Жанр: Любовные романы
Искусство соблазна
...ми, сказал:
- Скажи это.
- Что?
- Что ты хочешь, чтобы я в тебя вошел.
Она вздрогнула. Она хотела его так сильно, что выгибала спину, стараясь до
него дотянуться.
- Да. - "Увы!" - Я хочу тебя, да.
Он вошел в нее - глубоко и быстро, и бедра ее поднялись ему навстречу. Он
держался на вытянутых руках, не касаясь ее.
Он не шевелился. Они смотрели друг на друга широко открытыми глазами.
Возможно, это было всего лишь чувство совершенного наслаждения. Наслаждения
от того, что самые интимные, самые
нежные части их тел так плотно соединились. Оба чувствовали, что это
наслаждение, наслаждение от телесного соития,
выходит за пределы только лишь физического влечения. Но какой бы природы ни было
это чувство, оно было сладким и
слегка болезненным, запрещенным... неожиданным, первопричинным - столь
ошеломляюще сильным, что она затруднилась
бы дать ему имя.
Он чуть сместил центр тяжести вбок. Голова Эммы стала неожиданно легкой. Она
была на пике. Пальцы его ласкали ее
лицо. Она потянулась к нему, коснулась его волос, его широких плеч. Он опустился
на нее. Она вцепилась в него, застонала,
выгнула спину, стараясь стать ему еще ближе, соединиться с ним еще прочнее. Она
закрыла глаза, и голова ее откинулась. Он
склонил ее голову на подушку.
О, какое это наслаждение - чувствовать Стюарта в себе! Все было так сходно с
тем, что произошло с ними тем
безумным утром в гостиничном номере, и все же отчетливо лучше. Он действовал не
спеша, с осмотрительностью. Она
приоткрыла глаза - чуть-чуть - и увидела, что он впился в нее взглядом. Он
слегка улыбался, совершая ритмичные
движения бедрами. Ритм захватил их обоих. Он сжал зубы и тихо застонал, стараясь
удержаться. Бесполезно. Они смотрели
друг на друга, освещенные светом огня в камине, и волна ощущений накрыла обоих,
как прилив.
Эмма судорожно дышала и вздрагивала... это чувство, это совершенное
удовлетворение отозвалось в ней серией спазмов.
Потом еще раз. Стюарт приглушенно застонал, его тело забилось. Ее тело ответило
дрожью. Он в последний раз вошел в нее,
бормоча нежные, возвышенные, обращенные к ней слова. Потом опустился и стал
целовать ее шею, сгибы локтей, ключицы.
Тело ее ответило серией стремительных сокращений - неконтролируемой дрожью
удовольствия. Еще раз, и еще, и еще.
Он прижал свои бедра к ее ногам и лизнул ее ключицу. И вновь она вздрогнула -
крупно, всем телом. Он почти боялся,
что она никогда не остановится.
Но наконец острота ощущений притупилась. Стюарт привстал на колени и стал
целовать ее живот, колени. Волосы его
щекотали талию, потом коснулись ее щеки - в тот момент, когда он наклонился,
чтобы взять в рот ее сосок. Один, затем
второй. А потом овладеть ее ртом, даря ей влажные и глубокие, страстные поцелуи.
Он начинал все снова. Он даже не выходил из нее, он просто не торопясь вернул
их обоих на прежние позиции, Ее тело
было таким отзывчивым, она была словно пронизана электричеством, и каждое его
прикосновение вызывало разряд.
На этот раз он входил в нее глубоко, до самого предела, задерживаясь в самой
глубине, давая прочувствовать себя.
Он любил ее, кажется, бесконечно, бесконечно долго и бесконечно терпеливо
подводил к развязке, пока она не закричала,
пока кровь не прилила к коже так, что, казалось, пульс бился в каждой клеточке
тела. Руки его ласкали ее все смелее. Он
перевернулся, увлекая ее за собой, сдвигая подушки. Его широкая грудь, твердая и
мускулистая, прижималась к ее мягкой
груди мгновение назад, и вот грудь его давит ей на лопатки. Тела их скользили
друг по другу, согретые теплом огня,
согретые контактом друг с другом, слитые в объятиях, - ноги, руки, все
переплеталось. Всему воздавалось должное, ничто
не было обделено вниманием. Все было в движении, и она хотела его так сильно,
что желание, казалось, грозило переломить
ее надвое. Она хотела его в себе, хотела поглотить его собой, держать его и не
отпускать.
