Жанр: Любовные романы
Дикая роза
В основу романа Дикая Роза положен одноименный мексиканский телесериал,
где главную роль играет знаменитая Вероника Кастро.
— Эй, кончай мухлевать!
— Это я-то мухлюю? Вот гляди — все по-честному. Тоненький бросил шарик.
Точно бросил.
— Ну, видел?
— Да-а, ты сверху набрасываешь. Это не считается!
— Считается, считается. А ты завелся, потому что знаешь: все равно я
выиграю.
— Как бы не так! Не выиграешь.
Но в тоне, каким сказал это маленький толстячок, нет особой уверенности.
— Палильо! — крикнула из окна ближайшей к ним развалюхи женщина с
худым быстроглазым лицом. — Иди домой. А то опять поцапаетесь.
Но толстячку не хотелось домой.
— Кидай, твоя очередь, — сказал он приятелю.
Тот надвинул поглубже джинсовую спортивную шапочку с козырьком. Длинные
волосы, торчавшие из-под шапочки во все стороны, не помешали ему точно
прицелиться.
— Чира! Ну, видел?
— Палильо, — снова крикнула в окно женщина. — Иди домой — все
равно в дураках останешься!
Тому, который в шапочке, это не понравилось.
— При чем тут
в дураках
? Мы просто играем. Женщина раздраженно
махнула в их сторону рукой и скрылась из окна, чтобы тотчас появиться на
пороге развалюхи.
Палильо кинул свой шарик — и неудачно.
— Эх ты, мазила!
— Давай бросай. Ну!
— Ты меня не гони! Я ведь тебя не тороплю, когда твой черед бросать.
— Торопишь!
— Я ведь тебе под руку не говорю, когда бросаешь.
— Говоришь! Жила!
— Чего-о?!
Палильо приплясывал и прихлопывал в ладоши в ритме, модном у подростков Вилья-
Руин:
— Жила-жила-жила!.. Тоненький презрительно сощурился.
— Ах, я жила? Смотри и учись.
Вся его фигурка напряглась, а потом вдруг наоборот — расслабилась,
раскрепостилась, в ней появилась звериная грация, когда живое существо верит
своим мышцам больше, чем своим головным расчетам, и потому редко ошибается.
Бросок и на этот раз был точен.
— Видел? Ты проиграл. Все шарики мои. Палильо покраснел и надулся:
— Мухлеж! Отдай мои шарики!
— Не подумаю, все было честно.
— Воровка!
Тоненький весь как-то подбирается и становится похожим на готового прыгнуть
котенка.
— Кому ты сказал
воровка
?
— Тебе! Кому же еще?
Тоненький прыгнул на Палильо и повалил его на землю. При этом надвинутая на
лоб джинсовая шапочка свалилась и стало ясно, что перед нами девочка-
подросток. Она очень ловко тузила своего неуклюжего противника, при этом
успевая приговаривать:
— Кому ты, миленький, сказал
воровка
? А? Кому ты, миленький, сказал
воровка
?
Удары и тычки победителя не были ни жестокими, ни болезненными. Это было
скорее символическое и довольно добродушное наказание для нахала, посмевшего
заподозрить своего партнера в игровой нечестности.
Девочка не столько лупила, сколько учила приятеля.
Женщина, стоявшая на пороге развалюхи, кинулась на помощь своему сыну. В
руках у нее было довольно грозное оружие — мокрая простыня.
— Роза, оставь его!
— И не подумаю. Он меня воровкой назвал.
— Ну и что такого? Подумаешь!
— Нет, не подумаешь! Вот тебе, щекастый! Женщина, пометавшись вокруг
борющихся, наконец шлепнула Розу мокрым бельем:
— Отпусти его, бесстыдница! Вот я тебе! Роза отпустила Палильо и
поднялась с земли.
— Ну ты, Каридад, потише. Размахалась!
— Да, бесстыдница! Связалась с малышней. Роза, не спеша отряхнувшись,
подняла шапочку.
— Эта малышня пошустрее меня. Каридад отряхивала хнычущего сына.
— Ты посмотри, как ты его извозила!
— Подумаешь,
извозила
!.. Да он и был такой. Ты же, подруга, его не моешь, а сам он не умеет.
Каридад от такой наглости перестала отряхивать Палильо:
— Как это
был такой
? Ну ты наглая...
— Да еще чумазей был. Сейчас хоть пообтерся... Каридад понимала, что
Розу не переговоришь.
