую она получила часов около четырех, привела Эмму к Стюарту.
Она приехала в наемном экипаже и
послала извозчика сообщить о своем приезде.
- Мисс в моем кебе говорит, что хочет зайти прямо сейчас, сэр. - С этими
словами он протянул Стюарту записку.
"Чарли Вандеркамп. Что за славный парень", - подумал Стюарт, набрасывая
пальто. Вот что было в записке:
"У Теда рука уже не та, мы так решили. Слишком много времени прошло. Никто не
может найти Марка. Но мы
разыскали сына Бейли. Две копии уже закончены. Если надо больше, скажи. Он
хваткий, счастлив продолжить семейную
традицию и нуждается в деньгах. Сегодня же разыщи его в Хенли. Он маленького
роста, худой, с ярко-рыжими волосами. Он
прихватит этюдник, чтобы ты увидела, как он работает".
В записке более точной информации не было, откуда Эмма заключила, что Чарли и
сам не знает точно, где именно будет
Бейли-младший.
- Нам придется отправиться туда и, если надо, подождать.
Если Эмме не терпелось встретиться с парнем, то Стюарт целиком ее в этом
поддерживал.
- Нам повезло, - сказала Эмма. - Он знает, что нам нужно всего лишь немного
масла на холсте, что-нибудь не
слишком громоздкое, и если он хотя бы вполовину так талантлив, как его отец, о
лучшем мы и мечтать не можем.
Стюарту было наплевать на этого Бейли. Его радовала перспектива провести с
Эммой побольше времени. Он надеялся,
что парень появится лишь к вечеру.
Вначале Эмме не терпелось встретиться с парнем, потом она успокоилась и
обрела способность замечать то, что было
вокруг. Ей нравилось бродить между рядами картин, представляющих современное
искусство, - собрание располагалось во
флигеле позади главного здания.
- Хочешь знать, кто мой любимый художник? - вдруг спросила она Стюарта, как
раз когда они проходили мимо картин
французских художников.
- Кто?
- Мане.
- Почему?
- Потому, что мне нравятся его картины - и все! На них можно просто смотреть,
а думать не надо. Они умные сами по
себе.
- Мне нравится "Бар в Фоли-Бержер".
- Мне тоже! Это моя любимая! - воскликнула она. - Мне нравится, что
наблюдатель не отражается в зеркале, а
человек в котелке - сбоку.
- И барменша, что грезит наяву. Что, интересно, у нее на уме?
Они улыбались. Приятно, что вкусы их хоть в чем-то совпадали. В зале никого
не было. Они были одни.
- Если перефразировать Золя, - сказала она, - то, чтобы наслаждаться Мане,
нужно забыть все, что знаешь об
искусстве.
Стюарт рассмеялся.
- Ах вот почему ты его любишь! Он рушит правила. - И тут он сдвинул брови,
словно хотел нахмуриться, хотя глаза
его улыбались. - И когда ты читала французскую газету?
- Простите, что?
- Золя.
Но отвечать ей не пришлось. За нее ответил Стюарт. Он взглянул на нее
попристальнее и раздраженно констатировал:
- Вездесущий его преподобие Закари Тотчкис. Ты представляешь себе, как сильно
я его ненавижу?
Чувствуя, что должна как-то извиниться, Эмма сказала:
- У Зака всегда была наготове цитата. По любому случаю. Он был как ходячая
энциклопедия. - Она рассмеялась. - Он
столько всего знал наизусть, что мог выдать любую цитату, даже когда был пьян.
Честно говоря, у пьяного у него это даже
вдохновеннее получалось. Воротничок набок, глаза горят. Как мог такой умный,
эрудированный человек так загубить свою
жизнь? - Эмма приказала себе остановиться. Сейчас она подошла совсем близко к
тому, чтобы сказать, как сильно она
ненавидела пьянство Зака, признаться самой себе, насколько велика и неразрешима
была эта проблема. Это было
отвратительно. Жалкая и горькая правда, которая и была фоном для всего
остального. Она тяжело вздохнула и сказала: -
Иногда от него вообще не было толку. Я прихожу к нему со своими жалобами или
обидами, а он в ответ: "Ты справишься,
Эмма. Ты сильная". Конечно, я справлялась. У меня не было другого выбора.