- Сейчас, - настойчиво бормотала она, - сейчас. - Она становилась
агрессивной.
Он застонал и забылся. Когда в следующее мгновение он набросился на нее, это
было сродни насилию. И тогда они
кубарем скатились вниз, в темноту, в беспамятство, в бездну... полная потеря
контроля над собой, ничего, кроме чистого
наслаждения. Взрыв и волна дрожи после него. Одна, другая...
Они лежали, тяжело дыша, и Стюарт давил на нее своим весом. Оба были влажными
от пота, разгоряченными, несмотря
на холод. Эмма закрыла глаза, вбирая в себя это волшебное ощущение - его на
себе, рука к руке, нога к ноге. Она не могла
шевельнуться.
Если она и испытывала какие-то угрызения совести, то они походили на слабое
эхо. Она чувствовала себя по-настоящему
расслабленной, отдохнувшей, возрожденной. Если мышцы немного болели, то боль эта
была сладостной, а живот изнутри
казался жидким, текучим и необыкновенно теплым. Внутренний голос говорил ей:
"Наконец-то, и слава Богу". Но разум
вторил: "О нет. Это все усложняет".
Неужели?
- С тобой все в порядке? - спросил он.
- Вполне.
Рассвет просочился в комнату золотистыми лучами сквозь тяжелые портьеры, и
только тогда они уснули в обнимку под
халатом Стюарта, поверх которого он накинул еще и принесенное ею одеяло. Эмма
спала, подсунув голову под его руку,
прижавшись щекой к его груди, которая оказалась самым чудесным местом для сна.
Оба проспали несколько часов, словно
провалились в бездну, - крепко, без сновидений. Так сладко она не спала уже
несколько месяцев.
Нет, лет.
Разбудили их слуги.
- Простите, ваше сиятельство, - с порога сказал дворецкий, намеренно глядя
поверх их голов. - У вас, кажется, через
час билеты на поезд. - До поезда нужно было еще полчаса добираться. - Мне
послать кого-нибудь, чтобы их заменили?
Даже для того, чтобы успеть на последний поезд до Лондона, им пришлось
изрядно посуетиться. Билеты у них были в
разные купе: им предстояло начать жить раздельно, подготовиться к тому, чтобы
вести себя так, будто они не знакомы. Хотя
каждый в своем воображении видел другого неотъемлемой частью своей жизни.
Казалось, стоило ей захотеть, и она могла
вызвать его образ лишь силой воображения. Она помнила все: каждый его взгляд,
то, что она при этом чувствовала,
наслаждение от соприкосновения тел, тот холод, что был вокруг, но не касался их.
Они расставались на высокой ноте. Красавец Стюарт, великолепно сложенный,
обнаженный... Его глаза, которые,
казалось, смотрели на нее с любовью. Или если не на нее, то на то, что
происходило между ними в тот момент.
Глава 12
По дороге на вокзал случился небольшой инцидент. Они уже почти доехали до
Харроугейта, откуда должен был
отправляться поезд, как на дорогу выбежала лиса. Кучер резко натянул поводья, не
столько из-за того, что ему было жаль
зверька, сколько из опасения, что кони могут повредить ноги - весьма уязвимую
часть тела. Этот эпизод не стоил бы и
упоминания, если бы пассажиры ничего не заметили. Но случилось не так. Карета,
покачнувшись, пошла зигзагом,
заскрипели рессоры. Пассажиры, чтобы не упасть, хватались за все, что можно.
Когда наконец качка унялась и кучер смог внять требованиям хозяина, он
остановил карету. Стюарт вышел в сильном
раздражении.
- Что случилось? - крикнул он.
- Левый коренной, - ответил кучер. Это был тот самый конь, которого Стюарт
успокаивал, перед тем как они
отправились на ферму к Станнелам. - Когда я туго натягиваю поводья, он бросается
на все, что движется.
