Жанр: Любовные романы
Тайна
... умрешь, и ты
это знаешь.
Джек всхлипывал молча, но он знал, что Кахану прав. Арчер убьет его, если он
лишит его шанса получить состояние. Поэтому Джек рассказал им, где я. Он
сказал, что я прыгнул с лодки и поплыл к берегу, а потом отказался
возвращаться. Он сказал, что я якобы не желал больше жить на Калани, а решил
справиться сам.
— Лжешь, маленький ублюдок, — прошептал Кахану и заломил руку еще
дальше, пока она не хрустнула, как пистолетный выстрел. Джек заорал в
агонии.
— Убийца, — прошептал Кахану ему на ухо. — Ты упал с дерева и
сломал руку. Понял? В обмен на то, что Обезьяна не исчезал с острова.
Позабыв о боли, Джек понял, что сделка состоялась, и Кахану не расскажет
отцу. Он кивнул. На следующий день его отправили в лодке на Мауи, чтобы
вправить руку. Потом он вернулся в Гонолулу и там провел остаток каникул.
Я победил. Калани вновь был моим. На некоторое время.
Годы медленно шли, я был счастлив и доволен своей жизнью, но мои мечты все
же были полны воспоминаниями о вилле. Я очень хотел вновь увидеть Нэнни Бил,
вдохнуть запах цветущих мимоз, услышать поющих птиц. Но Калани — вот моя
реальность.
Иногда Арчер присылал на остров ленивого, полусонного
учителя
, чтобы
сделать вид перед своими друзьями, что он заботится об обучении бедняги
Джонни, хотя тот и был
немного не в себе
. Каким-то образом учителям
удалось научить меня читать, и я проглотил все книги, которые были в доме,
даже те, половина страниц которых была съедена термитами. Один из учителей,
сухощавый молодой англичанин-алкоголик, привез с собой акварель и масляные
краски. Виски было для него всем, но, когда его не было, ром тоже становился
неплохим заменителем, иногда — пиво, вино, на крайний случай, и неочищенный
спирт.
Он был обычно слишком пьян, чтобы активно заниматься со мною, но, когда рука
его была достаточно тверда, он хорошо рисовал. Обычно я стоял позади него,
наблюдая, как он, словно по волшебству, воссоздает ландшафт, вздымающийся
отвесный утес, и мои руки так и тянулись помочь ему.
Он показывал мне краски, как содержать их в чистоте, как накладывать краски,
объяснял разный состав бумаги для акварели. Он показывал, как смешивать
краски, чтобы получать свои цвета, подарил мне уголек и показал, как делать
эскизы.
Я открыл для себя новый мир. Я перестал целыми сутками ходить за Кахану, а
вместо этого начал рисовать. Я был покорен этим волшебством. Это увлекло
меня полностью. И вновь я был счастлив.
Джек не возвращался на Калани все эти годы, пока не пошел в колледж. Я не
знаю, решил ли Арчер удержать Джека от его кровожадных проделок, пока не
настанет мой час, но тот не появлялся, и жизнь была прекрасна. Когда мой
пьяница художник был отправлен назад в Гонолулу с неожиданным приступом
белой горячки. Арчер знал, что у меня остался весь его набор рисовальных
принадлежностей. Он хотел, чтобы я просто возился молча в углу и не причинял
хлопот.
И в это прекрасное время, когда мне было пятнадцать, я рисовал мои
впечатления от виллы
Мимоза
. Я рисовал Нэнни Бил такой, какой помнил ее, и
мою спаленку с Фидо на кровати, и скрипучее кресло-качалку. Нэнни около
камина. Я рисовал ущелья Калани, и встающие из них радуги, и бордовую
бабочку, которая прилетала каждый вечер и садилась на перила веранды. Я
рисовал Малуйю, расчесывающую свои длинные шелковые черные волосы. Я рисовал
Кахану, галопирующего на лошади. Во всем я видел теперь новые ракурсы,
замечал новые детали, чтобы более полно использовать цвет.
