Жанр: Любовные романы
Достояние леди
... долларов?
Похлопав рукой по карману, в который всего за минуту до этого он положил
липовые документы, Зев добавил:
— Если вас не устраивают мои условия, мне придется отнести эти бумаги в
полицейское управление Лос-Анджелеса. Полагаю, они знают, как обойтись с
мошенником. Я не первый, кто покупает у вас студию, Шрёдер. Не первый, но
последний. Больше вам не придется заниматься обманом честных людей. —
Зев мрачно усмехнулся. — Лично мне кажется, что двести пятьдесят
долларов — и то многовато.
Шрёдер с ненавистью посмотрел на Абрамски — он готов был на месте удушить
этого парня, если бы не боялся, что он успел кого-нибудь предупредить о
своей встрече с ним. Он протянул ладонь и прошипел:
— Ладно, двести пятьдесят так двести пятьдесят. Гони деньги.
Зев полез в другой карман и достал оттуда какую-то бумагу.
— Сначала вам придется подписать этот документ, Шрёдер; это договор о
покупке недвижимости, составленный господином Милтоном Фирстейном,
директором адвокатской конторы на Вайн-стрит. Я объяснил ему, в чем дело, и
он сказал, что для заключения сделки необходима ваша подпись. —
Абрамски указал пальцем место для подписи и протянул Шрёдеру ручку. —
Полагаю, вам известно, кто такой мистер Фирстейн: его знают и уважают далеко
за пределами Голливуда. Так что не пытайтесь оспорить факт купли-продажи:
одного свидетельства этого уважаемого юриста будет достаточно, чтобы суд
вообще отказался принять ваш иск.
Стиснув зубы, Шрёдер подписал бумагу и, даже не пересчитав деньги, засунул
их в карман. Подойдя к стоявшей у обочины машине, он обернулся и крикнул:
— Раз уж ты такой умный, дружище, — будь любезен добираться
обратно на своих двоих!
С саркастической улыбкой Зев проводил взглядом удаляющийся автомобиль
Шрёдера и вернулся на территорию
студии
.
Он измерил шагами длину павильонов, проверил, не начали ли подгнивать
деревянные конструкции. Потом он взял в руки камеру и стал с интересом ее
рассматривать: он не имел ни малейшего представления о том, как работает эта
штуковина, но один ее вид говорил сам за себя — с помощью этого странного
предмета делалось кино.
Примерно через полчаса после позорного отступления Шрёдера Зев услышал вдали
шум мотора — это ехала заказанная им машина. Абрамски улыбнулся и не спеша
побрел к дороге. Да, приобретенный им участок земли находился на приличном
расстоянии от города, и преодолеть несколько миль по этим ухабам и кочкам
было не так уж просто, но Зев отлично знал, что всего неделю назад
муниципалитет продал несколько акров земли вдоль Кауэнг-Авеню компании
Юниверсал Пикчерз
— а это означало, что через какой-то месяц сюда проведут
хорошую асфальтированную дорогу, воду, электричество и телефон.
Абрамски уже успел лично побывать в муниципалитете и договорился о
приобретении еще тридцати акров земли, непосредственно примыкающей к участку
Шрёдера. Как хорошо, что Шрёдер не читает объявления, расклеенные на стене
муниципалитета, подумал Абрамски.
Довольно улыбаясь, Зев сел в машину. В принципе, он был готов заплатить
этому наглому аферисту пятьсот долларов, но Шрёдер сам все испортил. Обозвав
его жиденком, он лишил себя двухсот пятидесяти баксов. Как бы то ни было, но
теперь Зев Абрамски стал владельцем киностудии.
Прежде чем совершить эту сделку, Зев внимательно изучил конъюнктуру
кинобизнеса. Он знал, что главное— наладить деловые контакты. Кинокомпании,
имевшие такие связи, быстро подминали под себя конкурентов. Перед Зевом
стояли две основные проблемы: во-первых, он никого не знал в мире бизнеса;
во-вторых, тех денег, которыми он располагал — десять тысяч долларов— было
слишком мало, чтобы начинать свое дело в такой области, как кинобизнес.