- Надо разбить команду, - бросил Стюарт. - В Лондоне будем ездить на
шестерке. - Они собирались перевезти
карету и лошадей в Лондон в специальном вагоне, что было весьма недешево, но
считалось признаком хорошего тона. - В
Лондоне, полагаю, можно найти специалиста по лошадям, который сможет сладить с
чертовым зверем.
Эмме, когда Стюарт вернулся в карету, показалось, что он слишком озабочен,
даже разгневан. Не стоило бы так
кипятиться по поводу какого-то коня.
- Счастлива? - со злостью спросил он Эмму, будто она имела к случившемуся
прямое отношение. - Никаких больше
безумных гонок. Все!
- Правильное решение, - осторожно ответила она.
Но Стюарт так не думал. Сократить команду до шести, убрать, пожалуй, самого
резвого, самого сильного и того, кто был
с ним в паре, означало для Стюарта не просто распрощаться с быстрой ездой. В его
представлении он бросал нечто большее,
нечто такое, чего Эмма понять не могла, но о чем он не стал бы с ней говорить.
Но когда они подъехали к вокзалу, он соскользнул с сиденья, привлек ее к себе
и поцеловал в губы. Это был жаркий
поцелуй, страстный, слегка неловкий из-за того, что им мешали их шляпы. Но в
этом поцелуе отчетливо чувствовался вкус
отчаяния.
И, оторвавшись от ее губ, все еще держа ее в объятиях, буравя ее своими
черными глазами, мрачно сверкавшими под
полями шляпы, он спросил:
- Ты ведь не бросишь меня, верно?
- Не брошу, ибо в противном случае я закончу в тюрьме. Я так понимаю.
Он судорожно вздохнул, кивнул и отпустил ее. Он протянул руку и открыл дверцу
кареты. Она прошла мимо,
приподнимая юбки, слегка согнувшись.
- Эмма!
Она оглянулась, стоя одной ногой на ступеньке.
- Я не могу объяснить почему, но для меня это очень важно, и я хотел бы... -
Он осекся и опустил глаза. Она не могла
видеть его глаз из-за шляпы. - Я хотел бы, - повторил он, - чтобы ты сделала это
потому что... - еще одна пауза, -
потому что ты знала моего дядю и знала больше обо мне и о статуэтке, чем знаю
даже я. - Он кивнул, усмехнулся. Он
смеялся над собой. - Или просто потому, что я дал возможность тебе это сделать,
и потому, - он замолчал и вдруг снова
рассмеялся, - что тебе "нравится ритм моей речи".
Она ответила почти сразу:
- Мне она нравится.
Затем повернулась и сошла вниз.
Дверца закрылась. Огромная карета Стюарта, зазвенев колокольчиком, срезанным
с русской тройки, понеслась дальше,
влекомая восемью мощными лошадиными силами. Что за вид! Она не могла винить его
за то, что он не хотел отказываться
от этого великолепия.
Он позаботится о том, чтобы карету и лошадей погрузили на поезд, а затем
займет купе в одном с ней вагоне, но в другом
конце коридора.
Лондон. Даже теперь, вечером, когда город погружается во мрак, его запах,
стук копыт о мостовую, уличные фонари,
прихотливые изгибы улиц - все отзывалось в сердце острой тоской. О, как мало
изменился этот город!
От вокзала Эмма взяла кеб до отеля "Карлайл", расположенного как раз за
Белгрейв-сквер. Она вышла из кареты не
слишком холодным зимним лондонским вечером, а это означало, что шел дождь и дул
ветер при температуре несколько
градусов выше нуля. Прячась под зонтом, она рассматривала фронтон здания, в
котором ей доводилось жить несколько раз.
Если ты хочешь притвориться богатой, то для этой цели подойдут всего лишь
несколько отелей в Лондоне, и "Карлайл" был
одним из них. Газовые фонари освещали помпезный фасад, который был точно таким
же, как и десять лет назад. Однако
архитектура не была главным достоинством отеля. Он славился своим интерьером,
обслуживанием и главным образом
своими клиентами - богатыми и знаменитыми.
