Жанр: Любовные романы
Искусство соблазна
...здо холоднее,
чем у нас?
- Да, все верно. Петербург расположен на берегу Финского залива, Дания
гораздо южнее. А севернее столицы России
только тундра. Там, кстати, я тоже бывал.
- Тундра, - повторила она, и по ее лицу было видно, что она совершенно не
представляет, что это такое.
Он слегка улыбнулся и отвел глаза. Он понял, что окончательно ее запутал.
- Я заставляю вас скучать.
- Нет, - быстро ответила она, - вовсе нет. - Она прогнулась в спине, потом
изогнулась, чтобы подтянуть к плечам
одеяло, и все это время продолжала разглядывать фотографии. - Я не могу
представить, что живу где-то в другом месте, -
сказала она. - Мне нравится слушать об этих местах.
- Берегитесь, я вас замучаю рассказами, - со смехом сказал он, но на самом
деле ему был очень приятен ее интерес. -
Тундра - это такая ледяная равнина, покрытая снегом. Земля раскисла бы от дождя
и ручьев, которые там текут в изобилии,
если бы не холод, который проморозил ее бог знает до какой глубины. Лед твердый,
как земля под ногами. И кругом одна
белая гладь, куда ни взглянешь.
Она пристально смотрела на него, и, как он понял, на уме у нее была не
тундра, а тот, кто про нее рассказывал.
- Почему? - спросила она. - Почему эти места привлекали... привлекают вас?
- Потому что они не английские, - немедленно ответил он. И состроил гримасу.
- Они и не европейские, хотя
Петербург представляет собой приятный компромисс. Они другие. Я думаю, моя
любовь к другим местам как-то связана с
желанием держаться как можно дальше от моего отца и от той ответственности,
которая была бы с этим связана. - Он
презрительно хмыкнул. - Полагаю, эта любовь или страх ответственности завели
меня слишком далеко. Я охотился на
медведя в горах Кавказа - весьма далеко от моего петербургского жилья, когда
весть о смерти отца достигла моего дома.
Старому черту было всего пятьдесят семь. Я, честно говоря, думал, что такой
мерзкий человек, как Донован Эйсгарт,
проживет лет до ста, к такому и смерть не захочет близко подходить.
Лицо ее ничего не выражало. Она не собиралась обсуждать с ним эту тему, не
хотела никак касаться в разговоре его отца.
Он все же решил уточнить:
- Мой отец застрелился.
- Да. - Она кивнула. - Я, кажется, вспомнила - читала об этом в газете. Я вам
сочувствую.
- Не надо. Он всем нам сделал одолжение.
Она нахмурилась - взгляд сочувствия, обращенный к человеку, который презирал
своего отца.
Хотя если бы она понимала, то припасла бы этот взгляд для человека, который
своего отца не презирал.
- Он был ужасным человеком.
"Ужасный" тоже не подходило под определение Донована Эйсгарта. Слишком мягкое
определение. Стюарт боялся, как
бы очередной всплеск откровенности не вызвал в ней нового приступа страха - он
был сыном своего отца, и его кровь текла
у него в жилах.
- Ну, - сказал он, повернувшись к столу, - мои откровения существенно
укоротили вашу ложку. - Он запомнил ту
шотландскую поговорку, смысл которой она объяснила ему в первую ночь пребывания
в его доме.
Вначале она не поняла, а когда до нее дошло, она рассмеялась - звонко,
весело, словно колокольчики зазвенели.
Этот звук выбивал почву у него из-под ног, и то, как она сегодня выглядела,
тем более. Или она становилась все красивее
день ото дня? Такое возможно? Господи, сегодня она была необыкновенно хороша -
раскованная, менее зажатая, чем
обычно.
- Ну, - сказала она, - спасибо вам за краткую кругосветку. Мне очень
понравились ваши фотографии.
Ему не хотелось с ней расставаться, особенно сейчас, когда атмосфера общения
оказалась столь необычно приятной. Но
именно расставания она и добивалась.
