Жанр: Любовные романы
Искусство соблазна
...ица в их деревне, Эмма
стала замечать, что Стюарт на ходу
раздевается. Он просто сбросил перчатки, шляпу, плед, который прихватил из
кареты, а горничные послушно на лету
подхватывали эти вещи и неслышно удалялись.
Когда на верхней площадке лестницы он сбросил сюртук, Эмма удивленно вскинула
голову. Шагая по коридору, он
расстегивал жилет. Здесь, в коридоре с закрытыми дверьми по обе стороны,
явственно угадывался приятный сладковатый
запах, словно где-то курили благовония или жгли ароматические свечи.
Стюарт потянул носом и вдруг рассмеялся.
- Хиям здесь? - спросил он кого-то.
- Да, сэр. Простите, что не сообщили раньше. Они с Аминой приехали несколько
дней назад.
Эмма заметила, впервые за все время знакомства, как лицо Стюарта осветила
радость. Искренняя радость, которую может
испытывать человек, вернувшийся домой после долгого отсутствия.
- Хорошо, - сказал он и, обратившись к Эмме, заметил: - Я всегда могу
догадаться о приезде Хиям по ароматам в
доме. Сегодня это запах цветущих апельсиновых деревьев. - Он замолчал и втянул
носом воздух. - И еще корица и
кардамон. Если я не ошибаюсь. - Он посмотрел на Эмму и пояснил: - Хиям - мой
самопровозглашенный министр по
ароматическим палочкам и благовониям. Когда она приезжает, то не успокаивается
до тех пор, пока мой дом не начинает
благоухать, как мечеть.
- Родственница?
- Нет. - Стюарт, казалось, растерялся, но лишь на долю секунды. Он снял жилет
и галстук и, не глядя, протянул невесть
откуда взявшемуся дворецкому. Он не собирался ничего ей объяснять.
- Кто они? - не унималась Эмма.
- Они стали моими ангелами-хранительницами. Они живут в Лондоне, где положено
жить мне. Очевидно, они решили
по собственной инициативе поторопить меня с приездом в столицу.
- Необычные имена.
- Турецкие. - Он остановился возле одной из дверей, открыл ее и обернулся к
Эмме. - Мои апартаменты, - сказал он,
плавным жестом указывая на внутреннее убранство. Обернувшись, он указал на
дверь, расположенную по диагонали от той,
что только что открыл. - Ваши комнаты там.
Эмма оглянулась. Коридор изгибался, так что их комнаты, можно сказать,
находились напротив друг друга.
Стюарт стоял в дверях и развязывал галстук. Тоном, не слишком отличающимся от
того, каким он говорил со своими
горничными, Стюарт произнес:
- Ванна будет скоро готова. Могу я рассчитывать навстречу с вами через час? -
Он расстегнул воротник рубашки и
легким кивком указал на свою комнату. - Здесь, у меня. Я бы хотел начать
обсуждение нашего плана прямо сегодня, если у
вас нет возражений. После того как вы освежитесь, мы обсудим наши планы. Мы
можем сделать это за ужином, если это вас
устроит.
Он не просил, он приказывал. Он приказал ей прийти в его гостиную. Смежную с
его же спальней. Она могла видеть
большую кровать в дверном проеме, кровать под неожиданно ярким шелковым
балдахином, под цветным покрывалом из
тонкого шелка, контрастировавшими по цвету с бархатными подушками, коих было
довольно много. Балдахин из
многослойного шелка оранжевого, ярко-синего, коричневого цветов украшала
золотистая бахрома с кистями. Эту кровать
никак нельзя было назвать спальным местом типичного англичанина. Но Эмму это уже
не удивляло.
- Итак, через час? - Он спросил лишь для порядка. - Вы не будете возражать,
если мы поужинаем у меня?
- Да, буду. Это неудобно.
Эмма прикусила губу. "Не привередничай, - велела она себе. - Он достаточно
хорошо к тебе относится". К тому же в
комнате ее ждет ванна. Ванна - как это здорово! Ванна с горячей водой! Эмма едва
могла думать о чем-то, кроме горячей
ванны. Сначала вымыться, потом поесть, а потом какой-то час уделить ему,
объяснив правила "игры". И тогда можно
спокойно спать. На самом деле она не отказалась бы лечь спать прямо после ванны
- сегодняшний день ее измотал.