- Он не мог его поднять. В этом плане он был ноль.
Эмма резко повернулась, чтобы посмотреть в глаза своему собеседнику. Она была
шокирована его заявлением, и не
только смыслом слов, но и как это было сказано. Что это? Снисходительность по
отношению к ней, Эмме?
- Простите?
- Ты знаешь, что я имею в виду. Ты уже об этом говорила, но в детали не
вдавалась. Как я должен был об этом
спросить? Поинтересоваться, мог ли он позаботиться о тебе в плане секса?
- Ты все правильно спросил. - Должна ли она ответить ему честно? - Нет, не
мог. После того, как умерла его сестра.
- На самом деле к тому времени Зак уже пил так, что едва бы мог сделать чтонибудь,
что требовало концентрации.
Стюарт улыбнулся ей ленивой, уверенной улыбкой мужчины, знающего себе цену.
- Я могу, - сказал он. - И я могу позаботиться о тебе и по-другому.
Поддержать тебя. Эмоционально, например. Я
хочу провести с тобой ночь у себя дома или в отеле. У нас еще целый день до
приезда Леонарда. И потом, если ты захочешь,
ты могла бы жить со мной. Или я найду тебе дом...
- Перестань.
- Нет. Я подхожу тебе. Признай это. Ты расцвела за те несколько дней, что
провела со мной. Готов поспорить, что тебе и
дышится лучше.
В самом деле? Она полагала, что он прав. Хорошо, когда есть кто-то, кому
можно пожаловаться, кто-то, кто выслушает
тебя с пониманием. Но Эмма поджала губы.
- Хорошо, я позволю тебе выслушивать мои проблемы, если хочешь. Если ты так
настаиваешь. Но в Лондоне мы не
станем выходить из роли, а потом я вернусь к своим овцам. Я не буду твоей
любовницей, на сей счет ты можешь
"просвистеть "Дикси". Ты знаешь это выражение?
- Нет.
- Оно пришло с американского Юга. - Много "игр", основанных на
злоупотреблении доверием, пришли из Америки.
- Их гимн - реквием по проигравшей стороне. - Она засмеялась. - Это будет и твой
гимн, если ты будешь продолжать
доставать меня с этим вопросом.
- Ты много знаешь.
- Я многому научилась... - От Зака. Нет, надо отдать и себе должное. - Я
читала много книг Зака. Пока он их не
продал. Я подолгу беседовала - бывало, всю ночь напролет - с его лондонскими
друзьями, а многие из них получили коекакое,
а некоторые и очень неплохое образование. Видишь ли, тот вид
мошенничества, которым мы промышляли,
контролируют сливки воровского сообщества. - Она улыбнулась. - Умные воры.
- Ты тянешься к знаниям.
- В самом деле?
- Наверное.
- Тебе следует пойти учиться в университет.
На этот раз Эмма впрямь расхохоталась от души. Что за бредовая идея?
- Точно, Стюарт! Я прикрою свою ферму, заброшу все дела, оседлаю Ханну и
поеду в Гертон . Уверена, они меня
примут. Тридцать лет - самый возраст. И без единого пенни. - В ее голосе звучала
злая ирония. - Они с удовольствием
предоставят мне право сдавать экзамены, но вот дать мне степень или предоставить
работу в университете все равно не
захотят. Почему? Потому, что я, что Ханна - все на одинаковом положении. Особи
женского пола. - Она нахмурилась и
спросила у него с издевкой: - Почему бы нам так не поступить: не подать заявку
от имени Ханны О. Слиц?
И тут она почувствовала себя не умнее Ханны: зачем вся эта речь? К чему
столько эмоций? Зачем было выдавать, что она
знает о Кембридже и о том, какие там есть возможности для обучения женщины?
Когда они с Заком вернулись в деревню, она говорила с ним о возможном ее
поступлении в Кембридж. Он все же
проучился там один год. Она думала, дурья башка, что он сможет за нее
похлопотать. Единственное, что она в этой связи
выяснила, - что Зак оказался неадекватен ситуации. В который раз. Он даже
здорово разозлился на нее за то, что она
вообще тешила себя идеей получения образования. Она оставила эту идею.