Бой часов заставил обоих вздрогнуть. Половина четвертого. Этот бой послужил
горьким напоминанием того, что
происходило здесь в первую ночь. Он помнил и ее страх, и ее слезы, и свое в этом
участие. Эта женщина обладала
невиданным запасом жизненной прочности, и посему он отказал ей в праве на
слабость, на ранимость. Теперь он, наверное,
не допустил бы той ошибки. Он рассеянно взял в руки колоду, и тут его осенило.
- Сыграем в карты, - предложил он, - раз никто из нас не может уснуть.
Он поднял бровь: бросил вызов женщине, которая в картах разбиралась - по
крайней мере умела сдавать и мошенничать,
как заправский шулер.
- Покер? - спросил он. - Тянем три карты, ничего особенного. Мы можем
сыграть, - он вытащил из стола кости, -
на что-нибудь. Приз победителю. Так, чтобы игра была интереснее.
Она слегка растерялась, но карты и кости притягивали к себе. Он увидел, как
блеснули ее глаза. Она решила, что сможет
его обыграть.
- На что бы вы хотели сыграть? - спросила она.
- Если я выиграю, я привяжу вас к стулу. - Он сделал страшные глаза. Она
должна понять, что это всего лишь шутка.
- О, прошу вас!
- Нет, в самом деле!
Она засмеялась.
Он, продолжая улыбаться, дугой изогнул брови. Он чувствовал себя победителем.
- О, подождите. Вам понравилась эта идея. Ладно. Я передумал. Если вы
выиграете, мне придется привязать вас к стулу.
- Он засмеялся, довольный собой.
- Перестаньте. - Она тряхнула головой, хотя улыбка ее исчезла не совсем. Она
играла у нее в глазах, в уголках губ.
- На пять минут, - сказал он. - В течение которых я могу делать все, что
захочу.
Она посмотрела на него так, как учитель смотрит на расшалившегося ученика. Со
взрослым снисхождением к
неразумному ребенку.
- Вы знаете, что я этого не допущу. Чего вы на самом деле хотите?
Эмме было тепло и уютно во всех смыслах. Она даже чувствовала в себе силы в
непринужденном тоне обсуждать
обстоятельства их знакомства, даже шутить по этому поводу. И впервые она
практически не чувствовала смущения. На
самом деле все это казалось ей забавным, смешным. Кто мог бы такое придумать?
Если бы она попыталась объяснить комуто
в Хейуард-он-Эймсе, что происходило в течение тех двух памятных минут на
стуле, никто бы ей не поверил. Это вообще
казалось невероятным. И тем не менее они оба знали и понимали, что именно там
произошло. Они оба оказались на грани
сумасшествия. И эти общие ощущения, казалось, принимали странные формы.
- Я только что сказал вам, чего я на самом деле хочу, - настаивал на своем
Стюарт.
Она поморщилась.
- Вы такой странный.
- Это вы мне все время говорите. - Он вытянул ноги, - удобно расположившись в
кресле за столом. Он нисколько не
выглядел задетым или обиженным. - Может, я и странный, а может, и нет, - сказал
он, раскинув руки и пожав плечами.
Она следила за ним внимательно, слишком внимательно. От взгляда ее не
ускользало ничего - ни вальяжность его позы,
ни размах плеч, ни то, как он повел ими - очевидно, чтобы расправить мышцы. Как
она понимала, все это ради нее, чтобы
произвести впечатление. Она хотела бы отвести взгляд, но не могла. Она стояла
возле камина, теребя края одеяла, и смотрела
во все глаза на мужчину, необычного, с причудами, обожающего власть, того, кто
никак не мог пресытиться этой властью, на
мужчину, имеющего явные склонности манипулировать людьми, который нисколько
этого не скрывал и даже гордился этим,
мужчину, к которому ее влекло против воли.
Он потянулся и обхватил руками грудь, расслабив спину. - Мне нравится терзать
вас мыслью о том, что вы находитесь в
руках безумца, в его полной власти, - с легкой улыбкой сказал он, склонив
голову. - Но не до такой степени, чтобы
заставлять вас плакать. Я чувствую себя очень виноватым из-за того, что было. Но
если хотите знать, если говорить о
странности, то это скорее относится к вам. Вы так скованны, Эмма, так напряжены,
хотя при этом открыто гордитесь тем,
что это не так.