"Соглашайся", - сказала она себе.
Но тряхнула головой.
- Нет.
- Почему, скажите на милость? - недоумевал Стюарт. Галстук болтался у него в
руке. Он расстегнул вторую пуговицу
рубашки.
Слуги, как заметила Эмма, куда-то испарились. Он и она остались наедине, и
что-то от этого изменилось. Внизу слышался
какой-то хозяйственный шум. В печь бросали дрова, в ведра наливали воду. Эмма
скорее почувствовала, чем увидела, что
дверь за ее спиной распахнулась. Какая-то женщина, наверное горничная, вошла,
весело что-то напевая себе под нос.
Слуги Стюарта принялись за работу с энтузиазмом. Он привык иметь дело с
людьми, которые выполняли его указания
немедленно и точно, не ожидая, что их за это похвалят. Горничная что-то тихо
напевала, порой фальшивя, а Эмма мялась на
пороге, сама не зная, стоило ли упорствовать в своем нежелании сделать так, как
хочет он. В конце концов он не требовал от
нее невозможного.
- Я не хочу быть рядом с вашей спальней, - выдавила она из себя.
Он ничего не сказал, лишь потянул за галстук. Раздался звук, от которого
волоски у Эммы на руке встали дыбом, - свист
шелка по накрахмаленному батисту. Не замечая того, он наматывал шелковый галстук
на руку.
Эмма смотрела на его руку и чувствовала, как у нее пересыхает во рту, как
жарко становится глазам. Нет, виконт МонтВиляр
не выглядел сейчас ни милым, ни просто любезным. Он просто тянул время.
Все карты были у него на руках. Почему
он должен быть с ней великодушным? Ей хотелось смеяться над собой за то, что
была столь наивной.
- У вас есть библиотека? - спросила она.
- Да. - Стюарт не верил ушам. - Вы хотите назначить встречу в библиотеке,
чтобы ужин подали туда?
- Боюсь, что так.
Стюарт смотрел на нее добрую минуту, после чего лицо его расплылось в
надменной ухмылке.
Ни он, ни она не двигались. Он опирался плечом о дверной косяк, окидывая ее
взглядом сверху вниз и снизу вверх. Он
взвешивал ее слова, пытаясь понять, что ею движет. Мужчина, стоявший на пороге
собственной спальни в расстегнутом
жилете и наполовину расстегнутой белоснежной рубашке. Рубашка его была украшена
вышивкой ришелье - меленькие
продолговатые дырочки вдоль всего переда. Она заметила крохотную белую пуговицу,
к которой были пристегнуты брюки.
Он тряхнул головой, убирая со лба прядь, которая упорно падала опять. И
только тогда она подняла глаза, чувствуя себя
при этом несколько смущенно. К его волосам - темным, слишком длинным, чуть
вьющимся. Сзади они падали на плечи
густыми непослушными локонами. Черное на белом.
Она облизнула губы. Она старалась переждать эту тупиковую ситуацию со всем
хладнокровием, на которое была
способна.
И он засмеялся над ней. Не нужны ему ни ее хладнокровие, ни ее вежливость. Он
пробежал по ней взглядом: по ее шее,
плечам, груди, животу, затем еще ниже. Она чувствовала и понимала, что он
делает, но она просто физически не могла
ответить ему той же монетой. Он стоял перед ней полуодетый, хозяин в собственном
доме, и смеялся над ней потому, что
понимал: вся власть в его руках.
Эмма отступила на шаг.
- Так, значит, через час в библиотеке?
В данный момент его больше интересовало ее тело. Он неохотно поднял глаза до
уровня ее лица.
- Какая замечательная мысль, - сказал он тихо. - Почему я об этом не подумал?
Я хочу сказать - ужасные вещи
могут произойти в моей гостиной, которые в библиотеке просто не могут;
произойти. Прекрасный выбор. - Он снова
засмеялся, а потом добавил таинственным шепотом: - Как пожелаете.