Оказавшись в вестибюле, Эмма тут же отметила, что мужские сюртуки стали
несколько длиннее, а дамские платья чуть
более естественными, хотя обстановка отеля оставалась абсолютно такой же -
пример элегантной сдержанности. Вход в
отель был словно окном в прошлое десятилетней давности. Гости отеля, подобно
сливкам, коими они и являлись, плыли по
своим освещенным канделябрами номерам. Зарегистрировавшись (и заодно выяснив,
что Стюарт поместил ее в один из
самых дорогих номеров на верхнем этаже, где она никогда не бывала), Эмма
взглядом указала на сундуки, с удовольствием
наблюдая, как быстро и споро отправили наверх ее багаж. В номер Эмму
сопровождали два портье, горничная и еще один
парень в униформе, в чьи обязанности входило зажигать огонь в каминах. Какова
сила английских традиций - никакой
эклектики в этом отеле, и никого не волновало то, что гости отеля далеко не
всегда англичане.
На втором этаже располагался фешенебельный ресторан. Чтобы попасть туда из
вестибюля, надо было подняться по
мраморной лестнице, покрытой ковровой дорожкой. В ресторане имели привычку
обедать преуспевающие писатели и
художники Лондона, а также члены палаты лордов, министры и крупные финансовые
воротилы. Со второго этажа
современный лифт поднимал посетителей в их номера. Сундуки Эммы, новые, сияющие,
уже внесли в номер. Полы
покрывали толстые и пушистые ковры в зеленовато-синих тонах. Сундук, больше
которого она в жизни не видела, здесь, в ее
номере, казался крохотным в огромном помещении с голубоватыми потолками и
обилием позолоты. Кровать под
балдахином была словно рассчитана на четверых, а эркер достаточно просторен,
чтобы там, у окна, разместить средних
размеров обеденный стол и два венских кресла - принимая пищу, можно было еще и
наслаждаться видом из окна,
любоваться площадью.
Именно этим она и занималась этим вечером. Эмма заказала легкий ужин в номер.
Под легким ужином, как оказалось,
здесь понимали жареные перепелиные грудки с каперсами и травами, мясное ассорти
с белыми бобами, груши и вишни в
сиропе и сыр. Эмма ела без аппетита, удовольствие от еды отравляла тоска. Эмма
уверяла себя, что чувство это вызвано тем,
что она скучает по овцам, коту и соседям. И все же это казалось далеким и
ненастоящим.
Стюарт. От мыслей о нем она никак не могла отрешиться. Стоило лишь подумать,
что он сейчас тоже ужинает где-нибудь
в двух кварталах от нее, и от тоски сжималось сердце. Ночью ей снились сны -
столь яркие и жизнеподобные, что,
проснувшись на смятых простынях, она удивилась, не обнаружив рядом его, Стюарта.
"Эмма, Эмма, - сказала она себе. - Ты и в самом деле влюбилась. И что теперь
с этим делать?"
Ничего. Делать было нечего. Оставалось лишь ждать встречи с ним в девять, как
они договаривались, в картинной
галерее. И начать игру, которую он так щедро оплатил, которая была так "важна"
для него.
Галерея классического искусства Хенли располагалась в не слишком
респектабельном районе Лондона, но в просторном
и достаточно современном выставочном зале, принадлежащем Институту искусств сэра
Артура Хенли - небольшому
художественному училищу, существующему на пожертвования. Изначально Эмме совсем
не импонировала идея встретиться
со Стюартом именно там. Она предпочла бы, чтобы их не видели вместе. Но он
настаивал, и она согласилась. Он хотел
видеть тех людей, от которых будет зависеть успех его предприятия, и воочию
убедиться в том, что все организовано на
должном уровне. Он имел на это право. К тому же галерея находилась довольно
далеко от Мейфэра и фешенебельного
района Белгрейвия. В Лондоне народу было немного, сезон еще толком не начался. К
тому же присутствие Стюарта служило
гарантией того, что люди, которые будут на них работать, получат свои деньги.
Эмма рассчитывала разыскать в галерее
своих старых партнеров, а в их проницательности она не сомневалась.