Он откинулся на спинку кресла и приподнял бровь.
- Вы когда-нибудь делали что-либо, что мама с папой могли бы не одобрить?
Конечно. Каждый день.
- Я убежала в Лондон, когда мне едва исполнилось тринадцать. - И тут же самое
бесшабашное приключение ее жизни
показалось невинной шалостью, ведь она рассказывала о нем человеку, который жил
в Лондоне и убежал в Россию. Она
посмотрела на карты. - Если мы сыграем и победа будет за мной, я хочу получить
свободу. Я хочу уйти отсюда, не боясь,
что завтра за мной явится шериф.
- Ну ладно, тогда играть не будем. Раз оба мы просим о невозможном.
Она почувствовала злость. Он и так уже столько раз давал ей понять, кто здесь
главный. Она уступила ему практически по
всем позициям. А теперь он ведет себя так, словно после всего того, что между
ними было, они могут остаться просто
друзьями. Она пыталась найти слова, предельно ясные и предельно грубые, чтобы
показать ему, что она остается человеком
со своей волей и своими взглядами.
- Я здесь не для того, чтобы вас развлекать, - сказала она. - Я здесь потому,
что хочу выпутаться из беды. Я
совершенно не собираюсь множить свои проблемы, играя с вами в поцелуйчики по
ночам. - И тут в памяти ее всплыла
фраза, которую она когда-то слышала в Лондоне: - Не нравится - отпились...
Он вздрогнул и заморгал.
"Да, вот то, что надо, - подумала Эмма. - Будешь знать, как валять дурака с
Эммой Хотчкис".
Он почувствовал досаду, потом в голову ему пришла неожиданная мысль. Он
прищурился, в глазах заискрился смех. "Что
случилось? - подумала Эмма. - С чего вдруг такая перемена?"
- Вы хотите сказать "оть..."?
Она повторила собственную версию. Кажется, так они говорили? Или нет? Эмма
насупилась и прикусила губу. Да, она,
кажется, что-то перепутала. Честно говоря, она слышала это выражение всего один
раз, возле паба. Эмма была в
растерянности.
Он усмехнулся:
- То, что вы мне предложили, не имеет ничего общего с пилой и
пиломатериалами.
- Да? - Она заморгала. В чем же тогда суть этого выражения? Неужели... Эмма
вдруг покраснела и поняла, что не
может дышать.
- Вы все правильно поняли, - сказал он, подтверждая ее догадку.
Эмма открыла рот и тут же прикрыла его ладонью. Она была в ужасе от того, что
сделала. Но Стюарт уже смеялся.
- Хотя "отпились" тоже звучит довольно грозно.
- Да, наверное. - И все же то, что сказала она, звучало гораздо хуже. Щеки ее
пылали ярче, чем угольки в камине. Она
не знала, куда деть глаза.
Стюарт веселился вовсю. От смеха он чуть с кресла не упал.
Он и без улыбки был красивым мужчиной, но когда Стюарт Эйсгарт смеялся... ему
просто не было равных. Он сразу
становился больше похож на простого смертного, к которому не боязно подойти.
Белоснежные ровные зубы, а смех, сам
смех - так мог бы звучать отлично настроенный оркестр.
Еще немного - и Эмма уже сама смеялась от души. Ее промах больше не казался
чем-то чудовищно неприличным, а
просто смешным.
Они вместе смеялись добрых пять минут, после чего он вдруг сказал:
- Вы - самая лучшая женщина из тех, кого я встречал.
- Полоумная, - весело сказала она. Ей все же хотелось как-то соединить его
похвалу и реальность. Опять ее похвалили
за ее же оплошность. Крайне неприличную оплошность. И этим ему угодила. Как это
в его духе - наслаждаться тем, что она
совершает промахи.
- Восхитительная, - возразил он, - бесшабашная и хитрая, как лисичка.
Авантюрная. Бесстрашная. Безыскусная. Эмма
- вы что-то!
- "Я - что-то!"
Она задрала нос и просияла.
Смех их медленно угас, пока они смотрели друг другу в глаза. Никто из них не
чувствовал себя в силах прервать этот
контакт. Создавалось ощущение, будто сам воздух дрожит от напряжения, становится
осязаемым, вязким. Ей казалось, что
она плывет по нему, как будто она - перышко или снежинка.