Лжец! Он смел делать вид, что потакает ее желаниям! И все же когда глаза их
встретились, Эмма почувствовала спазм
внизу живота. И горячую волну, прокатившуюся по всему телу.
Дальше стало еще хуже: он дал ей остро прочувствовать все те опасения,
которые она испытывала только смутно.
- Вы были правы, - с усмешкой произнес он. - Один из вопросов, который я
хотел обсудить за ужином, в обстановке
более интимной, - это предложение провести ночь в моей постели.
Она заморгала, нервно рассмеялась и, опустив голову, посмотрела на ноги в
рваных чулках. Пальцы немного замерзли.
- Я мог бы настоять, - тихо сказал он.
- А... вы... - Вот уж действительно вразумительный ответ! У нее был готов
ответ - ответ "нет", хотя его дерзость
имела желаемый результат: она так и не смогла заставить себя произнести внятное
"нет".
Виконт беззвучно смеялся.
- Говорите медленнее, это помогает.
Он снова смеялся над собой. Но Эмма так и не произнесла ни слова. Чувства ее
были в смятении.
Она окончательно запуталась в своих ощущениях. Она была раздражена, сбита с
толку и в то же время чувствовала себя
польщенной, чувствовала растущее влечение к этому человеку, влечение, совершенно
безнадежное.
Он протянул руку, и его теплые пальцы коснулись ее подбородка. Он развернул к
себе ее лицо.
- Конечно, я не стану настаивать, - сказал он, глядя ей прямо в глаза. - Это
ваше решение. Я просто хотел бы этого.
Мне казалось, что я совершенно однозначно выразил свое мнение по этому вопросу.
Я надеялся, что мы сможем
договориться об этом за бокалом вина возле камина. - Стюарт глубоко вздохнул. -
Я бы хотел доказать вам, что способен
на большее, нежели тридцать секунд на стуле. - Потом он отвел глаза и посмотрел
себе под ноги с ироничной улыбкой. - Я
приложил бы старания. - Когда он поднял глаза и встретился с ее взглядом,
выражение его лица было весьма серьезным.
Серьезный взгляд на таком красивом лице... У Эммы встал в горле ком. - Вы
произвели на меня весьма сильное
впечатление, - сказал Стюарт и тут же иным тоном, словно чтобы показать, что не
совсем верно построил фразу, поправил
себя: - Что-то в вас меня весьма поразило. - И, вздохнув, явно демонстрируя свое
неудовольствие, заключил: - Я думаю,
эти две недели прошли бы для нас более интересно, если бы мы прожили их как
любовники.
- Я... это... я так не думаю.
- Очень плохо. - Он взялся за ручку, почти отвернувшись от нее, и бросил
через плечо: - Тогда через час в
библиотеке. Ужин подадут туда.
Эмма сдержала нервный смешок и решительно закивала. Конец. Второй раунд она
выиграла. Вернее, выиграла бы, если
бы так не краснела. Щеки ее были в огне.
"Поразила"! Тоже мне, сказал. Кто мог его поразить? Коротышка в уродливом
платье с благотворительного базара?
Деревенская толстушка в шерстяных чулках с дырками на каждом пальце, со
всклокоченными волосами - она так и не
успела причесаться после того, как стянула парик. Но при этом его пятьдесят
шесть фунтов все еще лежали в ее кармане.
Эмма посмотрела вслед уходящей горничной. Та, видно, хотела сказать, что драная
кошка могла бы произвести на него
большее впечатление.
Но она не стала унижаться. Она приняла его комплименты и вообще весь этот
странный их разговор с достаточной долей
женского тщеславия, которое подсказывало ей, что, будь она почище, волосы
поопрятнее, а одежда половчее, она и впрямь
могла бы произвести впечатление. Как бы там ни было, если он что-то в ней и
нашел, то это что-то не было фальшивым,
накладным, завитым и прихорошенным.
Не убирая руки с дверной ручки, Сюарт сделал шаг в свою гостиную. Он не
торопился закрывать за собой дверь. Он
смотрел на нее так, словно ждал, что она сейчас передумает, что она последует за
ним. Будь он неладен, он уловил все
нюансы ее отказа. Он видел, как она смешалась, и видел, что ей льстило его
внимание.