— Пошла отсюда.
Роза приняла позу, выражающую крайнюю степень вызова и презрения.
— А вот не пойду. Может, прогонишь силой?
— Да я тебя!
— А вот слабо!
— У-у, ослица...
— Потише, потише, подруга.
Каридад наконец сообразила, что надо менять противника, потому что этот ей
не по зубам. Она вдруг хлестнула Палильо мокрым бельем по пухлым щекам и
потащила его за руку домой, продолжая вопить:
— Я тебе сколько раз говорила: не смей с ней играть. Она же дикая!
Дикая!
Роза тем временем опустилась на колени и собрала стеклянные шарики.
— Вот-вот, — крикнула она вслед Каридад, — задай ему как
следует, чтобы не играл, если не умеет. Вон сколько шариков я у него
выиграла!..
Трава на этом газоне была такого яркого зеленого цвета, что казалась
ненастоящей. Газон был широченным.
Его отделял от улицы красивый металлический забор — это с фасада. С флангов
же забор переходил в каменный и примыкал к старинному тенистому саду.
За газоном возвышался дом. Вообще-то назвать его домом — значило оскорбить.
Это .был настоящий дворец: с колоннами и башенками...
Около решетчатых ворот этого дома, одного из самых заметных даже в этом
роскошном квартале, остановился автомобиль, вполне достойный такого жилища.
Садовник Себастьян отворил ворота.
Из автомобиля вышли две молодые женщины. По тому, как они уверенно вошли в
дом, сразу можно было сказать: это хозяйки особняка.
Старшая служанка Линаресов Леопольдина прервала уборку, привычно ожидая
вопросов от приехавших. Они не заставили себя ждать.
— Леопольдина, Рикардо не приехал?
— Нет, сеньорита Дульсина.
Дульсина Линарес устало опустилась в кресло.
— А Рохелио?
— В своей комнате. — Леопольдина тяжело вздохнула. — Заперся,
как обычно.
— Мы ли не молим Бога, чтобы исправил его характер. — Дульсина
тоже вздохнула.
Леопольдина продолжала стоять, как бы ожидая вопросов от второй сестры
Линарес.
— Лиценциат Роблес не приходил?
— Нет, сеньорита Кандида.
— И не звонил?
Леопольдина вздохнула еще тяжелее, чем в первый раз.
— И не звонил. Звонила только сеньорита Леонела, спрашивала молодого
сеньора Рикардо. — Леопольдина вздохнула совсем уж тяжело. —
Жаловалась, что не видит его уже несколько дней.
Видимо, информация, прозвучавшая в приемной особняка Линаресов, была
невеселой, потому что на этот раз вздохнули все трое. А Дульсину даже будто
подняло из кресла неведомой силой.
— Ох Рикардо, Рикардо... Странный человек наш братец... Казалось бы,
Леонела Вильярреаль — красива, хорошо воспитана, образованна наконец — чего
еще желать?
Дульсина неутомимо вздохнула.
— Я уж не говорю о деньгах. О больших, между прочим, деньгах...
— Ты же знаешь, Дульсина, Рикардо наплевать на деньги, — сказала
Кандида.
— Конечно. Пока он занят своей учебой — мы не жалеем средств. Но
сколько же это может продолжаться?.. И что он собирается делать, когда мы не
сможем оплачивать его учебу?
Дульсина задумчиво посмотрела на сестру. Кандида мечтательно потянулась,
глядя в окно:
— Эх, влюбился бы он в Леонелу... Или в какую-нибудь другую, не менее
богатую... Гора бы с плеч...
И сестры направились в столовую, довольные таким согласием между собой.
В доме, где живет Леонела Вильярреаль, девушка из знатного семейства
(фамилию которого Боже упаси нас путать с названием трущобного города Вилья-
Руин), много цветов. Леонела и ее подруга и даже дальняя родственница
Ванесса любили все красивое.
Вот и сейчас Ванесса поливает цветы. На пороге своей спальни появилась
Леонела, высокая темноглазая блондинка, домашний костюм которой лишь
подчеркивал ее хрупкость и женственность.
— Пока!
Леонела помахала Ванессе кончиками пальцев, демонстративно кокетливой походкой направляясь к выходу.
— Ты куда это? — удивилась Ванесса, глядя на часы.