- Вы опасное существо, - сказал он ей. - Я могу научить вас грязным
выражениям, если вам это любопытно. На пяти
различных языках. - Он прищелкнул языком и предложил: - Как насчет того, чтобы в
случае выигрыша надавать мне
картами по уху?
Она покачала головой, смущенно краснея. О, Стюарт, как она его ненавидела, но
с ним ей было чертовски интересно. Он
развлекал ее. Он заставлял ее смеяться. Он пугал ее, он приводил ее в бешенство
и заставлял смеяться до слез.
- А я, - сообщил ей Стюарт, - выбираю поцелуй. Его я желаю получить в
качестве выигрыша. Но только
продолжительный. Так вам достаточно удара картами? Это, на мой взгляд,
соизмеримо с "игрой в поцелуйчики", как вы это
называете. Назовите вашу цену, миссис Хотчкис, и раздайте карты.
Она нахмурилась.
- Продолжительный - это сколько?
- Пять минут.
Она покачала головой. Ей явно хотелось смеяться, но она сдерживалась.
- Слишком долго, - с серьезным видом сказала она.
- Три.
- Одна.
- Значит, вам придется пересмотреть свое желание. Минутный поцелуй ничего не
стоит. Так чего вы хотите?
Она начала говорить, еще не зная, что скажет:
- Если я выиграю, вы перестанете так поступать... Вы перестанете раздавать
медали за подвиги, которые не подвиги, а
совсем наоборот. Вы забудете все эти дела, связанные с сексом. - Последнее слово
Эмма произнесла очень отчетливо. Она
перегнулась через стол, очень серьезно глядя ему в глаза. - Мы не можем себе
этого позволить ни в коем случае, и я от
этого с ума схожу.
- Хорошо, - сказал он. - Если вы выиграете.
Он произнес это так, словно победа предоставляла ему карт-бланш.
- И ваше пальто, - добавила она, - раз вы все равно вынуждены будете оставить
меня в покое.
- Мое пальто? За минутный поцелуй? - Он засмеялся. - Нет, я так не думаю.
Десять минут.
- Пять.
- Ладно. И пальто наподобие моего. Мое пальто вам все равно не впору. Я
закажу к вашему меховую подкладку.
- Из любого меха, который вы пожелаете. Если вы выиграете.
- Отлично.
Они посмотрели друг на друга. Эмма подвинула стул ближе к столу и
основательно на нем устроилась.
- Я сдаю.
- Нет. Мы бросим кости.
Правила игры были установлены. Более или менее. Они отсчитали пятнадцать
фишек, и Эмма тут же сказала, что этого на
игруне хватит. Она оказалась права. Стюарт бросил на кон все оставшиеся, и Эмме
нечего было поставить.
- Вы блефуете, - сказала она. - Вы думаете, что можете меня переиграть лишь
потому, что у вас больше фишек, чем у
меня всего лишь на первом кону. Это несправедливо. Позвольте мне вистовать с
тем, что у меня есть.
- У вас только четыре фишки. А я поставил восемь.
- Заберите четыре назад.
- Нет. У меня хороший расклад, и я намерен выиграть.
- Вы блефуете, - повторила она.
- Хорошо. Я позволю вам вистовать, только если вы поставите на кон ваши
четыре фишки и мою ночную рубашку. Ту,
которая на вас. Я даже не заставлю вас ее снимать. Вы можете продолжать
оставаться в ней, пока не проиграетесь
окончательно.
Эмма скривила рот, коснулась кончиком языка бокового зуба. У него явно
расклад был не слишком хороший. А у нее -
был. У нее было два марьяжа на руках.
- Согласна, - быстро сказала она и выдвинула на центр стола четыре фишки.
У него оказался королевский покер. Эмма поджала губы и нахмурилась.
- Еще фишки, - сказала она.
- Вначале рубашку.
Она подняла на него глаза.
- Мы сыграли только один кон. Я говорила, что нам надо больше фишек, чтобы
было действительно интересно.
- Я получил удовольствие, - с улыбкой стоял на своем Стюарт и
многозначительно указал на рубашку, что была на ней.