Итак, войдя в галерею в начале десятого, она обнаружила Стюарта уже
поджидающим ее на лестнице. Он нетерпеливо
постукивал по ноге шляпой.
- Вы опоздали, - вместо приветствия сказал он.
- А вы капризничаете.
Он поджал губы, нахмурился и отвернулся.
В зале, где были собраны картины Рембрандта, она рассчитывала найти приятеля,
который специализировался на
подделке работ старых мастеров, но его там не оказалось. Неприятный момент, но
отчаиваться не стоило.
Богатое собрание привлекало начинающих художников, которые справедливо
полагали, что учиться живописи можно и
нужно, копируя чьи-то шедевры. Когда копия оказывалась значительно больше или
меньше оригинала, все было по закону,
но некоторые художники так преуспевали в подражании, Бейли например, что порой
терялись даже эксперты. Имел место
такой случай: Альфонс Пьер, модный французский художник средней руки, признал
одну из картин Бейли своей и выдал
картине самый настоящий провенанс, который и подделывать не пришлось.
Однако со скульптурами дело обстояло сложнее. "Мастер", которого учится
имитировать скульптор, - это тот, кто
создал человеческое тело; студенты лепят с живых моделей. Во всяком случае, так
принято. Хотя в небольшом зале, где были
собраны скульптуры, сидел пожилой человек и делал набросок с гипсовой статуи.
Эмма обошла его, так, чтобы он ее заметил, и спросила:
- Чарли? - Она улыбалась. Да, перед ней был действительно Чарли Вандеркамп. -
Чарли, как дела?
- Эмма? - Голос его был слабым, вполовину слабее того, что она помнила. -
Эмма!
Она почувствовала, как рот сам растягивается в улыбке.
- Она самая! Чарли, ты и представить не можешь, как я рада тебя видеть! - И
это действительно было так.
Он встал. Горбился он несколько сильнее, чем десять лет назад.
- Как Зак?
Эмма покачала головой.
- Зак умер около года назад.
- Ах, дочка, мне так жаль.
- Ничего. Смотрю, ты все тем же занимаешься, - сказала она, кивнув на
рисунок.
- Сертификат о происхождении. Ничего другого я не умею. Хотя нынче дело мое
особого дохода не приносит.
- Ты все так же хорош?
Морщинистое лицо Чарли засветилось. В глазах, которые до этого казались
безразличными и пустыми, зажегся интерес.
- Хочешь посмотреть?
В тесной каморке Чарли в Ист-Энде статуя, с которой он делал наброски, была
почти закончена. Оставалось немного
довести ее до ума, и все.
- Мы можем одолжить у тебя Психею на пару дней? - спросила Эмма, взяв с полки
небольшую статуэтку. - Кстати,
Бейли и Тед в городе? Мы рассчитывали на несколько маленьких копий Рембрандта и
на две или три копии чего-то вроде
"Христа и грешницы".
Чарли округлил глаза и весело воскликнул:
- Страхование произведений искусства!
Чарли рассмеялся и скосил глаза на Стюарта. Эмма не стала представлять мужчин
друг другу, давая им возможность
сделать свои собственные заключения друг относительно друга.
- Попал в точку, - сказала Эмма, - хотя мне может - понадобиться девушка,
одетая в униформу горничной Карлайла,
для одного дела.
- Да, Эмма, ты всегда была молодцом.
- Так ты в меня веришь?
- Как в себя.
- Так ты в игре?
- Разумеется.
- Знаешь кого-то, кто еще в деле?
- Только не Бейли. Он умер. Но Тедди все еще с нами.
- И Мэри Бет вполне подойдет на роль горничной. К тому же она может знать,
где найти Марка.
- Хорошо. Мне она пригодится. И еще Тед или Марк и твой профессиональный
совет. Как ты думаешь, может быть, у
кого-то из них уже есть готовые картины? Что-то ненужное, что можно
использовать?
Чарли пожал тощими плечами:
- Возможно, - и ласково ей улыбнулся. - Мы все были бы рады, если бы нам
подкинули работенки и деньжат за нее.
- Считай, что ты ее получил. Свяжись со мной в "Карлайле".