— У тебя особый способ видеть мир, — сказала мне Малуйя, когда
посмотрела на свой портрет, потому что это была вовсе не та молодая женщина,
которую она видела в зеркале. Она знала, что я сумел поймать отблеск той
юной девочки, которой она оставалась в глубине души.
Калани хорошо учил меня, и, хотя я все еще был худым, я обрел особенную силу
в моих жилистых руках. Я мог объезжать лошадей, ловить рыбу и работать, как
раб, но после десятилетнего пребывания пленником на острове я оставался
неотесанным, деревенским парнем, не привыкшим к жизни с людьми. Я ел пищу
крестьян из банановых листьев, носил выгоревшие шорты и спал обычно в
конюшне. Малуйя следила, чтобы я ходил чистым, и стирала те немногие вещи,
которые мне принадлежали. И она настаивала, чтобы я не использовал местные
словечки, а говорил чисто, без певучего гавайского акцента. И все же я был
мальчиком с острова. Юным дикарем.
И тут на остров вернулся Арчер, но на этот раз Джек тоже был с ним. Джеку
было девятнадцать, а мне пятнадцать. Между нами были десять лет жестокой
вражды. И мы вновь встретились: Лаухомелемеле и Икайкакукане —
Желтоволосый
и
Сильный мужчина
.
Арчер был мертвецки пьян. Он приказал подать обед и настоял на том, чтобы я
сел вместе с ними. Он был в белом костюме ручной работы, широкополой шляпе,
отлично сшитой рубашке элегантного темно-синего цвета из китайского шелка. А
Джек был красивым молодым человеком из колледжа в белой полосатой рубашке и
таких же полосатых брюках.
Арчер по-прежнему был привлекателен, хотя неумеренные возлияния отразились в
некоторой припухлости под глазами и в дрожании рук после нескольких бокалов
виски. Джек был безупречен. Высокий блондин с квадратной челюстью.
Его холодные голубые глаза посмотрели на меня с презрением, когда он увидел
мою старую рубашку, выгоревшую до светло-серого цвета, и грубые джинсовые
шорты, которые когда-то были его, а теперь тоже износились до светло-
голубого цвета. Благодаря Малуйе они были заштопаны, и внешность моя
казалась мне безупречной — пока я не увидел их.
Арчер пил уже свой сороковой или пятидесятый бокал. Его рука тряслась мелкой
дрожью, когда он указал на меня.
— Поместить бы этого дикаря в центр светского сборища где-нибудь в
Гонолулу или Сан-Франциско, — захохотал он, — и они скажут:
знаете, Арчер Кейн прав. Это же дикарь. Он и впрямь
не в себе
.
— Убирайся к черту! — заорал Джек, глядя на меня так, словно я был
прокаженным. — Ты не имеешь права сидеть с нами.
— Нет, нет. Садись мальчик, — Арчер улыбнулся мне. — Скажи
мне, что ты делал все это время?
— Я помогал Кахану ухаживать за лошадьми. Я работал на плантации. Я
ловил рыбу для стола. Арчер скорчился от хохота:
— Отлично. Знаешь, что я скажу тебе? Разве я не прав был? Давай,
парень, иди-ка ты лучше в конюшню или к рабочим, тебе там лучше. Говорят,
каждый человек в жизни ищет свою полку. Ты, кажется, нашел свою. —
Сказав это, он повернулся к Малуйе и щелкнул пальцами, чтобы она принесла
еду.
Я возмущенно взглянул на него и направился к лестнице. Я ненавидел
пренебрежительную манеру, с которой он держал себя по отношению к Малуйе, и
его жестокую отповедь мне. Но я ничего не мог поделать ни с тем, ни с
другим.