- Встретимся за ужином, - сказала она несколько запоздало. Язык с трудом
шевелился во рту. Попятившись наконец в
своих дырявых чулках к двери в свою комнату, Эмма уже знала наверняка, что
виконт Монт-Виляр совершенно точно понял
причины ее внезапного заикания и, нащупав ее слабое место, поведет свою игру с
прекрасными шансами победить.
Уже у себя в комнате она закрыла глаза и, прислонившись к двери, спросила
себя: "Что с тобой не так, Эмма? Неужели ты
хочешь опять этого безумия, чтобы опять повторилось то, что уже было сегодня в
гостинице?".
Да поможет ей Бог, она почувствовала, как ее пробрала дрожь.
"Ты сама себе худший враг, Эмма Хотчкис. Тебе нравятся плохие мужчины. Если
ты не приложишь все усилия к тому,
чтобы держаться от него подальше, ты получишь то, что заслуживаешь, дура
несчастная".
И тогда у себя на кровати, застеленной голубым шелком, она увидела белое
озеро тяжелой шелковой ткани. Взяв ее, Эмма
вдруг рассмеялась, легко и радостно, словно отпустило что-то в груди. Ночная
рубашка Стюарта. Белый шелк струился по
пальцам, как вода, ткани было много, много-много ярдов. Или она будет в ней
спать, или замерзнет до смерти.
Кажется, в последнее время судьба практически лишила ее права выбора. Дьявол
вводил ее в искушение.
Через десять минут его "ангел-хранитель", Амина, принесла Эмме мягкие вышитые
тапочки. Они прекрасно подошли ей.
Хотя присутствие Амины показалось ей здесь неуместным. Приятная, очень
интересная темноглазая женщина лет тридцати.
Возраст вполне самостоятельный. И хотя она была одета и причесана как
англичанка, акцент сразу же выдавал в ней
иностранку.
Глава 10
Ее дыхание как мед, приправленный гвоздикой,
Рот ее сладок, как созревший плод манго.
Срнгаракарика, Кумарададатта, XII век
Стюарт уже был в библиотеке, когда Эмма нашла эту комнату. Должно быть, это
был он, ибо мужчина, стоявший возле
большого письменного стола и занятый чтением каких-то документов, выглядел
настолько непохожим на Стюарта, что она
остановилась в нерешительности на пороге. Влажные волосы его были зачесаны
назад. Выразительный, резкий профиль.
Свежевыбритое лицо, просторная домашняя куртка крупной вязки из шерсти цвета
пшеницы, темные свободные брюки.
Стюарт рассеянно облизнул палец, переворачивая страницу. Он был так погружен в
чтение, что не заметил появления Эммы.
В комнате было холодно, хотя треск дров в камине обещал, что в очень скором
времени воздух нагреется. Ужин,
необыкновенно ароматный, был накрыт на одном из столов для чтения. Настольную
лампу сдвинули на край, так, чтобы
освободить место для двух приборов.
Стюарт вздрогнул, когда она, деликатно покашляв, дала знать о своем
присутствии.
- Ах, вот и вы, - сказал он. - Ужин только что принесли. - Он указал на стол
с приборами. - Садитесь, пожалуйста.
Начинайте без меня. Я буду вот здесь. - Он сделал приглашающий жест, после чего
вернулся к чтению интересующих его
бумаг.
Даже переодевшись в свою одежду и в тапочках, которые хорошо сидели на ноге,
она чувствовала себя не в своей
тарелке. Вся обстановка была слишком роскошной для нее: дамасская скатерть,
тарелки из китайского фарфора, столовое
серебро и хрустальные бокалы. Не часто Эмме приходилось есть из такой посуды.