- Старый добрый "Карлайл", - с улыбкой сказал Чарли. - Молодец, Эмма.
Эмма помотала головой, отказываясь от комплимента.
- Всего лишь на несколько дней, а потом назад, к своим овцам.
Как бы там ни было, удовольствие, что она испытывала сейчас, явилось
неожиданным призом в игре, которую она играла
поневоле. Она не только, возможно, поможет Стюарту обокрасть дядюшку, но и даст
подзаработать тем людям, кого она
любила в юности, кто были ее друзьями, слегка подзаработать. Увы, им повезло
меньше, чем ей. Чарли, Тед, Марк и Бейли
- все отправились в тюрьму, а Чарли еще и остался хромым на всю жизнь, потому
что в ногу ему попала пуля.
Когда Эмма собралась уходить, Чарли взял Эмму под руку, поверх ее головы
глядя на Стюарта. Чарли притянул ее к себе
и достаточно громко, чтобы мог слышать Стюарт, сказал:
- Если он твой поделыцик, то ему нужен портной получше. Он красивый парень,
Эмма, но пусть его красота тебя не
ослепляет - он никогда не сойдет за аристократа.
Эмма засмеялась.
- Не сойдет? Даже за иностранного?
Чарли поджал губы, оценивающе глядя на Стюарта.
- Он умеет подделывать акценты?
- Я не знаю. Он настоящий аристократ, Чарли.
Чарли неодобрительно покачал головой.
- Он подойдет, - сказала Эмма.
Чарли пожал плечами.
- Возможно, если ты так думаешь. - Проходя по коридору, посреди которого
стояло ведро с водой - явное
свидетельство протекавшей крыши, - Чарли снова сказал: - Жаль Зака. Я тебе
сочувствую, Эмма. Правда.
- Спасибо. Он долго не мучился. Все случилось быстро.
- Хорошо, что так. Но знаешь, мне все равно его жаль. По-настоящему. Он был
хорошим парнем. Лучше всех.
Эмма не сразу нашла слова.
- Ты прав, - с улыбкой сказала она.
В карете, запряженной шестеркой лошадей - обстоятельство, заставлявшее
Стюарта вздыхать всякий раз, как он видел
свой экипаж, - виконт Монт-Виляр спросил ее:
- То, что ты затеяла сделать с моим дядей, вы уже проворачивали со своим
мужем?
Она кивнула.
- Что-то похожее. Номер со страхованием произведений искусства был у Зака
коронным. Он сам его разработал, хотя
сделал все на основе трюка, придуманного в Америке. Этой "игре" Зака научил
Чарли. - Эмма поуютнее устроилась на
сиденье и прикрыла ноги пледом - температура падала. Завтра обещали снег.
- Как он выглядел?
- Кто? - спросила она. - Зак?
Стюарт снял шляпу. Карета отъехала от тротуара.
- Что заставило тебя выйти за него замуж?
- Я не знаю. - Эмма смотрела в окно. Вначале она подумала, что поставит на
этом точку, но вдруг начала говорить,
глядя на проезжавшую мимо цветочную тележку: - Когда я впервые встретила его, я
не поверила, что он викарий. Я думала,
что викарий должен быть такой... пуританский, скучный - положительный, одним
словом. - Она прижалась затылком к
подбитому ватой изголовью сиденья. - Мы встретились во время игры в покер. Чарли
взял меня под свое крыло всего за
неделю до этого. Итак, я смотрела, как Чарли, Тед и Бейли играют в карты в пабе
на Чейни-стрит, и тут входит этот
священник, все чин по чину, в белом воротничке и с Библией в руках. Они
быстренько разули его в покер, положили на
лопатки при его же раздаче.
Однако выяснилось, что у Зака были необыкновенно глубокие карманы - он умел
изымать деньги у незнакомых людей.
У него к тому же был необычайно хорошо подвешен язык. По ходу дела выяснилось,
что он играет на церковные деньги,
возвращая исходную сумму по назначению, а навар оставляет себе. Увы, в тот раз
все его денежки перекочевали к Чарли,
Теду и Бейли. И тогда они открыли ему правду: не давать же пропадать такому
талантливому парню, как Зак Хотчкис. Так
Чарли сказал.