Университет. Тоже, придумала. Бедная девчонка
из йоркширской глубинки, ничего, кроме овец, не видевшая, ныне жена местного
викария, захотела стать образованной. Что
за бред!
- Ты могла бы поступить, - сказал Стюарт, пристально на нее глядя. - Но
только я бы посоветовал один из новых,
более прогрессивных университетов. В Гертоне девушек больше учат ведению
домашнего хозяйства и прочей чепухе, чем
академическим предметам. А я думаю, что ты могла бы заняться математикой и у
тебя бы неплохо все получалось.
Эмма смотрела на него во все глаза. Что она чувствовала? Удивление? Страх?
Раздражение? Внутренний отпор? Что бы
она ни чувствовала, она разрядилась смехом - рассыпчатым, звонким.
- О, Стюарт, тебе кажется, что ты можешь все. Это одна из самых обаятельных
твоих черт, но это также одно из твоих
самых раздражающих качеств. Человек не в силах передвигать горы. У меня есть
ферма. Я люблю своих овец.
- Как ты думаешь, если бы ты училась в университете, какой предмет ты хотела
бы изучать?
Он спросил ее об этом так, словно ни на мгновение не мог предположить, что
это более чем фантазия.
- Не математику, - быстро сказала она. Немного подумала, хотя на самом деле
все давно для себя решила. - Я хотела
бы научиться писать, чтобы лучше излагать свои мысли. Когда-нибудь, может быть,
я бы сама написала книгу.
- О чем?
- Не знаю. О чем-то, в чем я хорошо разбираюсь. - И вдруг ей пришла в голову
мысль. - О Йоркшире. - Она
опустила глаза и рассмеялась сама над собой. - Об овцах и мошенничестве. В этом,
кажется, я разбираюсь. - Она покачала
головой, словно желала стряхнуть с себя всю эту чушь.
Только потом она поняла, что Стюарту нет особенного дела до Лондона и еще
меньше - до его лондонского дома.
Место, где он предлагал ей жить, пока она занималась бы в колледже, находилось в
самом центре города. Там когда-то жил
его отец. Ее даже передернуло от мысли о том, чтобы жить в таком месте. (Под
потолком там не осталось следов от дыбы?)
При этом Стюарт был совсем не против жить в этом страшном месте. Чтобы ей
угодить. Она была тронута. Глубоко. Хотя не
знала, как ему сказать об этом, снова не начиная весь этот бессмысленный
разговор "о вьющем образовании для Эммы".
Поэтому она ничего не сказала.
Но она решила быть с ним милой все оставшееся время, которое им сегодня
предстояло пробыть вместе. Стюарт
реагировал вежливо, даже с энтузиазмом. Они очень хорошо провели время в музее,
где увиделись с юным художником и
заплатили ему за те картины, что он принес. Но до того как встретиться с Бейлимладшим,
они просто бродили по залам
вместе и смотрели на картины. Эмме нравилось в музее - так много красивых картин
в одном месте, и вдруг одна словно
перевешивает все остальные. Она и Стюарт, не сговариваясь, уселись на одну и ту
же скамью и молча смотрели на
изображение Христа Эль Греко. Они оба онемели от восторга и шока. А буквально за
полчаса до этого на них закатил
неудержимый смех, когда они увидели смешного человечка в котелке и с длинным
зонтиком-тростью - гвоздем этого
лондонского сезона.
Они еще раз переглянулись, улыбаясь друг другу, когда он прошел мимо.
- Umbraculum , - сказал Стюарт, отсмеявшись вдоволь.
Эмма зарделась от удовольствия. Ей так нравилось, что Стюарт чуть ли не все
знал, как сказать по-русски, по-французски,
по-латыни.
Увидев, как ей понравилось это слово, Стюарт сказал:
- Cuniculus.
- А что это значит? - с живостью спросила Эмма.
- Подземный ход, - сказал он с хитрым прищуром и такой усмешкой, что Эмме не
надо было объяснять, что это слово
как-то связано с сексом. Она отвела глаза.