— Убирайся, ты, ублюдок, — завопил Джек мне вслед. — Ты
необразованная свинья, торчишь тут как бельмо на глазу в своих заштопанных
шортах. Тебе нельзя сидеть за столом с цивилизованными людьми.
Арчер и Джек допоздна сидели на веранде, обсуждали дела и выпивали. Но рано
утром они уже были в конюшне, где Кахану оседлал для них лошадей. Я юркнул
за стойло, надеясь, что меня не заметят, и скоро они уехали проверять скот.
Следующие несколько дней я старался ни попадаться им на глаза, и они не
искали меня. Рано утром я уезжал вместе с рабочими и часто оставался
ночевать с ними под звездным небом. Жизнь была проста и приятно свободная от
тирании Кейнов, и я думал, что, если так будет и дальше, я буду счастлив.
Потом Арчер уехал в Гонолулу, и Джек остался один. Естественно, он пошел
разыскивать меня.
Тем поздним вечером я, мокрый от пота, возвращался вместе с рабочими после
долгого, жаркого дня, проведенного на пастбище для скота. Со скотом работали
всего двенадцать погонщиков, все они были пожилые люди, которые безвылазно
жили на Калани. Философия Арчера была такова, что нет смысла использовать
временных ковбоев, которые тратят деньги в барах. Он сделал вывод, что эти
старики еще могут работать со скотом, и Арчер заставлял их делать это.
Это говорит в пользу Арчера Кейна: он был хорошим хозяином. Он понимал свое
дело и своих людей. Эти старики умерли бы без дела, и Арчер понял, что они
лучше будут работать за скромную понедельную плату, чем жить в какой-нибудь
ветхой деревушке, дожидаясь смерти и вспоминая прошедшие дни. Они все,
конечно, ненавидели его, как и прочие, но он дал им то, что они хотели
получить, и они много работали и держали язык за зубами.
Когда они увидели, что Джек поджидает меня, они отвели глаза и стали
внимательно ухаживать за лошадьми, давать им свежей воды, оборачивать
попонами, чтобы они немного остыли перед кормежкой. ... Джек растянулся на
перилах, подперев щеку рукой, у слегка улыбался:
— Эй, Обезьяна, — позвал он, — иди-ка сюда. Я хочу поговорить
с тобой.
Я медленно подошел к нему. Краем глаза я видел, как рабочие зашли в стойла.
Джек и я — мы были одни. И вдруг я осознал, что впервые не боюсь его. —
Что это я там слышал такое насчет твоих рисунков? — холодно спросил он.
Я подошел ближе. Я стоял расставив ноги, скрестив на груди руки.
— А что? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.
— Ты здесь для того, чтобы работать, а не рисовать, — сказал Джек
высокомерно.
Он вздернул подбородок, надвинул свою ковбойскую шляпу на глаза и поглядел
на меня свысока. Я прикинул его размеры. Теперь он весил около 190 футов, по
сравнению с моими 130. Его челюсть агрессивно выпятилась, и желание ударить
его просто переполняло меня.
Я спрятал свои сжатые кулаки за спину и сказал:
— Арчер знает о рисунках. Кто, как ты думаешь, покупает краски?
— Больше не будет, — сказал Джек. Он указал с победным видом на
кучу в углу двора. — Больше никаких рисунков, ты, недоносок. Ты будешь
работать вместе с погонщиками. — Его ноздри раздувались, он втянул
воздух. — Ты воняешь, как животное, так что будешь одним из них.
Джек перегнулся через перила к ленте, и я увидел, как он достает из кармана
спички.
— Смотри, Обезьяна, — сказал он, поджигая ленту, — сейчас
твои чертовы картинки немного прокоптятся.
Он отпрыгнул, когда масляные рисунки внезапно вспыхнули факелом. Я тупо
смотрел, как мои воспоминания превращаются в пепел и голубой дым. Горели мои
фантазии, горело время моего счастья на Калани. Джек сжигал Малуйю, Кахану,
Фидо; он сжигал рыбалки и рыбок, пойманных в кристальной воде океана, и
погонщиков у огня, и коров с печальными глазами. Он сжег красную бабочку, и
зеленых ящериц, и пятнистого пони, верхом на котором я когда-то сделал свой
первый круг по загону.