Хотя ужин оказался на удивление приятным и непринужденным. Подождав минутудругую,
Эмма решила начать с
куриной ножки, закусывая вкуснейшим овощным рагу из сладкого перца, кабачков,
моркови и лука. Рагу это имело
необычный вкус из-за непривычных специй. Но с каждой ложкой еда эта нравилась ей
все больше. Она чувствовала привкус
меда, имбиря, острого перца, корицы и мяты. Что-то еще? Набор пряностей был
типично английским, но комбинация весьма
необычной и такой вкусной, что еда буквально таяла во рту. Она уже почти доела
ужин, когда хозяин дома подошел и,
отодвинув стул, сел напротив.
- Простите. Я еще не успел прочесть и половины того, что должен, а
голосование будет через четыре дня. Видит Бог,
мои коллега в парламенте могут обойтись и без меня. - Он приподнял серебряную
крышку с блюда. Там были взбитые
сливки с нарезанными дольками печеными яблоками. То, что она еще не успела
попробовать. - М-м-м, - одобрительно
протянул он и, посмотрев на Эмму, спросил: - Это блюдо для вас достаточно
английское?
Эмма засмеялась.
- На английскую кухню не похоже, но зато очень вкусно.
Он изучающе смотрел на нее, после чего согласно кивнул:
- Хорошо.
Стюарт не успевал удивляться тому, что Эмма привлекала его к себе все с новых
и новых сторон. У нее был такой
красивый смех! Самый красивый из тех, что ему уже доводилось слышать. Смех,
похожий на перезвон колокольчиков.
Колокольчики, звенящие на ветру. Никакого узора, никакого ритма, свободный
полет, как порыв ветра, как взлет, счастливый
смех той, что умеет радоваться жизни.
Он посмотрел на ужин, который, по его представлениям, был исконно английским.
Курочка по-корнуэльски - уж это
точно английская еда. Впрочем, не важно. Важно то, что он вызвал ее смех, он,
человек, который, так сказать, захватил ее в
заложницы. Похититель, сумевший вызвать смех женщины, которую похитил, - разве
он не отмечен особой печатью? Разве
своим смехом она не показывает ему особого расположения? Даже если она сама не
хочет в этом признаваться?
В течение нескольких минут они ничего не говорили друг другу. Во-первых,
потому что оба оказались достаточно
голодны. Серебро звенело, ударяясь о фарфор, звякнул бокал - Стюарт налил Эмме
вина, которое она тоже раньше никогда
не пробовала. И хотя Эмма ела с удовольствием, смотреть в глаза своему партнеру
она не решалась.
Поскольку молчание затягивалось, становилось очевидно, что и Стюарт
испытывает необходимость в том, чтобы
собраться с духом. Эмма могла только радоваться тому факту, что ужинали они на
нейтральной территории, а не в смежной с
его спальней гостиной. Как бы ей ни хотелось превратить их трапезу во что-то
совершенно неромантичное, факт оставался
фактом: мужчина и женщина ужинали вдвоем. И это было странно. Она не ужинала
вдвоем с мужчиной очень давно. По
крайней мере с мужчиной, который был бы здоров и силен.
Они в библиотеке, напомнила себе Эмма. В помещении, предлагающем множество
тем для отвлеченной беседы. Эмма
огляделась.
Библиотека была огромной даже для одного из самых больших частных домов
Англии. Комната эта была вытянутой в
длину настолько, что вечером, когда в одном ее конце зажигали камин, огонь его
не мог осветить стола, расположенного в
другом. Книжные шкафы вдоль всех стен. Корешки книг были лишь смутно видны, а
дальние полки вообще тонули в
полумраке. Эмма не могла даже прикинуть, сколько футов длиной была библиотека,
ибо в ее дальнем конце царила темнота.
Но если не принимать во внимание необыкновенную протяженность помещения,
годившуюся разве что для галереи, во
всем остальном библиотека Стюарта оказалась местом, приятно предсказуемым. Ряды
книжных шкафов из темного дерева
полнились собраниями книг в ярких переплетах. Бесконечное число книг. От стены к
стене, от пола к потолку. Эмма
заметила стремянки, целых четыре. Столы с настольными лампами, стулья с мягкими
кожаными сиденьями, кушетка из
подбитой ватой кожи с декоративными гвоздиками по краям. Справа от нее находился
величественный, сложенный из камня
камин с мраморной резной полкой. Ей нравилась солидность этого помещения, то,
что она, эта библиотека, была типично
британской, от стремянок на колесиках до мраморного бюста кого-то из великих у
зашторенного окна и десятка картин,
развешанных между полками. С этих старых картин смотрели великолепно одетые
аристократы на отдыхе.