— Тс-с! — Леонела кокетливо приложила пальцы к губам и сделала
большие глаза. Ей нравилось играть роль легкомысленной и нерадивой хозяйки
дома в то время, как она знала: в этом доме жизнь хорошо налажена, и никакие
сбои ей не грозят.
Леонела остановилась в дверях.
— Иду обедать.
— С Рикардо Линаресом?
— Увы, нет... Рикардо Линарес неуловим, нигде не могу его застать.
— Ну, он наверняка в университете. Где ему еще быть?
— Что ж... В таком случае я ему не очень интересна. Леонела как будто
раздумала идти обедать. Говорить о Рикардо ей хотелось явно больше, чем
есть. Ванесса тоже поставила лейку. Тема требовала полной сосредоточенности.
Ванесса села в кресло, потому что знала по опыту: разговор с Леонелой о
Рикардо Линаресе не может быть коротким.
Леонела, невесело улыбаясь, по-прежнему стояла в дверях.
— Не думаю, кузиночка, что Рикардо — подходящий для тебя
мужчина, — сказала Ванесса. Она приходилась Леонеле дальней
родственницей, по правде сказать седьмой водой на киселе, но любила
напоминать об их родстве. — Стоит ли тебе гоняться за молодым
Линаресом? Есть варианты и получше.
— Мне нравится Рикардо. И точка. Он красив, мужествен, цельная натура,
из хорошей семьи. Мне этого достаточно.
— Ну, ты забыла еще об одном его достоинстве... Леонела не спеша
подошла к креслу и опустилась в него.
— Что ты имеешь в виду?
— Деньги, конечно. Леонела помолчала.
— Так думают все. И все ошибаются. Рикардо может рассчитывать лишь на
деньги, которые ему дают его сводные сестры. Да и то лишь до тех пор, пока
он учится.
— Зачем же тебе такой муж, безо всякого будущего? Леонела задумчиво
улыбнулась.
— Ну, моих денег хватит на нас двоих... И потом... Словом, когда он
закончит учебу, он сможет хорошо зарабатывать.
Ванесса закурила сигарету.
— Подумай, кузина, — а стоит ли твой каприз лишних слез и
страданий?
Почти все, что говорила до сих пор Леонела, она говорила с улыбкой. Сейчас
она встала. Лицо ее было серьезно.
— Не будь я Леонела Вильярреаль, если не выйду замуж за Рикардо
Линареса. — Леонела снова улыбнулась. — А на твоем месте я бы
уделила внимание его братишке, Рохелио.
— Ты с ума сошла, Леонела! Боже сохрани меня от этого Рохелио! Глаза бы
мои на него не смотрели!
— Ишь ты какая привередливая! — И, смеясь, Леонела наконец
удалилась обедать.
В особняке Линаресов много комнат. В одной всегда тихо. Только иногда из-за
двери доносится негромкое постукивание. Это стучат костыли, с помощью
которых Рохелио Линарес передвигается по комнате.
Вот и сейчас он на костылях добрался до окна, из-за которого доносился
птичий щебет: окно выходит в дивный сад Линаресов, где ветки деревьев
сгибаются от тяжести сладких плодов.
Рохелио любит наблюдать за птицами в саду, как может любить только человек,
лучше других знающий цену свободным и легким движениям.
Но на этот раз ему не удается полюбоваться на птиц, потому что кто-то стучит
в дверь.
— Кто там? — недовольно спрашивает Рохелио. Дверь открывается, и в
комнату входит Леопольдина. В руках у нее поднос с едой. Она ставит его на
комод.
— Я ведь сказал тебе, что не хочу есть, — говорит Рохелио.
— Вы должны питаться как следует, а то и захворать недолго, —
наставительно отвечает Леопольдина.
Она начинает накрывать маленький столик.
— Не все ли равно?.. Захворать... Умереть... Да я с детства о том
только и мечтаю, чтобы умереть. Разве лучше жить калекой?.. Унеси еду, я же
сказал тебе, что не буду есть.
Леопольдина, как бы не слыша его слов, продолжала стелить скатерть.
— Ты что, не слышишь? Унеси еду, если не хочешь, чтобы я тебе ее в лицо
бросил.
Леопольдина постелила скатерть и поставила на нее поднос.
— Да вы ведь ничего не хотите делать, чтобы вылечиться, — сказала
она. .
Рохелио ответил не сразу.