Рубашку, которой она так опрометчиво рискнула.
- Не будьте таким жадным, - взмолилась она, при этом не переставая улыбаться.
Он поморщился:
- Когда придет время, я свое непременно возьму, даже не надейтесь на
снисхождение. Вообще-то карточный долг -
долг чести, но раз уж вы не умеете играть по правилам... - Он выложил еще по
дюжине фишек, продолжая читать ей
лекцию: - Моя ставка такова: если я проиграю дважды, мне придется расплатиться
довольно дорогим пальто. А вот если я
дважды выиграю...
Она пересчитала фишки и, отложив четыре, передвинула к нему.
- Я хочу выкупить мою ночную рубашку.
- Нет. - Он улыбался. - Вы можете ее только отыграть.
"Хвастливый негодяй", - подумала Эмма. Она смогла бы его обыграть. Вне
сомнений, у нее в этих играх опыта больше.
Но на следующем кону все, что у нее оказалось на руках, - это две девятки и
джокер. Неужели он мошенничал,
подтасовывал карты?
Она улыбалась ему так, будто имела на руках по крайней мере флэш.
И что? Он вновь пододвинул к центру свои проклятые фишки. Она бросила карты и
встала.
- Да что это такое? Вы шельмуете!
Он быстро перегнулся через стол и одним движением смешал ее карты со своими.
- Снимайте ее, - приказал он.
- Что? - Она смотрела, как он тасует карты, аккуратно складывая их в стопку.
- Подождите минутку. Вот так
смешивать карты - самая последняя уловка начинающего шулера. Так поступают
игроки, у которых вообще ничего на
руках не было!
- Снимите, я ее выиграл.
- Ничего подобного. Вы забрали мои карты. Я хочу знать, что у вас было на
руках.
Он засмеялся:
- Это не важно. Вы бросили карты.
- Нет. Вы смешали карты до того, как я могла сказать свое слово. У меня была
пара королей, - соврала она. - Почестному,
что у вас было?
- Королевский флэш, - сказал он, смеясь от души. - Повезло. Снимайте рубашку.
- Одними подушечками больших
пальцев он чуть разворошил колоду, поставил карты веером и, не глядя,
перетасовал. Карты летали в его руках, послушные
малейшему движению пальцев. - Я год прожил в Монте-Карло. Я вам об этом не
говорил? И там я только тем и занимался,
что играл. В основном в карты. Я выиграл, Эмма. - Он прищелкнул языком и
подмигнул ей - эдакая дьявольская ухмылка,
так для него характерная. - Единственное, что может быть лучше, чем женщина,
стоящая напротив тебя в ночной рубашке,
- это женщина, стоящая напротив тебя без ночной рубашки, потому что ты обыграл
ее, имея на руках пару троек. Снимайте
ее.
- Вы меня обманули!
- Я блефовал. Вы бросили карты потому, что поверили, будто мои намного лучше
ваших. Эм, я вообще-то
законопослушный гражданин, член парламента, помнишь? Мы создаем законы. А вы их
нарушаете.
- Это несправедливо!
- Что? Блефовать? - Он засмеялся. - Блеф - основа этой игры. Ее суть.
Ей самой было до смерти противен этот жалобный писк обиженной школьницы,
который исходил из ее уст, но ничего
поделать с собой она не могла.
- Вы не станете меня заставлять. Вы джентльмен.
- На самом деле я вовсе не джентльмен. Это тоже блеф. Бросьте, Эмма. Мы оба
это знаем.
- Монте-Карло, - пробормотала она. Он ее обвел вокруг пальца.
Она была в ярости, но в глубине души ей хотелось смеяться. Все это было
забавным. Она сама была смешна. И все еще
продолжалось - этот ловкий обман того, кто считал себя ловким обманщиком. Игра
еще не закончена. У нее еще был
припрятан козырный туз, о котором он ничего не знал.
Она встала и чуть не упала, наступив на одеяло.
- Если вы думаете, что получите рубашку прежде поцелуя, вы ошибаетесь.
Сначала поцелуй, потом рубашка.
Он встал как-то неуверенно. Он, честно говоря, и не рассчитывал, что она
согласится отдать долг.