Джек Кейн жег мою жизнь, понял я и вдруг бросился на него, как бык на
красную тряпку.
— Я убью тебя, ублюдок, — услышал я свой крик, — я убью тебя!
Мой прыжок застал его врасплох. Я повалил его на спину. Мои руки уже сжимали
его глотку, как вдруг он перекатился, подмяв меня под себя. Китаец из
прислуги учил меня приемам смертельной схватки, и я знал, как убить
человека. Я высвободил руку и сдавил его горло. Он стал хватать воздух ртом,
не в силах даже крикнуть.
— Я убью тебя. — сказал я и вдруг почувствовал, что мне это
нравится. Мысль о том, чтобы уничтожить его, была так приятна, что это
потрясло меня. Я был поражен силой моей ненависти и моего гнева.
Я оседлал его, глядя сверху на его пурпурное лицо. А потом поднял глаза и
увидел Малуйю, стоящую во дворе и глядящую на нас. Ее руки в ужасе прижались
к лицу, когда наши глаза встретились, и я понял, что мне нельзя этого
делать. Если я убью Джека Кейна, я стану убийцей. А он не заслуживает моего
падения.
Я слез с него и дождался, пока он отдышится. Наконец он сел, потирая шею. Он
злобно смотрел на меня опухшими глазами.
— Ты точно спятил, — сказал он хрипло мне вслед, когда я пошел
прочь от него. — Слабоват мозгами, как твоя дура мамаша. Никто не будет
знаться с тобой. Никому нет дела, жив ты или мертв.
Он встал на ноги и вызывающе упер руки в бока.
— Трус, — насмешливо крикнул он. — Боишься довести дело до
конца?
Я остановился, кулаки сами собой сжались. На какое-то мгновение он снова
почти победил меня. Но на этот раз я плевал на его штучки и пошел к загону,
где взобрался на свою любимую лошадь и ускакал прочь.
Я направлялся к северной оконечности острова, подстегивая лошадь весь путь
до высокого утеса, где под ним, в ста футах, бился Тихий океан.
Лошадь затанцевала, в страхе отпрянув. Я спешился и заглянул вниз, туда, где
могучий океан вздымался отвесной стеной воды над острыми обломками скал и
разбивался бесчисленными сверкающими брызгами. Он ворчал, грохотал и вновь и
вновь бросал валы на скалы, повторяя в каждом новом мучительную смерть
предыдущего. Мне было все равно. Я говорил себе, что нет того, для чего
стоило бы жить, и даже мрак и пустота смерти лучше, чем такая жизнь.
Я долго стоял так, пока солнце не начало клониться к западу. Тогда я поднял
глаза от манящего водоворота океана и взглянул на прекрасный мир вокруг
меня, сияющий золотом вечернего света. И я упал на колени и завыл, как дикое
животное. Впервые с тех пор, как мне было семь лет, я плакал.
В ту ночь я лежал под звездным небом на попоне, пытаясь согреться, и
спрашивал себя, что мне делать дальше. Ответ был один — я должен уехать с
Калани. Но как? Кахану имел небольшую моторную лодку. Только на ней можно
было безопасно пересечь океан и приехать на Мауи. Я не мог просить его
помочь мне, потому что Арчер, конечно, узнает об этом, и тогда Кахану
потеряет работу. Я знал, что, если Арчер использует свое влияние, Кахану не
найдет работу вообще. Коммерческие лодки приезжали на Калани раз в месяц,
иногда приходила баржа со скотом для ранчо, но проводникам платил Арчер, и
они никогда не согласятся помочь мне бежать.