— Ты же знаешь, Леопольдина, что мне нельзя помочь. Сколько врачей меня
смотрели с самого детства! Хоть один мне помог?.. Для чего же мне жить
калекой?
Старшая служанка опустила голову.
— Надо смириться, — сказала она тихо.
— Смириться? Легко сказать... Знаешь что, лучше уйди отсюда, оставь
меня одного. И пусть никто сюда не заходит. Сегодня я никого не хочу видеть.
Ты слышишь?
— Хорошо, молодой сеньор, хорошо.
Она все сделала как надо и теперь могла уйти.
Уже спускаясь по лестнице, она услышала крик из-за двери:
Леопольдина,
разве я не просил тебя убрать отсюда эту проклятую еду?!
Не обращая
внимания на крик, Леопольдина продолжала спускаться.
Грохот посуды, сброшенной со столика костылем Рохелио, и падение самого
больного, потерявшего равновесие от неловкого движения, Леопольдина уже не
слышала.
В одном из уголков Вилья-Руин, возле дома Розы, стоит алтарь Девы Гвадалупе.
Жители
затерянного города
следят за тем, чтобы здесь всегда было чисто.
В это утро алтарь убирала Томаса.
Ей мешала Каридад.
— Мое дело предупредить тебя, Томаса, — говорила она. — Если
ты не приструнишь свою Розу — хлебнешь с ней горя. Во всяком случае, я
терпеть ее выходки больше не собираюсь. Она меня допекла!
Томаса, продолжая мести около алтаря, поздоровалась с двумя женщинами,
остановившимися, чтобы перекреститься.
Каридад, однако, не унималась. Томаса устало посмотрела на нее.
— Неужто ты не понимаешь, Каридад, что Розита совсем еще дитя?
— Дитя?! Это она-то дитя? Да на ней воду возить можно! Она тебе
помогать должна. У тебя во всем нужда. А ты ей потворствуешь. Делает что
хочет! И это ты виновата. Кого ты из нее вырастила? Дикарку! Тупицу!
— Ну хорошо, хорошо, Каридад, утихни ты, утихни... Я поговорю с
Розитой... Чтоб она, значит, оставила твоего сына в покое.
С трудом разогнув спину, Томаса направилась домой. Каридад не удержалась от
того, чтобы не пообещать ей в спину:
— А не то я ее так отделаю — не узнаешь! Ну, прощай, Томаса, я тебе
добра желаю...
Войдя в свое нищее жилище, Томаса застала Розу в кресле за чтением журнала.
—
Хватит курочить из себя
... Нет, неправильно...
Хватит корчить
...
Во дает!.. Манина, послушай-ка, эта
ворушка
прямо как я...
Томаса поставила в бутылку с водой цветы, которые принесла с улицы.
— Тебе нравится читать это?
— Так все равно скучища. А эта
ворушка
— она уж за себя постоит, на
нее где сядешь, там и слезешь!
— Послушай, Розита, за что ты отлупила Палильо?
— Как — за что? Да он меня воровкой обозвал. А мамаша его сказала, что
я дикарка. Еще раз такое скажет — я ей вообще фонарь под глазом поставлю!
Вот увидишь.
— Плохо, Роза. Тебе пора перестать играть в шарики.
— Да, это верно...
— И в футбол. И негоже девочке, да уж почти и девушке, с мальчишками по
деревьям лазать.
— А кому от этого вред?
— Страшно подумать, что с тобой будет, когда не станет меня. ,
Розита сорвалась с места и обняла Томасу.
— Не говори так, Манина, ладно? Ты всегда будешь со мной! Всегда!
— Но я же могу умереть.
— Не дай Бог! Он не допустит!
— Да ведь я как все. Сколько человеку отпущено — никто не знает. И что
ты одна делать будешь?
— Ну... В служанки пойду.
— Ты? В служанки?
— Почему бы и нет?
— Ты хочешь сказать, что будешь выполнять чужие приказания? Не смеши!
Роза заливисто рассмеялась. Томаса тоже улыбнулась:
— Да тебе только прикажи, так ты хозяйке тут же — кастрюлей по голове.
— Да, пожалуй, служанка — это не для меня. — Роза задумалась.
Томаса отвернулась к окну. Помолчала.
— Эх, Розита, Розита... Самая твоя большая беда — что ты попала в руки
такой бедной й неграмотной старухи, как я.
— Не смей так говорить, Манина! Ты — лучшее, что мне послал Господь.