Отель
Голливуд
был набит киношниками. Сплетни, слухи, ценная информация —
все это постоянно передавалось из уст в уста. Зев подолгу сидел в столовой
или на веранде со стаканом апельсинового сока и, навострив уши, внимательно
прислушивался к разговорам соседей по столикам. Часто до него долетали такие
вещи, от которых у застенчивого молодого человека просто волосы дыбом
вставали: какой режиссер спит с какой кинозвездой, какой актер спит с какой
официанткой и так далее и тому подобное. Он выяснил, что последний контракт
Мэри Пикфорд был заключен на сумму, превышающую миллион долларов, а средний
статист получал в день по пять баксов.
Абрамски стал ходить по студиям, тереться в приемных продюсеров; он стал
профессионалом в деле подслушивания; он исправно смотрел все новые фильмы.
Вскоре он узнал, что в городе есть два банкира, симпатизирующие
кинематографистам: молодой калифорниец по имени Мотли Флинт, директор
Первого Национального сберегательного банка, и Амадео Джаннини— директор
Итальянского банка.
Зев остановил свой выбор на Джаннини — за годы жизни на Нижнем Ист-Сайде он
привык иметь дело с итальянцами и относился к ним с большой симпатией. Кроме
того, Зев слышал, что у Джаннини было тяжелое детство — почти такое же, как
у него самого. Сын итальянских эмигрантов, он жил в нищете; к тому же, когда
Амадео было всего семь лет, пьяный сосед прямо на глазах у мальчика зарезал
его отца. И все же Джаннини удалось выбиться в люди — он стал брокером.
Казалось, чего еще хотеть от жизни: престижная работа, неплохие деньги. Но в
тридцать один год Амадео уволился из своей конторы и стал банкиром. В 1901
году он открыл
Итальянский банк
. Зев слышал, что Джаннини привык
полагаться на свою интуицию: если клиент ему нравился, он готов был дать ему
любую ссуду.
Зев пришел к Джаннини на прием. Первую минуту они молча изучали друг друга.
Перед Абрамски сидел худощавый пожилой итальянец с проницательными черными
глазами; Зев знал по Нью-Йорку десятки людей, как две капли воды похожих на
этого Джаннини. Вся разница заключалась в том, что этот итальянец смог
добиться успеха в жизни, и теперь именно от него зависел успех Зева.
Джаннини увидел молодого, хорошо воспитанного еврея — по черному костюму и
белоснежной рубашке можно было подумать, что он только что с похорон.
Потом Зев начал излагать свои планы. Он хотел открыть такую киностудию,
которая работала бы по восемнадцать часов в сутки — актеры, режиссеры и
операторы трудились бы по сменам. Он честно признался банкиру, что для
начала думает ограничиться дешевыми развлекательными картинами: пускай хотя
бы на десять-пятнадцать минут посетители кинотеатров смогут отдохнуть от
невыносимой тяжести повседневной жизни. Скопив достаточный капитал, Зев
планировал организовать систему распределения кинопродукции, сеть
кинотеатров. И вот тогда уже можно было бы говорить о настоящем кино.
— А что вы называете настоящим кино, мистер Абрамски? — с улыбкой
спросил итальянец.
— Зрелищность, красота, исторические сюжеты... Настоящее кино позволит
простым людям увидеть такое, о чем они и мечтать не могут. — Зев
посмотрел на Джаннини и добавил. — Настоящее кино — это настоящее
волшебство, магия...
Банкир рассмеялся.
— Ну, и сколько же денег понадобится вам, чтобы заниматься этой
магией
?
Зев набрал полные легкие воздуха, а потом решительно выпалил:
— У меня есть десять тысяч долларов — у вас я прошу еще пятьдесят.
Джаннини повертел в руках карандаш и, внимательно посмотрев на Зева,
спросил:
— А почему вы решили, что сможете добиться успеха в бизнесе,
окончательно разорившем десятки, нет, пожалуй, даже сотни предпринимателей?
Зев не знал, что ответить.
— Трудно ответить, сэр, — проговорил он. — Просто я знаю, что
это у меня получится. Есть у меня кое-какие идейки.
Джаннини громко расхохотался и проговорил:
— Поздравляю вас, Абрамски, вам удалось меня убедить. Пятьдесят тысяч —
ваши.
Зев удивленно посмотрел на итальянца.
— Позвольте, я задам вам один вопрос, сэр. Почему вы все-таки
согласились выполнить мою просьбу?
