Жанр: Любовные романы
Завтра все наладится
...и, на визиты к нужным людям,
на фрачные вечеринки и смокинговые свадьбы, на бесполезные собрания и ping-
pong party, на бесчисленные презентации, выставки авангардных художников и
литературные салоны; он крутился как белка в колесе, светский модник,
пустышка, уверенная — в качестве компенсации за профессиональную
несостоятельность — в собственной неотразимой элегантности. От таких, как
он, надо бежать без оглядки, но Рита посоветовала Марии-Розе обратное:
Не
отступайся, Карло Бонино — стоящий мужик! Кстати, как тебе удалось подцепить
его?
И тут Ломбарди пустилась в нескончаемый рассказ со всеми подробностями
и без пауз о том, как они с Карло познакомились. Она зачитывала десятки
сообщений, которые ее
молодой олень
, ее
хищный ястреб
отправлял ей в
порывах нежности и приступах ревности (!). Совсем потеряла голову, бедняжка.
А вот Рита никогда не теряет голову. Ни разу в жизни ни один мужчина не
заставил ее чувствовать себя красивой и желанной, и уж точно не ее муж —
католический аятолла, фанатичный унитарист, ярый противник прогресса,
абортов, противозачаточных средств и развода. К счастью, Мария-Роза была
бесплодна, иначе сидела бы сейчас в деревне и скребла тарелки, а трое или
четверо сопливых детишек вертелись бы вокруг нее, положив конец ее любимым
занятиям и мечтам о мировой славе. Она бесплодна, как сушеный финик, а
потому не опасна. Сама Рита изо всех сил старалась забеременеть, ее муж
Джакопо — красивый, стройный, утонченный мужчина тридцати лет (она звала его
Герардески) делал карьеру в университете. Она жила в постоянном страхе, что
в один прекрасный день ее муж проснется и сбежит от нее. Как ужасно остаться
одной, без его имени, без ребенка, без надежды на алименты (они живут на ее
деньги, и это ее главное оружие). Но у нее никак не получалось забеременеть.
Черт, в сорок лет не так-то просто оказаться в интересном положении, это вам
не дорогу перейти, такие вещи удаются только актрисам, миллионершам и рок-
звездам, в общем, сучкам, которым открыты все дороги. Откуда эта вселенская
несправедливость?! Она была бы самой ласковой мамой на свете; вне дома —
мегерой, как всегда (даже хуже, ведь пришлось бы наверстывать упущенное во
время беременности), но своей малышке она отдала бы всю любовь, которой ей
самой так не хватало: ее не любил ни муж, ни рано умершая мать, ни отец,
конторский служащий, слишком скоро снова женившийся на припадочной лахудре.
Жизнь — дерьмо! Некрасивая, неуклюжая, с выпученными глазами, в которых на
всю жизнь застыло нездоровое любопытство, а вместе с ним глубокая тоска, она
стала зубрилой еще в детском саду, когда поняла, что некоторым девочкам с
белокурыми косичками не надо бороться за место под солнцем, они все получают
просто так. И чтобы добиться того, чего она добилась — места журналистки на
телевидении (она представляла себе желтые от злости и зависти лица ее бывших
одноклассниц, например лицо спокойной, как танк, Гайи), — ей пришлось
прожить жизнь, постоянно пресмыкаясь и угождая, витиевато льстя и бесстыдно
унижаясь. Она демонстрировала тотальную преданность работе и готовность
отдать ей свои лучшие годы. Она не любила никого из коллег, точнее, она всех
их ненавидела, особенно после того, как узнала, что в редакции ее прозвали
жополизой экстракласса. Ребенок искупил бы все ее грехи: мать может вести
себя как подлая тварь, мать — почти святая, ей все сходит с рук, и ее малыш
будет последним, кто узнает правду. Ну почему она не может забеременеть?! А
что, если он не хочет от нее ребенка? Может, он хочет для своей дочки другую
маму: утонченную женщину со стройной, как у манекенщицы, фигурой? Сколько же
дерьма приходится глотать! А эта кошелка Ломбарди уже строит планы: уйдет от
мужа, переедет из захолустной Сиены в Рим к Бонино... В рафинированный,
шикарный Рим — центр интеллектуальной жизни Италии. По какому праву,
собственно говоря? Ладно, наплевать, главное, что завтра он устраивает
вечеринку на своей роскошной вилле, и весь цвет Монте-Альто придет к нему
посплетничать и потанцевать, а приглашение можно получить только через
Ломбарди, надо ее поторопить, а то парочка смуглых филиппинцев в белоснежных
перчатках уже сервирует к празднику стол.