Портреты виконтов Монт-Виляр, решила Эмма, их самих, их жен, собак, лошадей,
домочадцев.
- Вы имеете какое-то отношение ко всем этим людям на портретах? - спросила
она, толстым ломтем хлеба подбирая
соус с тарелки. Если ужин являлся образцом таланта его повара, Эмма желала
воздать ему по заслугам.
- Мне так говорили. Я особенно не допытывался. - Он непринужденно отделил
кусочек куриного мяса от кости, ловко
орудуя ножом и вилкой. Она слышала, что арабы и русские едят птицу руками. Ей
почти хотелось поймать его на каких-то
варварских манипуляциях с едой. Но нет, он ел как настоящий английский
джентльмен. К ее вящему разочарованию.
Еще пару минут они ели молча.
- Вы не слишком охотно о себе рассказываете, - сказала она наконец и,
улыбнувшись, добавила: - Чтобы ужинать с
вами, нужна длинная ложка.
- Простите?
- Это йоркширская поговорка. А может, шотландская.
Моя мать любила ее повторять. Это означает, что вас нелегко узнать.
- Что такого вы бы хотели узнать обо мне, что было бы трудно выяснить?
Она пожала плечами.
- Не знаю. Ну ладно, портреты. Почему вам не интересно, кто на них изображен?
- Я предпочитаю пейзажную живопись. Или фотографии тех людей, что я знаю, тех
мест, где бывал.
- Членов вашей семьи?
- Моя семья не подарок. Я продал достаточно много изображений членов моей
семьи и продам все, если кто-то захочет
их купить.
- И портреты ваших родителей? Вы и их продаете? Он помолчал, глядя на нее
поверх налитого в бокал вина.
- Нет, - сказал он и замолчал, как будто не собирался ничего добавлять к
сказанному. Но потом склонил голову и
добавил: - Моя мать не позволяла писать с нее портретов. Считала свое лицо
слишком непривлекательным. Мой отец
заказал один свой портрет перед свадьбой, который, что довольно странно, мать
хранила. С этим портретом я расправился
первым делом - я его сжег.
- Ах, - только и сказала Эмма. Она чувствовала себя крайне неловко. До нее
доходили слухи об отце Стюарта, и она
могла бы, зная об этих слухах, воздержаться от вопросов о семье. И все же, если
его мать хранила портрет, зачем он его
сжег? Это что, показатель предельной испорченности? Кого: отца или сына? -
Странно, - промолвила Эмма. Любила ли
его мать отца? Какой была эта любовь? Как могла женщина ежедневно смотреть на
портрет мужчины, который открыто,
демонстративно ее бросил?
Словно читая ее мысли, Стюарт сказал:
- Мой отец был красивым. Моей матери это очень нравилось. Но его красота так
контрастировала с ее внешностью, что
это противоречие довело ее до безумия. - Он положил салфетку на стол, откинулся
на спинку кресла и горько усмехнулся.
- Именно так: моя мать была простодушной дурнушкой, а мой отец - преступником,
которого никто не мог ни в чем
уличить. Представляете, какая наследственность? Достаточно, чтобы сделать
человека заикой.
Эмма заморгала. Он опять смеялся над собой. Ей казалось, что он вообще почти
не заикается.
- Преступник? Я не знала. Мне жаль, что ваш отец был так плох, как о нем
говорили люди. Я надеялась, что слухи
преувеличены.
- О, он был еще хуже, чем вы думаете, - сказал он словно невзначай. - Мой
отец причинял женщинам боль. Он
получал от этого сексуальное наслаждение.
Эмма выронила нож. Тот ударился о тарелку, едва не отколов кусочек от
драгоценного фарфора. Когда Эмма взяла нож и
начала что-то разрезать на тарелке, она не могла сфокусировать зрение на том,
что резала. С тем же успехом она могла
нарезать на лоскуты салфетку.