— Во-первых, вы уже неплохо начали, Абрамски. Тот участок земли на
Кауэнгской дороге скоро станет золотым. А во-вторых... мне просто нравятся
такие люди — люди, которые верят в себя.
Зев вернулся в этот вечер в отель
Голливуд
с чеком на пятьдесят тысяч
долларов, выписанным лично директором
Итальянского банка
. Тот факт, что
банкир поверил ему, произвел на молодого еврея гораздо большее впечатление,
чем тот, что он ссудил ему пятьдесят тысяч.
За несколько недель были полностью перестроены ветхие сараи; неподалеку от
них появилось небольшое деревянное здание —
административный корпус
; были
закуплены киноаппаратура и пленка. На бирже труда Зев отобрал нескольких
квалифицированных операторов, которые стали у него по совместительству и
режиссерами. Постепенно появились у него и
свои
актеры, недельное
жалование которых колебалось от тридцати до трехсот долларов. Постоянно были
на студии Абрамски и временные вакансии — статисты, массовка, помрежи...
Дни и ночи напролет сидел Зев, согнувшись в три погибели, за письменным
столом в душном
административном корпусе
и сочинял новые киносценарии: он
заимствовал лучшее из самых популярных сюжетов, каждый раз стараясь добавить
что-нибудь от себя—плагиатором Абрамски никогда не был. Зев писал, режиссеры
ставили, актеры играли, операторы снимали. Так делалось кино. Абрамски
занимался всем сам: ни одна мелкая деталь не ускользала от его пристального
взора. Результат был налицо: вскоре фильмы, снятые на его студии, привлекли
внимание дистрибьюторов. Тем временем Зев старался создать собственную сеть
распространения кинолент и выйти на кинорынок.
Голливуд был битком набит новоиспеченными кинобизнесменами— и вскоре
Абрамски пришлось столкнуться с конкуренцией. Зев взял за правило регулярно
ходить по кинотеатрам и знакомиться с продукцией потенциальных соперников.
Когда он услышал о том, что в кинотеатре
Вудли
состоится премьерный показ
нового фильма молодого режиссера Фрэнсиса Пирсона под названием
Путешествие
длиной в жизнь
, Зев — или, как его теперь называли, С. 3.— решил
обязательно сходить на эту картину. Пирсон был никому не известным
начинающим режиссером, и фильм его грешил многими недоделками— и все-таки
Зеву понравился сам замысел картины: переселенцы едут в крытых фургонах на
Дикий Запад в поисках новой жизни. В картине сплелись юмор и пафос, она была
полна трагизма и надежды.
Когда фильм закончился, Зев — к своему огромному удивлению — заметил, что на
глаза его навернулись слезы. Так он был растроган картиной. Будучи сам
эмигрантом, он сопереживал героям Пирсона, ему были близки и понятны их
тревоги и чаяния. Он понял, что большинство американцев должны были испытать
при просмотре фильма те же чувства, что и он.
Мало кто обратил внимание на эту премьеру — зал
Вудли
был на три четверти
пуст. С. 3. вышел в фойе и стал дожидаться режиссера и продюсера; когда
наконец они появились, понуро глядя в пол, Зев учтиво представился и
предложил им сорок тысяч долларов за право на распространение картины.
Продюсер и режиссер сначала посмотрели на Зева, как на сумасшедшего, а потом
с радостью согласились.
На следующий день он опять явился в кабинет Джаннини с просьбой ссудить ему
еще сорок тысяч долларов на распространение фильма. Банкир просмотрел отчет
по деятельности компании за первые полгода ее существования и, улыбнувшись,
сказал:
— Хорошо, я дам эти деньги. Но учтите, С. 3., сейчас время сложное —
либо пан, либо пропал, так что советую еще раз все хорошенько обдумать.
— Я уже это сделал, — с решительным видом проговорил Зев.
С большим трудом ему удалось пристроить
Путешествие
в один из нью-йоркских
кинотеатров. Вскоре на адрес фирмы
Мэджик
посыпался целый поток заявок. На
одном этом фильме С. 3. заработал больше миллиона долларов и вскоре купил
несколько небольших независимых дистрибьюторских фирм. Осуществилась давняя
мечта Зева — фирма
Мэджик Дитрибьюшн
стала реальностью, а сам он —
миллионером.