О нет! Она отплатит ему сполна. Она поцелует его от души, потом разденется
догола и тут же уйдет.
Все началось, как и было задумано. Стюарт осторожно обошел вокруг стола,
пристально наблюдая за ней. Затем он
заключил ее в объятия. Он поправил на ней одеяло, укутал поплотнее, после чего
просунул руку под него и притянул ее к
себе.
Под ночной рубашкой у него вообще ничего не было. Разумеется. Могла бы
догадаться. Никто не носит ничего под
ночной рубашкой. И все же ее собственное тело, также совершенно обнаженное под
рубашкой, восприняло это с удивлением.
Итак, между ними не было ничего, кроме двойного слоя шелка. И тогда его губы
прижались к ее губам.
Она едва ли способна была удержать в памяти условия их договора. И вообще -
как случилось, что он сейчас целовал ее?
Она лишь помнила, что собиралась ответить на его поцелуй и получить от этого
удовольствие, даже соблазнить его. Да, таков
был ее план. Превосходный план, отличный. Языки, зубы... теплые, нежные-губы...
сильные руки, обнимавшие ее. Тело,
которое отреагировало почти мгновенно. Отреагировало так, как обычно реагирует
на подобные вещи мужское тело. Та
часть мужского тела, что может быть такой легкой, стала большой и твердой - она
чувствовала давление в области живота.
Голова ее закружилась, когда Стюарт ее отпустил. Она зашаталась, но все же не
упала.
- Еще, - пролепетала она.
Он больше не улыбался. Он был предельно серьезным. Грудь его вздымалась. Он
дышал шумно.
Эмма отступила и замотала головой.
- Мы вели себя глупо, - пробормотала она. - Мы это придумали, но... нам не
следовало. В Лондоне это все осложнит.
А потом... Потом я так и останусь вашей соседкой у подножия холма, на котором
живете вы. Давайте попрощаемся. Давайте
прекратим на этом.
Он покачал головой.
- Снимите рубашку, - прошептал он.
Она нахмурилась.
- Вам это не даст ничего хорошего. Я себя знаю. Я не буду... - Она осеклась.
Он или не верил ей, или ему было все
равно. - Прекрасно, - сказала она. - Пусть будет по-вашему. Я сейчас ее сниму, а
потом просто возьму и уйду.
На это он ответил:
- Подойдите к камину. Вы замерзнете. - Он был абсолютно серьезен.
Она медленно расстегнула первую пуговицу - она старалась успокоиться. Руки ее
дрожали.
Он облизнул губы и отступил на шаг, чтобы иметь лучший обзор.
С сарказмом, зло она спросила:
- Вы как хотите, чтобы я ее через голову сняла или с плеч спустила?
Он удивился тому, что она вообще способна что-то говорить.
- Что? - переспросил он, словно вдруг перестал понимать по-английски.
- Ночную рубашку. Как снимать: через верх или через низ?
- Давайте я сам. - Он шагнул к ней.
- О нет! - Она от него попятилась. - Вы выиграли свою рубашку, и я должна вам
ее отдать. Если вы станете сами ее
снимать, я расценю ваши действия как... как сексуальные действия без моего
согласия. - Она почувствовала, как едва
заметная улыбка, будто она жила у нее в животе, согрела ее там.
Секунду он казался встревоженным, после чего засмеялся низким и тихим
смешком. Игра. Они играли в весьма
серьезную игру, серьезную, но захватывающую. И она принимала в ней участие.
Ничего в этой игре опасного не было,
покуда можно было по обоюдному согласию отодвигать и придвигать границу. В этой
игре никто из них не знал, каким будет
исход, потому что никто полностью не контролировал ситуацию.
- Хорошо, я вас не трону, - сказал он. Но в следующий момент он уже был
рядом. Он сбросил одеяло и коснулся
ворота ее рубашки.
- Прекратите, - сказала она даже немного сердито, - вы не можете меня
трогать.
- Конечно, нет, - сказал он. - Я трогал мою рубашку, которую я честно
выиграл. - Он стал деловито расстегивать
пуговицы впереди. Она смотрела, как он скользнул ладонью под застежку и
взглянул, мельком взглянул на роскошный изгиб
ее груди.