Но Томаса продолжала говорить как о наболевшем:
— Кого я из тебя сделала? И впрямь — дикарка, как я сама. Надо было
заставить тебя ходить в школу. Права Каридад!
— Манина, я прямо зверею, когда такое слышу!
— Я тебя погубила, держа все время при себе.
— Не надо, ну прошу тебя...
Но Томаса не могла отрешиться от грустных мыслей, посещавших ее в последнее
время все чаще. Она чувствовала себя виноватой, что девочка всю жизнь
провела возле нее,
необразованной прачки, не сумевшей заставить Розиту даже как следует учиться
в школе.
— Тебе лучше быть от меня подальше, — сказала Томаса, печально
глядя на Розу.
— Да что ты такое говоришь?! Я лучше буду темной, грязной, как свинья,
и пусть меня все будут презирать, только бы меня не разлучали с тобой.
Никогда, Манина, поняла?
— Ох, доченька, несправедлива к тебе судьба.
— Это почему же?
— Потому что все у тебя могло быть. Все-превсе. А судьба у тебя даже
родителей отняла.
Томаса ласково сняла с головы Розы шапочку, которую та носит даже дома, и
стала нежно гладить по ее спутанным густым волосам.
— Отца у тебя отняла смерть. А мать — время да забытье... Роза обняла
Томасу и не дала говорить ей дальше.
Старая Эдувигес слышала, может, уже и не очень хорошо. Но она так давно
знала семью, в которой жила, что ей не нужно было слышать слов, чтобы
понимать: мирная трапеза за столом ее любимицы Паулетты хоть и
сопровождается улыбками и ласковыми словами всех троих ее участников, на
самом деле полна напряжения. Отношения у Паулетты с мужем Роке и сыном Пабло
непростые. Но они хорошо воспитаны и дорожат друг другом. Эдувигес жалела
всех троих.
— Я собираюсь пойти позаниматься к друзьям, — сказал Пабло. —
Ты не против, мама?
— Что ж... А ты, Роке?
— У меня вечер свободен, и я хочу провести его с тобой. Конечно, если у тебя нет других планов.
Паулетта улыбнулась.
— Ах, Роке!.. Да хоть бы и были.
Она отхлебнула кофе, приготовленный Эдувигес так, как любила ее хозяйка.
— Папа, ты же знаешь, мама почти не выходит из дома, — сказал
Пабло.
— Поэтому я и остаюсь. Я не знаю другой такой домоседки, как твоя мама.
Другие мужья были бы в восторге. Но не я. Я решительно протестую. Я хочу,
чтобы ты, Паулетта, почаще бывала со мной на людях.
— Это упрек, Роке?
— Это шутка, Паулетта. Разве ты когда-нибудь давала мне хоть повод для
упрека?.. Ты сопровождала меня по моей просьбе, даже когда тебе этого не
хотелось.
Паулетта помолчала.
— Я знаю, я скучная жена... Но я стараюсь...
Роке протестующе поднял ладонь.
— Что бы ты ни делала, ты должна знать: я боготворю тебя... Конечно,
мне бы хотелось, чтобы то выражение печали, которое не покидает твое лицо с
момента нашей свадьбы, однажды исчезло... Иногда мне кажется, что ты где-то
очень далеко от меня.
— Прости меня, Роке, мне очень жаль...
— Это ты прости меня. Но, конечно, мне хотелось бы знать причину этой
печали.
— Причины нет. Просто я такая. Это мое свойство, от которого никто не
может меня избавить.
Пабло, молча слушавший разговор родителей, встал.
— Покидаю вас, потому что опаздываю.
Он поцеловал в макушку мать, помахал рукой отцу и вышел из комнаты.
Паулетта продолжала привычно хозяйничать за столом: нарезать любимый мужем
кекс, подливать горячий кофе в его чашку, очищать от кожуры яблоко его
любимого сорта.
Их стол, как, впрочем, и весь дом являл собой образец хорошего вкуса. И
старинная голубая с серебряной крышкой сахарница на хрустящей от свежести и
белизны скатерти выглядела как бы символом этого годами устоявшегося быта.
Так, во всяком случае, казалось.
Роке тоже встал.
— Пойду переоденусь. Только немного отдохну... Не составишь мне
компанию?
— Чуть позже, дорогой, — не сразу ответила Паулетта. Роке вышел,
поцеловав жену, и в двери тотчас появилась Эдувигес, с беспокойством
смотревшая на Паулетту.