Глава одиннадцатая
Ура! Приглашение на ужин к Карло Бонино прибыло, как швейцарский
поезд, — точно по расписанию. Достаточно было сказать Ломбарди, что она
не упадет в глазах своего ненаглядного, если признается ему, что хочет от
него любви образца восемнадцатого века, и похвалить душевные и
профессиональные качества Маурицио Кело, с которым они так хорошо ладят. Его
имя — известный знак качества. Еще одна из ее уловок — упомянуть в нужный
момент фамилию своего мужа, уточнив, что это сын того самого Дучо
Герардески, знаменитого архитектора, который проектировал музеи и города
будущего, а им не подарил даже маленькой квартирки в центре. Они вынуждены
жить в жалкой берлоге на окраине (пятьдесят квадратных метров, первый этаж,
окна во двор), доставшейся ей по наследству от тетки Джузеппины, в которой
она жила в студенческие годы, когда отец женился на своей лахудре. Ладно,
черт с ним, лучше о нем не думать. О родителях Джакопо, впрочем, тоже. Два
засушенных интеллектуала, но у матери душа все-таки есть. Классический
случай: поседевшей женщине под пятьдесят пришлось уступить своего мужа
двадцатилетней соплячке. Снобы тоже плачут. Ну и наплевать! Пусть плачут, о
них всегда найдется кому позаботиться. Отпуск обещал быть сногсшибательным:
до сих пор ни намека на Серени. Может, она отложила поездку на неделю из-за
несчастья с подругой? Может, именно из-за Гаи, они ведь так близки? Ох уж
эта женская дружба. Впрочем, все равно, главное, что мерзавкам в этом сезоне
ничего не светит. Удача ей наконец улыбнулась — у нее будет больше времени,
чтобы обработать Марию Розу и убедить ее, что дружба с Серени — это cheap
and out, разве можно дружить с той, что носит только розовое и голубое,
разгуливает по пляжу в мини-бикини и подбирает сумки под цвет туфель?!
Просто смешно. Странно, что Карло не запретил Ломбарди водиться с Лаурой.
Ах, ну конечно, она забыла про
Разбитые сердца
— Лаурину рубрику в одном
известном журнале: этого вполне достаточно, чтобы тебя признали здесь за
свою. Может, Рита и преувеличивает, но может же она хотя бы в мыслях
размазать по стене ту, которую всю жизнь так ненавидела за благородство и
красоту. И Монику Белуччи — новоиспеченную кинодиву, Венеру двадцать первого
века — за красоту и совершенство тела надо отравить крысиным ядом. Их обеих
надо отравить. И если представится такая возможность, Рита ее не упустит.
На вечеринке у Карло Рита Питалуга отвоевала себе место под солнцем, точнее,
за столом: напротив нее сидел владелец одной известной газеты, седоватый и
суховатый, нарочито вежливый и значительный. Он пытался скрыть брезгливость,
но если бы она кинулась целовать ему руки, воспринял бы это как должное.
Рядом с ней известный психоаналитик уплетал за обе щеки вкуснейшую пасту.
Слишком легкая, а потому неинтересная добыча, типаж старичка-добрячка. Он
несколько раз участвовал в шоу Маурицио Констанцо и, казалось, был страшно
этим горд. Чуть поодаль сидел начинающий, но уже прославившийся писатель-
открытие года, франтоватый и очень симпатичный молодой человек. В
литературных кругах ему уже завидовали — и правильно делали. В тот вечер он
пришел со своим издателем — бородатым и угрюмым, непрерывно нахваливавшим
молодое дарование, которое пожирало все подряд, как изголодавшееся животное.
Не обошлось без философа, бледной жены философа, костлявого как смерть
телепродюсера и, разумеется, Ломбарди, щебечущей (или бранящейся?) с Бонино,
как будто они уже обручены. Жена Карло рассказывала о каждом поданном блюде,
, пытаясь утопить в бесчисленных гастрономических изысках горькую правду:
ублюдок изменял ей у всех на глазах, словно она слепая или слабоумная.