Единственной возможностью была маленькая моторная лодка Джека. Она была
всего семь футов в длину с одной поперечной дощечкой в центре. Она была
хороша для рыбной ловли, но отнюдь не для пересечения двадцатимильного
пролива между Калани и Мауи. В проливе много опасных подводных течений, а
ветры быстро могли переменить погоду, принести жестокие шквалы и ураганные
ветры. Это было рискованным делом, но я знал, что это мой единственный шанс.
Я лежал на спине, глядя на уириады звезд тропического неба. Венера сияла,
как бриллиант, и, казалось, висела так низко, что можно было протянуть руку
и схватить ее. И глядя на звезды, я обдумывал свой побег и представлял, что
я буду делать со своей новой свободой.
Я медленно поехал назад, вглядываясь последний раз в пейзаж, который был так
хорошо мне знаком. Длинные травы клонились от росы, птицы уже начали
просыпаться, и мои уши дикаря улавливали тысячи звуков, издаваемых разными
маленькими созданиями. Я любил Калани и знал, что его красота и зло всегда
будут со мной.
Я придумал украсть банки с горючим со склада и спрятать их под доком. Лодка
Джека была привязана рядом, и под покровом темноты мне не составит труда
перетащить горючее и еду и отгрести достаточно далеко, чтобы там уже
запустить мотор. А после положиться на себя и на Бога.
Я вытер пот со спины лошади. Потом сделал почетный круг по загону. Я смотрел
на нее, прощаясь, запоминая ее такой, какой видел сейчас в последний раз, и
подталкивал ее пятками, поднимая на дыбы и предвкушал свободу. Я надеялся
вскоре почувствовать настоящий вкус свободы.
Я пробрался в дом, разыскивая Джека, но было тихо и безлюдно. И тут я увидел
Малуйю.
Она была на веранде за кухней. Все ее маленькое тело сжалось в комочек,
колени прижаты к подбородку. Она грустно смотрела на меня своими янтарными
глазами, и я с ужасом увидел, что ее рот в крови, а лицо разбито.
— Малуйя, — сдавленно крикнул я, падая рядом с ней на
колени. — Что случилось?
Но я уже понял. Я слишком часто видел, как Джек сидит за столом, потягивая
виски вместе с отцом, и тянет руки к ее телу, хватает ее грудь под саронго.
Джек явился в ее комнату, но Малуйя отвергла его домогательства. Тогда он
избил ее молча, жестоко.
Теперь уж я был уверен, что убью его. Кипя от гнева, я метну лея к его
комнате, но Малуйя крикнула вслед:
— Он не заслуживает этого, Джонни. В конце концов, я ведь всего лишь
продажная женщина. Чего еще я могу ожидать?
Но мой гнев только усилился после ее слов. Я знал, что она гораздо умнее и
достойнее того человека, который стал ее хозяином. Я схватил нож и пошел
искать Джека, а Малуйя бросилась за Кахану. Я нашел Джека храпящим в гамаке,
натянутом между двух пальм.
Я вынул нож из-за пояса и разрезал веревку, от чего он свалился на землю.
Джек быстро вскочил на ноги, потом принял боксерскую стойку. Он поднял
кулаки и ухмыльнулся.
— Ты, кажется, понял, что я получил то, чего тебе всегда
хотелось. — Он обошел меня, следя за мной взглядом. — Вот потеха,
а я-то думал Малуйя тебе как мать. Значит, ты у нас захотел отнять
собственную мамочку, да, братик? Кстати, для справки, ничего интересного.
Это все сказки, что рассказывают про любвеобильных китаянок. Малуйя не та
женщина, которая может удовлетворить моим запросам и изобретательности, хотя
для такой маленькой обезьяны, как ты, она в самый раз. Я лично предпочитаю
крепких и горячих белых женщин, когда имею желание...