Хотя любопытство ее только разыгралось. О чем он думал? Кунику... что? Как
считалка: "Funiculi-funicula". Попросить,
чтобы еще раз сказал? Он не станет. Он действительно не стал ничего объяснять,
когда она набралась храбрости и все-таки
задала ему этот вопрос несколькими минутами позже. Наверное, это слово не только
связано с сексом, но и очень грубое.
Стюарт в своем шелковом котелке и с безукоризненными манерами мог говорить самые
безумные вещи.
Но он был самым симпатичным безумцем из тех, кого она знала. Безумец ее типа.
Им нравилось гулять по залам музея и
любоваться картинами в той же мере, в какой хихикать над карикатурными
персонажами, явившимися в музей в живом
обличье. Создавалось ощущение, что они со Стюартом сделаны из одного теста. В
стране, кичащейся своей сдержанностью,
они и не думали сдерживать себя ни в чем и были этим счастливы.
Мошенники и ренегаты. Разбойники в душе, даже если один из них заседал в
палате лордов. Оба они признавали лишь
пределы, которые сами себе устанавливали, и даже эти собственные границы
дозволенного были для них весьма зыбкими.
В тот же день Эмма сфотографировалась. Снимок сделал ее приятель. Благодаря
его искусству Эмма оказалась
изображена на фоне настоящего Рубенса, причем того его полотна, которое в самом
деле было украдено, а несколько месяцев
спустя найдено. Фотография Эммы на фоне картины Рубенса была перепечатана
репринтом так, что создавалась полная
иллюзия газетной вырезки. Стюарт снял две тысячи фунтов со счета, которым
наконец ему разрешили пользоваться по его
усмотрению. Стюарт и Эмма многое успели - подчистили все, что еще оставалось
подчистить, и теперь во всеоружии могли
дожидаться приезда Леонарда. И с каждым проведенным вместе часом они все более
привязывались друг к другу. Им было
так хорошо вместе, что теперь уже казалось невероятным то, что они могли так
яростно ссориться в начале знакомства.
- Эмма, не исчезай, когда все закончится, - прошептал ей Стюарт в темноте
кареты. Они остановились у тротуара. Она
должна была вновь пересесть в кеб и вернуться к себе в отель уже одна. - Мы
любовники. Признай это. Давай будем играть
в пикл-тикл до тех пор, пока... Ты никогда не говорила мне, как ты это
называешь, - чтобы подразнить ее, сказал он.
Эмма заметила странную особенность их отношений, которые в действительности
стали гораздо теплее, чем были
раньше: чем свободнее, раскованнее и счастливее чувствовал себя Стюарт, тем хуже
было у нее на душе.
- Coitus, - сказала она. - Половой акт. Я пользуюсь для этого взрослыми
названиями. - Она подалась вперед.
Женщина, готовая выйти из экипажа.
Он прижался к ней плечом, погладил по руке.
- О, мои извинения, - прошептал он. - Мы уже взрослые, как это мило. - Ему
так нравилось ее мучить, что он просто
не мог отказать себе в этом удовольствии. - Конечно, твои определения отдают
клиническим диагнозом, ты ведь сама это.
Чувствуешь, верно? Взрослые, но несколько неуклюжие, если не сказать - заумные.
- Он рассмеялся.
- Это не смешно. От этого бывают дети.
- Ах, - более серьезно и сдержанно ответил он, - если ты... если выяснится,
что ты... - Он нахмурился и посмотрел в
темноту. Ее кеб остановился возле них. Он прошептал, когда она уже совсем
собралась выходить: - Ты еще не знаешь,
беременна ты или нет?
- Не знаю. Но я не думаю, что я беременна.
- Хорошо. Незачем заранее беспокоиться. К тому же я человек ответственный,
тебе не придется справляться с этим в
одиночку. Просто дай мне знать, если... Ну, ты понимаешь.
Она усмехнулась.
- Какое утешение! Если я беременна, то ты не станешь отказываться от того,
что ребенок твой. Но я непременно
припомню тебе твою ответственность, когда злые люди будут переходить на другую
сторону, лишь бы не оказаться рядом со
мной и моим бастардом.