- А вы не знали? - спросил он.
Она покачала головой, не в силах сдержать гримасу ужаса.
- Это правда. Он делал больно моей матери.
Вначале Эмма решила, что ослышалась. Наверное, он говорил о том, что отец его
глубоко задел чувства его матери,
причинил ей душевные страдания. Их разделяла пропасть.
Возможно, он понял, какой смысл она извлекла из его слов, по ее реакции.
- Нет, речь идет не о ее чувствах, - сказал он. - Ее чувства ранили все кому
не лень. Она к этому привыкла. Это для
нее не имело значения. Нет. - Он вдруг замолчал, а потом произнес, заикаясь, понастоящему
заикаясь: - Он находил ее отврати-тельной.
- Стюарт закрыл глаза, мысленно приказывая себе притормозить. -
Он презирал ее.
Презирал. Он произнес это слово медленно и с нажимом. И то, что он проговорил
его медленно, казалось, его успокоило.
Он продолжал, хотя в груди его, казалось, встал ком, ком ужаса.
- Чтобы зачать меня, - говорил он женщине, сидящей напротив, - он должен был
сделать то единственное, что мог...
- Стюарт продолжал почти запальчиво, ибо эта женщина из деревни у подножия
холма, деревни, которую он воспринимал
как вражескую, хотела знать правду. - Мой отец причинял женщинам боль. Только
так он мог достичь оргазма. - Он
откинулся на спинку сиденья. - Но что еще печальнее, моя мать была так одинока и
так хотела ребенка, что она - она
выносила его.
Он рассказал ту же самую историю еще только одному человеку. Один раз.
Директору школы, в которую его отправил
отец. Тогда ему было одиннадцать лет. К счастью, возраст имеет значение. И
теперь, когда он стал взрослым, чувствовал он
себя при этом уже не так. Теперь он мог говорить об этом без слез. Стоически он
пересказывал факты из собственной жизни.
Удивительно и странно, что все это как-то уложилось в ячейки его памяти рядом со
страшными сказками о людоедах и
троллях. Страшная сказка, и не более.
- По слухам, мой отец оставил ее, но это не так. Его увезли слуги. Затем они
занялись моей матерью. Лечили ее. Я не
знаю, что он сделал такого, что они не смогли стерпеть, кроме того, что было
очевидно всем: на ее щеке остался шрам -
след от зубов, и этот след было ни скрыть, ни спрятать. Мать ничего не говорила,
потому что считала это постыдным для
себя, но другие молчать не стали. К тому времени, как смерть забрала его, моего
отца пять раз обвиняли в преступных
деяниях, но никому так и не удалось упрятать его за решетку. Я пытался помочь
тем женщинам, которые имели с ним дело, и
их семьям, я делал все что мог. И делал это скорее для себя, чем для них. Чтобы
искупить свою вину, состоявшую в том, что
я уехал о; отца, который, как я знал, способен был причинять страдания невинным.
Синие глаза Эммы широко распахнулись. Она ничего не говорила, лишь молча
смотрела на него. Что вообще можно на
это сказать? Когда к ней наконец вернулась способность говорить, она
пробормотала:
- Он плохо с вами обращался?
Он пожал плечами и наклонился, чтобы налить им обоим немного вина. Вино
зажурчало сначала в ее бокале, потом в его.
Красная жидкость ярко сверкала в отблесках пламени камина.
- Когда мне было шесть лет, он сломал мне нос, но это произошло более или
менее случайно. - Он откинулся и глотнул
еще вина, прежде чем закончить: - Оказалось, что мне повезло. Из сломанного носа
потекла кровь, и это его испугало. Я
был, понимаете ли, его наследником.
Он считал, что в моих жилах течет его кровь. После этого он обращался со мной
очень осторожно, даже был добр ко мне.
- Стюарт посмотрел в бокал. - Но если быть до конца честным, привилегия быть им
обласканным довольно двусмысленна.
Мне трудно было с этим смириться, особенно когда я был молодым. Долгое время
сознание того, что отец любит меня
больше других существ,
...Закладка в соц.сетях