Пока что было невыносимо скучно, но светская жизнь, известное дело, штука не
самая веселая. Чтобы будущее было счастливым и радостным, в настоящем
придется немного потерпеть.
— Когда я решила последовать твоему совету, у меня было помутнение
рассудка! Он попросил принести ему зубочистку! Ты можешь себе такое
представить?! Я чуть под стол не упала.
— Зато у нас с тобой есть новая тема для разговора: не обсуждать же
вечно Андреа и мою больную спину.
— Ты, конечно, права, Андреа не лучший вариант, но у меня была, по
крайней мере, веская причина все это терпеть. Вокруг одни придурки. Этот
хотя бы симпатичный, но слишком груб, я не смогу. Если он такое вытворяет за
ужином, представляешь, что ему может понадобиться в постели?
— Давай не будем о постели. Я должна четыре месяца провести в этом
чертовом каркасе — неподвижно, как сушеная треска. Врачи говорят, что мне
еще повезло!
Прости, но как ты можешь жаловаться? Ты свалилась с верхней ступеньки
огромной лестницы, у тебя раскрошился позвонок возле крестца, ты могла бы
остаться парализованной на всю жизнь! И что же? Твой пятилетний сын, один,
без чьей-либо помощи, звонит в
Скорую помощь
и спасает тебе жизнь!
— Я родила гения! Мичи тоже себя хорошо вела: она оглянулась на меня и
на мгновение даже перестала жевать свои крекеры.
— Так что тебе, конечно, не повезло, но бывает и хуже.
— Спасибо, что добавила
не повезло
! Знаешь, провести отпуск в
миланской квартире — не очень-то заманчивая перспектива даже для такой
лентяйки, как я.
— Но я же тебя не брошу! У меня куча дел, а Монте-Альто может и
подождать недельку-другую.
— Я тебе сто раз повторяла: все нормально, я справлюсь сама, не нужно
со мной нянчиться, тебе давно пора размять кости, но ты упрямей осла. Ладно,
давай лучше вернемся к нашему красавчику. Лично я предпочитаю простачков,
терпеть не могу интеллектуалов, они жадные, скупые, неверные и высокомерные.
— По большому счету, я согласна, но желудку не прикажешь: как он может
спокойно переваривать пищу, когда напротив сидит парень и выковыривает из
зубов остатки еды?
— Ну и забей на него! Не все же такие. Попробуй кого-нибудь еще. У тебя
же полно поклонников!
— Я думаю, нужно приостановить работы хотя бы на неделю. Чтобы забыть
придурка, мне нужен человек достойный. А то придурок мне покажется не самым
плохим, а от этого можно и в депрессию впасть.
— Ой, я тебя умоляю... Кстати, а он ведь тебе не позвонил. Может, решил
сам отступить? Но если отступишь ты, я перестану с тобой здороваться.
Слушай, чтобы все как следует обмозговать, необходимо устроить дружеский
ужин. Приходи вечером ко мне! Я приму тебя как древняя римлянка,
развалившись у триклиния. Вы с Лукой все приготовите, а потом помоете
посуду. Ну и приглашение, черт возьми, даже стыдно.
— Отлично. Пока мы будем готовить ужин, я оглашу тебе список моих
обожателей, ты сама убедишься, что там не из кого выбирать.
— У меня и списка-то никогда не было, ни раньше, ни тем более сейчас,
когда я практически инвалид. Хотя, как говорится, все, что ни делается, все
к лучшему: отдохну от разочарований и расставаний.
— Неисправимая оптимистка Гая.
— Может быть, дорогая моя, может быть... За годы одиночества я
умудрилась превратить жизнь старой девы в настоящее искусство.
— Но я-то не художница, а просто журналюга, чувствуешь разницу?
— Разница невелика. Не будем отвлекаться: я хотела сказать, что с того
момента, как мы начинаем дышать, вокруг нас вертятся ухажеры. И они, по
большому счету, только мешают нам трезво оценивать ситуацию.
— И в итоге?
— И в итоге мы никогда не знаем, как на самом деле обстоят наши дела!
— Что ты несешь?!
— Ну-ка расскажи мне еще что-нибудь о нашем Мистере-зубочистке, мне
нужно больше информации.
— Готова? Он был одет в джинсы с отворотами (из серии спортивный стиль)
и куртку с кучей карманов и застежек. Принес мне на редкость уродливый
подарок из Санто-Доминго!
— Неплохое начало, дальше?