- Почему ты злишься? Пока еще никакого бастарда нет. А что касается злых
людей, то тут ты права. В Малзерде,
например, их полно. Достаточно для того, чтобы уродливая, перепуганная женщина
боялась выходить из дома.
Эмма снова присела на край сиденья, стараясь его разглядеть. Она видела его
колени и верхнюю часть туловища, но лицо
и плечи оставались в тени. Она не знала, какое у него выражение лица.
Он говорил о своей матери. Действительно, в деревне были те, кто относился к
ней ужасно, кто обзывал ее, насмехался
над ней. Эмма сама узнала, что есть женщина по имени Анна-Уродина, задолго до
того, как услышала ее настоящее имя,
титул, историю, она узнала о том, насколько эта женщина уязвима, раньше, чем
поняла, что эта Анна обладала таинственной,
непостижимой властью. Виконтесса жила отшельницей и если и выходила из дома, то
быстро убегала, стоило ей с кем-то
встретиться. Она всегда чувствовала себя изгоем - ей не прощали ее уродства и ее
странности.
- Я не могу защитить тебя от злых людей, потому чтоони везде, но я сам был бы
добр к тебе. Это я могу обещать.
- Прекрасно, - сказала она, - если я беременна, ты можешь на мне жениться.
Он сложил руки на груди и молча и пристально смотрел на нее.
- Не настолько добр, - сказал он в конце концов.
Конечно, он ведь сноб, подумала Эмма. Надменный представитель высшего класса
- "их", как называла этот слой ее
мать. Он полагал, что нет ничего предосудительного в том, чтобы поиграть в пиклтикл
с местной фермершей, - он ведь
человек ответственный, и тот факт, что его представление об ответственности
делает из женщины шлюху, ничего не менял.
Однако Стюарт мыслил совсем не так, как это представлялось Эмме. Он вздохнул
про себя, глядя, как она выходит на
освещенную фонарями улицу, чтобы пересесть в кеб.
Стюарт страдал от того, что был романтиком. Он хотел жениться на женщине,
которую полюбил. Полюбил всем сердцем,
безоглядно. И только любовь могла бы послужить поводом для брака. Он хотел такой
брак, как...
Как у кого? Как чей? Разумеется, брак его собственных родителей был хуже, чем
кошмар.
Внезапно ему снова припомнились Станнелы. Смешная пожилая пара с их
запоздалой елкой. Такие улыбчивые, такие
довольные друг другом, такие целеустремленные в едином порыве. Он искренне
любовался ими. Как все начиналось у них?
Что невидимо соединяло их все эти шестьдесят семь лет?
Это не важно. Стюарт никогда не женился бы на принцессе крови просто потому,
что она от него забеременела. Никто не
мог бы его заставить сделать это. Никто. Даже сама королева Англии. Тот факт,
что его собственные родители состояли в
браке, не сделал его детство счастливее. Даже наоборот.
Любил ли он Эмму? Он не знал. Он знал, что только любовь, и никак не меньше,
чем любовь, приемлема для него как
основа брака. Ибо ни он, ни она не заслуживали чего-то меньшего.
Стюарт смотрел, как освещенный светом фонаря извозчик открыл перед Эммой
дверцу, она зашла внутрь и скрылась из
виду.
Глава 13
Нет более трудного объекта для стрижки, чем большой, старый морщинистый
баран.
Эмма Дарлингтон Хотчкис "Йоркширские советы по домоводству и рецепты"
Леонард Эйсгарт, младший брат отца Стюарта, родился позже своего старшего
брата всего на полтора года, и для
мужчины в возрасте пятидесяти шести выглядел вполне привлекательно, по крайней
мере под определенным углом зрения.
Он был высок, гибок, имел роскошную, с седыми прядями шевелюру, низкий лоб,
широкие скулы и раздвоенный подбородок
с ямочкой - фамильная черта. Его темные волосы и темные глаза ясно указывали на
семейное родство Стюарта Эйсгарта с
его дядей. Ирония природы.