Я бросился на него с ножом и воткнул его в плечо. Когда он увернулся, я
поскользнулся и чуть не упал. Я увидел, как он приложил руку к плечу и отнял
ее, окровавленную. В этот момент он забыл и о наследстве, и о том, что мне
надо бы дать пожить еще три года.
Я безнадежно пытался сохранить равновесие, когда он прыгнул на меня. Он
схватил меня за руку и заломил ее за спину, пока пальцы не разжались и я не
выронил нож. Он схватил его и полоснул им по моему лицу. Я почувствовал
холод, когда щека оказалась рассечена до кости и во рту появился
металлический привкус моей собственной крови.
Я дрался в своем восточном стиле, но не мог противостоять его весу и
безумной силе его ярости. Он бил меня в горло, грудь, в живот. Я выставляя
руки, чтобы защититься, и вопил не от страха, а от ярости, которая только
распаляла его. Мне было все равно, жив я или мертв. Я так любил мою добрую
Малуйю и хотел, чтобы Джек умер за то, что он сделал с ней.
Сильные руки наконец оторвали Джека от меня. Кахану прижал его к земле. Он
схватил нож и занес его над Джеком.
— Нет, нет, Кахану! — услышал я крик Малуйи. — Я не стою
такой мести. Я всего лишь
Каохайни
— проститутка.
Дрожь пробежала по телу Кахану, когда он посмотрел на Джека. Потом он
поднялся и швырнул окровавленный нож далеко в океан.
Джек сел, двигая челюстью и стирая с лица кровь. Он смеялся.
— Надеюсь, ты умрешь, похотливая Обезьяна, — крикнул он,
поднимаясь. — Я еще доберусь до тебя, когда ты не будешь прятаться за
юбками Малуйи и рядом не будет Кахану.
Он смеялся, уходя прочь.
Кахану поднял меня и отнес в конюшню. Он положил меня на свежую солому, а
Малуйя омыла мои раны, но кровь текла постоянно, и она не знала, чем ее
остановить.
Кахану с тревогой посмотрел на Малуйю. Он знал, что мне нужна медицинская
помощь. Он сказал, что когда стемнеет, он переправит меня на лодке на остров
Мауи, где живет его семья. Доктор залечит мои раны, а его семья спрячет меня
и будет ходить за мной, пока мне не станет лучше.
Малуйя была
глаза и уши
всего дома, она знала все и сказала ему, что Арчер
намеревается убить меня, когда мне исполнится восемнадцать, и забрать мое
наследство
.
Я не знал, о чем она говорит.
Какое наследство?
— спросил я, потому что
знал — у меня нет ни цента. Она покачала головой: она не знала. Но она
знала, что Джеку больше нельзя доверять. Он хочет моей смерти. Сейчас же.
— Я не поеду без тебя, — сказал я упрямо, понимая, что не могу
оставить ее на произвол Джека. Она сказала:
— Ты еще мальчик. Тебе нужно как-то добраться до Мауи. Когда ты
окрепнешь, ты должен ехать дальше, далеко отсюда, где они никогда не найдут
тебя.
С этими словами она вложила мне в руку пятьдесят долларов, все свои
сбережения.
— Не возвращайся никогда, Джонни, — прошептала она, целуя меня на
прощанье.
Я понял, что никогда не забуду ее прощальный поцелуй, и этот запах цветов от
ее волос, и прохладную нежность ее губ, и сияние этих мягких темных глаз,
светящихся любовью и невыплаканными слезами. Я знал, что никогда не увижу
Малуйю, и это разрывало мне сердце сильнее, чем мои раны. Когда лодка тихо
скользнула от причала в темноту, я сел на корме и печально оглянулся на
невидимый остров, вспоминая вновь все, что пережил.
— Возвращайся в свой мир, — сказал мне Кахану. — Никому не
говори, кто ты на самом деле, иначе они обязательно найдут тебя. Живи новой
жизнью. Теперь ты стал взрослым, мой мальчик. Боги дали тебе возможность
начать эту новую жизнь.