— А дальше, когда я говорила с ним о Филиппе Роте, он сделал вид, что
отлично знает его: но только он думал, что Рот — рок-звезда.
— Ну, ты тоже хороша! Говорить о Роте на первом свидании!
— Да нет, я случайно упомянула его. А он стал нести полный бред про
современную музыку, которая оглушает людей. А его душе хочется совсем
другого — хотел изобразить из себя романтика, а меня чуть не стошнило.
— Ну и дубина! Смелость-то какая! Если бы он молчал, ты бы и не узнала,
что он идиот. Пример редкой в наши дни честности, где ты его откопала?
— На вручении какой-то премии, не помню уже. Он еще тогда мне показался
редким козлом, из тех, что всегда лезут вперед: он бы и дорогу в туалет
объяснял тебе со сцены.
— И как же тебя угораздило пойти к нему на свидание?
— Да вот тебя послушалась: оглянулась вокруг, посмотрела на людей,
выбрала себе симпатичного идиота, с которым можно сходить в ресторан от
нечего делать. Я обращалась с ним, как с полным дерьмом, а он вел себя очень
мило, шутил, и я подумала, что даже у таких, как он, есть чему поучиться.
— И чему же ты у него научилась?
— Тому, что нечего прислушиваться к советам подруг! Что если кто-то
тебе понравился с первого взгляда, то, возможно, в будущем ты разочаруешься;
а уж если он тебе сразу не показался, то при ближайшем рассмотрении тебя
просто вырвет.
— Ты сегодня в ударе! Узнаю прежнюю Лауру!
— Куда там... Должна признать, что легче сменить работу, переехать в
другой город, чем залечить душевную рану. Чем сильнее ты стараешься забыть,
тем больше гадостей тебе подбрасывает судьба.
— А ты сама подбрось ей гадость: на какое-то время забудь о мужиках и
посвяти себя любимой подруге. Я, конечно, не собираюсь за тобой ухаживать,
но собеседник я отличный, ты знаешь.
— О'кей, уговорила. Сегодня я тебе помою пол и протру пыль — за
сочувствие надо платить.
— Спасибо. А я бесстыдно воспользуюсь твоим чувством вины и своей
временной недееспособностью. Я всегда говорила: иметь такую замечательную
подругу, как ты, лучше, чем счет в банке!
— Насчет замечательной не знаю, но с подругой, пожалуй, соглашусь.
Ладно, пошла я, до вечера!
— Пока.
Лаура повесила трубку. Непреодолимая грусть снова нахлынула на нее: прошло
пятнадцать дней с тех пор, как она оставила Андреа сообщение на
автоответчике, а он до сих пор не объявился. Приближался отпуск, и отложить
отъезд из-за болезни Гаи для Лауры было практически освобождением. Она
никого не хотела видеть, у нее не было сил сплетничать и обсуждать
окружающих. Ее жизнь протекала в полной темноте при катастрофическом
отсутствии новых идей и любви. Вечера, проведенные с подругами (лучшие,
конечно, — с Гаей), деловые встречи и неудачная попытка завести себе
нового любовника. Он оказался обычным придурком — с телевидения, с
репутацией бабника. В последнее время никто, кроме Андреа, не ухаживал за
ней по-настоящему: не говорил нежности, не придумывал нестандартные свидания
(она ведь ничего особенного не просит!). Но с этим, с телевидения, ничего не
вышло. Как-то они попробовали заняться любовью: он начал раздевать ее, а она
все время думала об Андреа и вдруг разрыдалась, а потом не могла
остановиться. Бедняга, не повезло ему, но он повел себя самым достойным
образом: сказал, что секс для него не самое важное, что это его вина — не
надо было торопиться, и так далее.
Может, ему показалось оригинальным провести вечер, утирая слезы
интеллёктуалке (он воспринимал ее именно так). Впрочем, поскольку после
этого его как ветром сдуло, для него это было даже чересчур оригинально.