— Ах, девочка моя, — сказала она. — Так и будешь молчать? До
каких же пор?
— Наверно, всю жизнь, кормилица. Раз уж мне сразу не хватило духа
признаться Роке... Раз уж я струсила... Раз уж позволила, чтобы меня
разлучили с Розитой...
— В футбол погоняем?
— А как же, Розита! Ура!
Мальчишки потянулись за Розой к пустырю.
— Слышь, Розита, говорят, ты Палильо отлупила.
— Было дело. — Роза весело рассмеялась. — Не прискакала бы
его мамаша, мокрого места от него не осталось бы.
— Ух ты! Ну ты даешь!
— Я его вот так! — Роза ловко подставляет ножку идущему рядом
мальчишке, опрокидывает его на землю и тут же помогает подняться. Мальчишка
скорее польщен.
— А знаешь, Роза, что я видел?
— Что ты видел, дурачок?
— Видишь вон тот дом за пустырем, желтый такой?
— Ну?
— Забор видишь?
— Ну, вижу.
— За ним сад.
— Ну и что?
— А то, что там вот такие сливы! — Мальчик показывает Розе два
сложенных вместе кулака.
Роза останавливается. И тотчас останавливаются ее друзья.
— Обчистим?
Ребята молчат недолго.
— Уж как я сливы люблю! — говорит один.
— Подбери слюни, Кот, — отвечают ему. — Там вон какая ограда!
— Ну и какие сложности? — спрашивает Роза. — В первый раз,
что ли?
— То-то, что не в первый. В прошлый раз еле ноги унесли.
Роза презрительно сплевывает.
— Прямо зла на вас не хватает. Бабы какие-то!.. Сама, без вас, залезу.
Тогда уж слив не просите.
Она решительно направляется к дому, крыша которого чуть виднеется из-за
растрепанных крон кучки деревьев, приютившихся на краю пустыря, служившего
ребятне
заброшенного города
футбольным полем.
— Я с тобой, Розита!
Это Кот. Он с такой же решительностью двигается за ней.
— А кто не с нами, тот старуха поганая!
Кто-то из ребят, изображая походку дряхлой старухи, направляется за двумя
смельчаками.
— Что ты, Розита, мы здесь все — молодцы ребята, — шамкает он
старческим голосом...
Подойдя к ограде, Роза командует:
— Нагибайся, Кот!
— Уж больно ты длинная.
— Я длинная, но легкая.
Роза забирается на спину Кота и, подпрыгнув, садится на ограду.
— Слышь, Роза, давай быстрей. У меня слюнки текут... Уж как я люблю
сливы!
Роза, протянув руку, прямо с ограды, срывает с дерева крупную синюю сливу и
ест ее.
— Во! Сама жрет, а мы тут дожидайся! — раздается снизу. Роза
кидает мальчишкам сливу за сливой.
— Нате, ешьте, трусишки, что бы вы без меня делали! Сливы доставать все
труднее. Роза тянется за ними с трудом.
— Сверзится она, — мрачно предполагает Кот.
Но Роза не падает. Она намеренно спрыгивает в сад, собираясь набрать слив в
свою любимую шапочку.
Сестры и братья Линарес имели общего отца.
Матери у них были разные.
Родительница Кандиды и Дульсины умерла, когда братьев-близнецов Рикардо и
Рохелио еще не было на свете.
В детстве сестры опекали малышей и привыкли, чтобы мальчики слушались их. Но
мальчики росли, становились юношами, потом молодыми людьми. И в последнее
время опека сестер довольно часто раздражала их, особенно Рикардо.
Он вообще был самостоятельнее и решительнее брата, на характер которого,
довольно нелюдимый, безусловно повлияла тяжелая травма, полученная во время
автомобильной аварии и приведшая Рохелио к инвалидной коляске и костылям.
Рикардо, наоборот, был олицетворением молодой силы и здоровья. Он был очень
способным спортсменом и выступал за легкоатлетическую и волейбольную команды
университетского клуба, а в последнее время увлекся еще и восточными
единоборствами, целыми часами пропадая в гимнастическом зале университета,
где проходили тренировки.
Довольно дружные в детстве, в последнее время сестры и братья стали заметно
прохладнее друг к другу. Этому способствовала и финансовая зависимость
братьев от сестер, главным образом от Дульсины, ведшей
...Закладка в соц.сетях