Для Зака это стало чем-то вроде Божьего откровения. "Разлучение жадных и
бесчестных с их деньгами" - так он это
называл. Он получал удовольствие и от процесса, и от результата, считая то, что
он делает, в определенном смысле
правомерным. Теперь я так думаю, но в то время я этого не осознавала. Похоже,
такая жизнь ему нравилась, и собственная
наглость приводила его в восторг. Под конец он стал организовывать такие
масштабные "игры", которые до него в нашем
кругу никто вести не решался. На какое-то время он даже сделал нас богачами.
Эмма вздохнула. Карета сделала поворот и слегка закачалась.
- Почему я вышла за него замуж? - повторила вопрос Стюарта Эмма, обращаясь
скорее к себе. И себе же ответила: -
Потому что я была молодой. Потому что я думала, что он бесстрашный. - Она
вздохнула. - Но в душе он был и оставался
наперсточником. Он знал только один трюк: быстрее двигай наперсток.
Больше она ничего не говорила. Довольно и этого. Тогда вмешался Стюарт:
- Он был обаятельным?
Эмма растерялась, заморгала, посмотрела на него. Темная одежда Стюарта
сливалась с темно-красной, в полумраке почти
черной, обивкой салона. Она засмеялась - чуть театрально.
- Зак умел улыбаться тебе так, как будто ты - солнце в его вселенной. Если,
конечно, не считать того, что его вселенная
каждые десять минут меняла солнца. А его самой любимой оставалась бутылка с
джином.
- Выходит, его служба викарием - очередная мошенническая проделка? - с
сарказмом спросил Стюарт.
- Вы о Заке? В Малзерде, где мы жили?
Он кивнул. Он был очень сосредоточен и внимателен, вопрос был задан не из
праздного любопытства, хотя Эмма не
вполне понимала, с какой целью.
- Нет, тут все было честно. Он год изучал теологию в Кембридже, два года
учился в англиканской семинарии. В юности
он хотел стать викарием. Затем, как он сам говорил, он решил, что будет дурачить
людей каким-то иным способом. - Она
засмеялась. - Он стал думать о религии как об особом виде мошенничества. И
считал так до тех пор, пока не случилась
беда. В ту ночь, когда меня ранили, он молился. Я никогда не слышала, чтобы он
так молился. Он просил у Бога, чтобы
оставил меня в живых и чтобы его сестра освободилась. - Эмма невесело
усмехнулась. - Полагаю, Бог удовлетворил
только одно его желание.
- Викарий-агностик. Как интересно.
- О нет. Он верил в Бога. Он просто не желал этого признавать. В глубине души
он верил и в то, что есть рай, и в то, что
он непременно попадет в ад. Ближе к концу жизни он уже был в аду.
Стюарт смотрел на нее, и лицо его было словно каменное.
Вначале, у нее все похолодело внутри - она побоялась, что сказала что-то не
то, оскорбила Стюарта, передав отношение
покойного мужа к религии или отправляя мужа в ад.
Она не посмела рассказать ему остальное: что когда ее, раненную, больную,
волокли туда, куда она совсем не хотела
ехать, - домой, она сама чувствовала себя жертвой обмана. И муж ее, преступник,
не признающий никаких законов, всю
ночь в поезде бормотал над ней молитвы - он знал наизусть весь молитвослов. Она
чувствовала себя предательницей, но это
чувство было весьма противоречивым. Нет, она ничего не имела против того, что
Зак в итоге действительно оказался
священником или почти священником, Единственное, что ей было не по нутру, - так
это его стремительный скат к религии
в тот момент, когда подошел час расплаты. Зак был циником наоборот. Он совершил
ту же ошибку, что совершают все
плохие викарии: делал вид, что он лучше, чем есть, - но только вывернул ее
наизнанку: я притворился более циничным,
более знающим жизнь, более ловким, чем он был на самом деле. Какое определение
противоположно по смыслу слову
"ханжеский"? Вот это определение годится для Зака. Мальчик, показывающий "нос"
Бог
...Закладка в соц.сетях