Уважаемый господин мэр, возможно, вы меня помните, меня зовут Лаура Серени, несколько
месяцев назад, вскоре после Вашего вступления в должность, я брала у Вас
интервью для Мондо Глобале
. Несмотря на то что я придерживаюсь других
политических взглядов, я считаю, что вы — достойный мэр и сделали много
полезного для нашего города, что не может не вызывать уважения и доверия. Но
вернемся к цели моего письма. Я прочла, что Милан выделил пятьдесят тысяч
евро на развитие периферийных районов города. Я бы хотела принять участие в
этом проекте, разумеется безвозмездно. Уже давно я вынашиваю мысль приложить
те силы, которые сейчас я отдаю работе, в той области, где от них будет
больше пользы. С настоящего времени (июль 2002 года) жизнь, которую я веду,
кажется мне бессмысленной, поверхностной, целиком сосредоточенной на
карьере. Мне бы не хотелось показаться истеричкой, переживающей кризис
среднего возраста, но я хочу изменить свою жизнь. Как говорится, сейчас или
никогда. Я прошу Вас помочь мне проломить стену непробиваемого эгоизма
молодых карьеристов, которые делают невыносимой жизнь простых людей.
Обращаюсь к Вам со всей искренностью. Простите за излишнюю откровенность, но
мне кажется, что обратиться к Вам — это значит сделать шаг в верном
направлении. Доброволец — это цветок в петлице у Милана, возможность,
которую необходимо использовать. Я уже подумала о том, что я могу сделать. У меня семьдесят пар
обуви, много ненужной одежды, пальто всех возможных цветов и моделей, сотни
сумок и сумочек, я уж не говорю об украшениях, книгах, дисках и просто
красивых вещах, которые мне постоянно дарят, и я уже не знаю, куда их
девать. Я бы с радостью разгрузила свою слишком большую для нас с собакой
квартиру. Мне кажется, мы могли бы организовать что-то вроде барахолки (кто
знает, сколько еще людей моего социального положения заваливают свою
квартиру вещами, чтобы не чувствовать себя одиноко). Вы могли бы выделить
нам место на окраине? Я знаю многих в богемной среде, и я уверена, что
организовать благотворительный сбор вещей не составит никакого труда. Мы
могли бы организовывать небольшие культурные мероприятия, развлекательные
программы (добро можно творить различными способами). Милан — щедрый город,
с большой позитивной потенцией, нужно использовать ее. На выручку,
полученную от продажи старых вещей, мы могли бы организовать детский сад,
или приют для обездоленных детей, или даже целую сеть таких
приютов. На этом я пока остановлюсь. Этот проект нужно будет обсуждать всем
вместе. Пожалуйста, позвоните мне, мы договоримся о встрече; я оставляю Вам
свои телефоны: домашний, мобильный и номер в Монте-Альто, куда я еду
отдыхать. В любом случае, большое спасибо, Лаура Серени. P. S. Я уверена, что можно быть амбициозным и одновременно добрым,
интеллигентным и романтичным, полезным себе и другим. Вы со мной согласны?
Надеюсь, что да. Письмо получилось ужасным, хуже: бредовым, безнадежно дилетантским. Как
всегда, ее бурная фантазия выдала нечто невероятное. Как всегда, желание
избавиться от страдания принесло ей полное поражение. Как всегда, ее
панический страх потратить свое драгоценное время впустую спровоцировал
приступ острой меланхолии, и она впала в состояние глубокой тоски. Пока еще
не было никакой надежды на получение места под барахолку, а она уже видела,
как организует благотворительный сбор одежды. Пока еще не было никакой
уверенности в собственных силах (а вдруг это обычный кризис после разрыва с
любимым человеком, и он скоро пройдет?), а она уже представляла себя в
образе сверхчеловека: за плечами огромный мешок денег для раздачи бедным
всего мира. Пока у нее не было никакой уверенности в жизнеспособности своего
оптимизма, но она уже чувствовала себя настоящим Робин Гудом постмодернизма.
Кстати, на ней бы отлично смотрелось обтягивающее трико! Положительно, она
сошла с ума. Над чем она смеется? Это же бред пятилетнего ребенка! Она
безостановочно порождает бред пятилетнего ребенка — и получает от этого
удовольствие! И все же она была абсолютно уверена: либо ты действуешь, вот
так, спонтанно, как в детстве, либо застываешь навеки в своем глобальном
разочаровании, считая, что от тебя все равно ничего не зависит, в жизни все
несправедливо и глупо, и бороться бесполезно, потому что все равно ничего не
изменишь. Многолетний опыт разочарований парализует мозг; окажись она в
пустыне, провалилась бы в зыбучие пески как огромная каменная глыба.