Впрочем, на этом сходство дяди и племянника заканчивалось. У дяди в отличие
от племянника имелось несколько
отвислое брюшко, так что, когда он расстегнул сюртук, между жилетом и брюками
показалась полоска рубашки - брюки он
застегивал под животом; пояс на брюках должен был быть дюймов на пять пошире,
чтобы брюки сходились там, где у
человека должна быть талия.
Но, помимо слишком узкого пояса на брюках, остальные детали туалета Леонарда
были в идеальном порядке. То же
касалось и самого дома. Стюарту, во всяком случае, обстановка его дома
показалась весьма занимательной. Собственно, это
был не дом, а музей достижений Леонарда Эйсгарта. Напоказ были выставлены все
его "награды" с тех пор, как ему
исполнилось двенадцать. Ленточка за отличие в прыжках, упоминание в светской
хронике - все сколько-нибудь
значительное, любовно помещенное в рамки, висело по стенам. Если жена рыцаря
королевства писала ему благодарственное
письмо за то, что он пришел на похороны, он помещал его в рамку. Так, словно его
личная значимость набирала вес, фунт за
фунтом, по мере скопления всех этих письменных и материальных свидетельств.
Стюарт поздоровался с ним с суховатой вежливостью.
- Добрый вечер.
Леонард сидел за столиком у окна в ресторане на втором этаже "Карлайла".
Ресторан назывался "Тоска". Был ранний
вечер.
- Для тебя, возможно, и добрый, - ответил Леонард, - а я считаю, что погода
оставляет желать лучшего. Кроме того,
ты на три минуты опоздал.
Да, в этом был весь Леонард. Ему никогда никто не мог угодить. Даже погода.
Стюарт сел за стол, приготовившись насладиться едой, раз уж компания не могла
его порадовать. Все, что ему оставалось
делать, - это гадать, что принесет ему этот вечер.
Подошел официант и принял у них заказ. Леонард заказал ростбиф, Стюарт -
перепелиные грудки. Принесли
шампанское и русской икры на закуску, фрикасе и тосты.
- Ты все еще ешь рыбьи яйца? - пренебрежительно взглянув на икру, спросил
Леонард. Когда он поднял голову, чтобы
посмотреть на Стюарта, его подбородок произвел то же движение, что и живот:
битва между его недавно отпущенной
бородкой и воротничком обнаружила полоску плоти над шейным платком.
- Да. Так почему же мы сегодня вместе обедаем, Стюарт? Мы ведь не любим друг
друга.
- Из-за статуэтки. Ты ее еще не продал?
- У меня нет твоей проклятой статуэтки. Я тебе много раз говорил.
- Я нашел провенанс.
- Это что еще такое?
- Это отчет о продажах и покупках за последние двести лет, нечто вроде
сертификата, удостоверяющего подлинность
вещи. Провенанс существенно повышает стоимость вещи.
Леонард пожал плечами, но теперь, лакомясь супом, который им только что
принесли, он посматривал на Стюарта с
новым интересом.
Стюарт решил, что Леонард пытался ее продать, но столкнулся с трудностями.
Собственно, Стюарт и Эмма именно на это
и рассчитывали. Коллекционеры, способные выложить за вещь большие деньги,
оказались более подкованными в своем деле,
чем Леонард в воровстве.
Стюарт отодвинул суп, чтобы доесть икру.
- Я собираюсь предложить тебе сделку, от которой мы оба выиграем.
Леонард надменно поморщился.
- В последний раз ты утверждал, что не намерен продавать эту вещь из-за
каких-то сентиментальных чувств к троллю.
- Извини, не понял.
- К твоей матери.
Стюарт опустил глаза и разрядил свой гнев на кусочке поджаренного хлеба,
разломив его с усилием. Насколько было
известно Стюарту, у Леонарда никогда не хватало духу сказать Анне Эйсгарт в лицо
что-то гадкое. Стюарт попытался не
реагировать на такую мразь, как Леонард, обижаться бессмысленно. Однако
выражение лица, должно быть, его выдало.
- А ты ведь кипятишься, старина, - сказал Леонард.
- Оскорбляй мать кого-нибудь другого.
Раздраженно, как будто на этот счет у них были принципиальные разногласия,
Леонард произнес:
- Ты ведь не хочешь мне сказать, что он
...Закладка в соц.сетях