- Какая вы, - он испустил вздох, - замечательно округлая.
Она почувствовала, что возбуждение нарастает - толчками. И сила этого толчка
ее испугала. Живот словно свело. Она
смотрела на него, на линию его губ, сосредоточенно поджатых, - он был всецело
поглощен своим занятием, он создавал
сюжет: намечал свой план развития событий.
Эмма раскинула руки.
- Прекрасно. Если вы сможете снять с меня рубашку, не касаясь меня...
Он даже не дал ей закончить предложение - обхватил ее за талию и поднял
вместе с рубашкой и тапочками.
- Что вы делаете? Вы же меня касаетесь!
- Нет. Я несу свою рубашку на подушки у камина. Так уж получилось, что в этой
рубашке находитесь вы. На самом деле
вы должны меня благодарить. Без нее вам будет чертовски холодно.
Бесцеремонно бросив ее на подушки, он провел ладонью вниз от застежки к
ключице, по груди, по животу и ниже...
Эмма стала изворачиваться и лепетать:
- Господи, Господи, помоги мне скорее сбросить эту тряпку!
Последовала самая странная борьба. Она изо всех сил старалась освободиться от
рубашки, а Стюарт вовсю старался не
дать ей этого сделать, прижимая к ней рубашку в самых заветных местах...
Борьба закончилось победой Эммы. Вспорхнув руками, она сбросила рубашку, и ее
обдало холодом. Она тяжело дышала,
распростершись нагая, если не считать двух тапочек, на подушках у камина, и
Стюарт стоял возле нее на коленях и тоже
тяжело дышал. И смотрел на нее.
Победила? Кожу ее покрывали мурашки. Она чувствовала озноб даже тут, возле
огня.
- Вставай и уходи, - пробормотал он, зная, что она не может этого сделать. Он
стоял над ней на коленях, расставив
ноги, так что свобода ее передвижения явно была ограничена. И, бессовестный,
бесчестный, он медленно прошелся по ней
взглядом снизу вверх, пока глаза их не встретились. И тогда, покачав головой, он
сказал: - Я с ума схожу, как хочу тебя,
Эмма Хотчкис. Когда я рядом с тобой - я в раю, когда касаюсь тебя - нет меня
счастливее.
И тогда он полностью опустился на нее, удерживаясь лишь на локтях. Она
чувствовала приятную тяжесть его худощавого,
подвижного тела и тепло, приятное тепло.
- И если ты думаешь, что ты встанешь и куда-нибудь пойдешь в ближайшее время,
ты очень глубоко заблуждаешься.
Его халат оказался мягким и легким и грел, когда он накинул его на них обоих.
Эмме пришло на ум сравнить его с
плащом Дракулы. Халат, он же плащ, - не единственное, что роднило Стюарта со
знаменитым вампиром. Первое, что
сделал Стюарт, накрыв их обоих своим необъятным "плащом", -это прижался губами к
ее шее и немного прикусил ее. Ах,
|каким сладким был тот укус! Эмма почувствовала, будто что-то, подспудно жившее
в ней и ждавшее своего часа,
проклюнулось, словно набухшее семя, прорвалось, как росток сквозь толщу земли. И
сама она вдруг волшебно
преобразилась, стала чем-то совсем иным. Ее словно закрутило, как щепку в
водовороте, и мощный поток, невесть откуда
взявшийся, понес ее, увлекая куда-то. И сила этого потока была такова, что
бороться с ним не было никакой возможности, и,
странное дело, ей не хотелось бороться, она была счастлива, ощущая себя щепкой,
песчинкой, каплей воды в этом могучем и
сильном потоке. Стать частью его казалось настолько естественным, словно иначе и
быть не могло. Стюарт быстро скинул с
себя рубашку, и Эмма вдруг поняла, что помогает ему побыстрее освободиться от
одежды - так ей не терпится коснуться
его кожи и ощутить влажное тепло его плоти, и его тяжесть, и запах... От всего
этого кружилась голова. Он приподнялся на
локтях и, глядя на нее сверху вниз своими черными мерцающими глаза
...Закладка в соц.сетях