Я смотрел, как величественный бронзовый гигант ведет лодку сквозь пролив, и
подумал, как странно сложилась моя судьба: именно Джек Кейн
предоставил
мне свою лодку — путь к свободе.
Я думал, что мне делать с этим неожиданным подарком. Я не покидал Калани
десять лет. Я никогда не видел города. Я даже не был в Гонолулу или Мауи.
Сердце мое сжалось, когда я подумал, что Арчер был прав. Я — дикарь и не
знаю, как вести себя в цивилизованном обществе.
Я смотрел на приближающийся остров Мауы, У меня в кармане было пятьдесят
долларов, которые дала мне Малуйя, и узелок с чистыми рубашками, которыми
она тоже снабдила меня.
И я был свободен.
Глава 29
Кахану собирался сказать Арчеру, что я сбежал на лодке Джека. Он сказал мне,
что утопит лодку и скажет, что я, наверное, пропал в море. Не знаю, поверили
они ему или нет, но никто не разыскивал меня. Семья Кахану заботилась обо
мне, словно я был их собственным ребенком, и я завидовал размеренному
течению их жизни, когда каждый день плавно перетекал в следующий.
Они были счастливыми людьми, и я все еще помню, как они собирались на
веранде дома и долгими теплыми вечерами сидели там, приветствуя проходящих
друзей и соседей, которые иногда поднимались к ним выпить чашечку чая или
поесть вместе с хозяевами. Кто-то приносил
укулеле
, и они пели чудесные
старинные баллады и песни, а женщины танцевали. Даже старушки не могли
удержаться, услышав зовущий ритм. Я завидовал им, но знал, что мне нужно
идти дальше.
Пять недель спустя, с многочисленными прощаниями и поцелуями, я был посажен
на маленькую лодку, следующую в Гонолулу.
Остров Мауи и семья Кахану были для меня передышкой. Я полюбил их и стиль
жизни на острове. Более того, я очень сильно привязался к ним, моя
настоящая
семья была адом по сравнению с ними. Но Гонолулу оказался
шумным, многолюдным городом, слишком деловым и пугающим для меня, маленького
островитянина. А когда я увидел, что знаменитое имя Кейнов написано повсюду
— на бортах кораблей, в названиях улиц, — то я понял, что нахожусь на
вражеской территории. Я, не тратя время, изобрел себе новое имя Джон Джонс и
устроился на работу на первое же судно, перевозящее скот и курсирующее между
Гонолулу и Сан-Франциско. По иронии судьбы, это судно называлось
Ранчо
Канои
, но никто не знал меня. В конце концов, никто ведь и не видел никогда
Джонни. Леконте. Я должен был смотреть за скотом, больше ничего во мне не
интересовало хозяев.
Я распрощался с Гонолулу, но вперед маячил грозный Сан-Франциско. Я никогда
не видел тчких высоких домов, так много автомобилей и толпы людей, шумных,
резких, занятых собой. Я не решался переходить улицы, не зная в какую
сторону смотреть. Я не знал, как заказывать обед в дешевых кафе и как
платить. Люди на улицах с интересом оглядывались на меня, показывая пальцами
на мои оборванные лохмотья. Устыдившись, я зашел в магазин и купил две
рубашка и первую в своей жизни пару брюк. Потом я постригся у парикмахера и,
посмотрев на себя в зеркало, увидев совсем другого человека. Но я знал, что
все еще осталось глупым деревенским парнем в большом городе.
Я пересчитал деньги и понял, что у меня осталось всего пять долларов. Мне
необходима была работа, но все, что я знал, — это как управляться со
скотом. Я как раз размышлял, что мне делать, когда молодой парень, продавец
хот-догов на Маркс-стрит, заговорил со мной. Он был одет в красивую униформу
— короткий красный жакет и черные брюки — и сказал, что работает слугой в
отеле. Он осмотр
...Закладка в соц.сетях