Она написала совершенно абсурдное письмо. Но это все равно лучше, чем
ничего. Теперь она будет втайне надеяться, что письмо не дойдет. Почему
Андреа больше нравилась роль злодея, чем доброго принца? Почему Андреа не
любил ее? Почему наши мечты так часто разбиваются, превращаются в ничто?
Теперь придется придумывать себе новую сказку; заново выстраивать мечту,
пока ее кто-нибудь не разрушит. Какой в этом смысл, если все рано или поздно
закончится? Почему граница между словом и делом такая четкая, а между
реальностью и фантазией такая зыбкая?
— А почему Лаура до сих пор не приехала, Мария-Роза? Она же всегда
снимает на два месяца виллу у баронессы Тоеска. Может, в этом году для нее
это слишком дорогое удовольствие? Все-таки нелегко рассчитывать только на
свои силы, хотя журналистам платят неплохо. По-моему, снимать одной целую
виллу — это дурной тон... Странно, что у нее нет мужчины, который бы
содержал ее... у нее вообще нет официального любовника... Не понимаю почему.
Она такая... яркая женщина.
— Да нет, она сняла ее, как всегда, у нее многолетняя договоренность с
баронессой. Тоеска ее очень любит. Лаура задерживается из-за Гаи, ее лучшая
подруга больна. Лаура, добрейшей души человек, всегда была такой: если кто-
то в беде, она спешит на помощь. Хоть это и не вяжется с ее имиджем femme
fatale...
— Я знаю... ты забыла, мы же с ней вместе учились. Правда, в разных
классах. А вот с Гаей в одном. Мне Лаура Серени никогда не казалась такой уж
роковой женщиной. Самая обыкновенная, и все эти ее насмешки...
Ты что, с ума сошла, Рита? Если уж на то пошло, с такой фигурой, как у
Лауры, можно позволить себе все что угодно... И потом, в этом мире, где
каждая потаскушка из кожи вон лезет, чтобы стать дамой, такие, как Лаура,
иронизирующие над собой и над своей стильностью, — большая редкость.
— Тебе видней, ты с ней чаще общаешься. Я давно потеряла ее из виду.
Извини, я не хочу лезть не в свое дело, но мне кажется, что этот цвет волос
тебе не идет, слишком ненатурально выглядит. Мне кажется, что седые волосы —
это настоящий шик... Я сама жду не дождусь, когда начну седеть...
— Да? У меня уже начали появляться, но я не хочу их показывать, боюсь,
что стану выглядеть старше... Лаура считает, что надо краситься до самой
смерти.
— Но у тебя же нет ни одного седого волоса! И потом, ты прекрасно
знаешь, что выглядишь лет на пять моложе Серени, у нее такое искусственное
лицо под толстым слоем косметики... кстати, ты заметила, что она сделала
себе грудь?
— Не может быть! Зачем Лауре это делать? У нее прекрасное молодое
тело... И потом, секрет Лауры прост: она следит за собой и у нее железная
воля. Спортзал, массаж, я думаю, она еще и бегает по утрам.
— Зачем так напрягаться? Тебе не кажутся смешными все эти женщины,
которые не хотят стареть?
— Знаешь, стареть никто не хочет.
В итоге, она все равно выглядит на свои годы, даже больше, она выглядит на
все сорок! Кроме того, ты прекрасно знаешь, что ты выше ее по культурному и
социальному уровню. Спорим, Карло тоже так считает?
— Не уверена, хотя он говорил, что Лаура слишком яркая, ему было бы
неловко рядом с ней.
— Вот видишь, я права. Карло настоящий джентльмен, он знает, что вы
подруги, и не хочет показаться бестактным. На самом деле он не одобряет вашу
дружбу. Что у вас общего? Что может быть общего у интеллектуалки с
состарившимся тинэйджером?
—
Состарившийся тинэйджер
— это выражение Лауры, она сама над собой
так смеется... и над всеми нами тоже, особенно над высокодуховными
интеллектуалками. Ее острый язычок не щадит никого.
— А я нахожу это ее иронизирование утомительным. Под видом шутки можно
любую глупость сморозить. Насмешка — это способ показать окружающим свое
превосходство.
Последнюю фразу она позаимствовала у гениального Кело, не зря она столько
лет в рот ему смотрит.
— А мне бы хотелось быть такой, как Лаура, даже если Карло говорит, что
у нее агрессивное чувство юмора. Может, это от неуверенност
...Закладка в соц.сетях