Фрэнсис Пирсон постоянно работал на
Мэджик
— вскоре после успеха
Путешествия длиной в жизнь
он снял еще один фильм — и на этот раз у него
не было затруднений с финансами; картина вышла на редкость удачной: эффекты,
дорогие декорации, роскошные костюмы. Киностудия
Мэджик
выдвинулась в ряды
наиболее престижных и преуспевающих. Каждый месяц снималось по несколько
фильмов—деньги текли рекой на счет фирмы. С. 3. постоянно расширял
производство
— он покупал новые акры земли, увеличивал площади павильонов,
строил новые здания. В Голливуде поняли, что с С. 3. Эбрамсом можно иметь
дело. У него был свой особняк, слуги, работал он почти круглые сутки, а о
его частной жизни никто не слышал — очевидно, у мистера Эбрамса вообще не
было частной жизни.
В ожидании Дика Неверна Эбрамс сел за огромный рояль
Бехштейн
и пробежал
пальцами по клавиатуре, вспоминая те далекие ночи в маленькой комнатке за
ломбардом.
В последнее время он все реже и реже думал о прошлом, хотя серебряные
подсвечники, доставшиеся ему от матери, по-прежнему гордо красовались на
серванте в столовой. С. 3. жил только настоящим, но всякий раз, прогуливаясь
в редкие свободные минуты по своему роскошному особняку, он понимал, что
готов расстаться со всем этим богатством за то, чтобы почувствовать себя
так, как в те времена, когда в его жизни существовала Мисси О'Брайен. Он
слишком хорошо помнил, как бешено начинало колотиться сердце, когда он видел
эту девушку, как подбегал к окну, чтобы посмотреть, не появилась ли она из-
за угла Ривингтон-стрит; с каким нетерпением дожидался он вечера пятницы,
когда Мисси приносила ему эти доллары! Зев готов был отдать десять лет жизни
за возможность снова оказаться рядом с Мисси за столиком в украинском кафе.
— Добрый вечер, С. 3.,— услышал он голос Дика; Эбрамс обернулся и
увидел, что молодой человек стоит на пороге комнаты, держа под мышкой ролики
пленки.
— В общем, ничего особенного, — улыбнулся Дик. — Но под
занавес я покажу вам кое-что достойное внимания.
С. 3. резко встал из-за рояля и кивнул.
— Давайте начнем, — сказал он, направляясь вместе с Диком в
расположенный в подвале просмотровый зал.
В зале был уже накрыт столик с коньяком, пивом и сэндвичами: опытный
продюсер и молодой режиссер опустились в мягкие кресла, и Дик набросился на
еду и пиво, а С. 3. впился глазами в экран. Сначала они просмотрели отснятые
в этот день дубли для короткометражного фильма — С. 3. по ходу вставлял
замечания об игре актеров и работе операторов. Потом наступила очередь
следующих роликов — на них были отсняты эпизоды двух полнометражных картин.
— Ну что ж, в принципе неплохо, — с видом знатока произнес С. 3.,
когда просмотр закончился. За годы жизни в Голливуде он, кстати, совершенно
потерял свой местечковый акцент. — Рауль неплохо поработал в
Неравном
браке
, да и вы отлично сняли этот кусочек из
Бродвея
.
Дик улыбнулся и проговорил:
— Знаете, С. 3., по-моему, сейчас наступает новая эпоха в истории кино.
Появление звуковых фильмов в корне должно изменить все представления о
кинематографе: фильмы станут более реалистическими, актерам придется играть
совсем не так, как сейчас. Думаю, мы не обойдемся без новых лиц, С. 3. Скажу
больше, именно сейчас нам необходимо найти новую звезду.
Зев улыбнулся. Энтузиазм был одним из главных достоинств Дика. Рядом с таким
увлекающимся молодым человеком всегда должен был находиться кто-то трезвый,
рассудительный — иначе Неверн обязательно бы разорился и погубил все дело.
Наверное, именно поэтому им было так хорошо в паре — прагматик Эбрамс
уравновешивал романтика Неверна.
— Вы, кажется, собирались мне что-то показать, Дик? — проговорил
С. 3., наливая себе коньяк.
Дик вставил в проекционный аппарат последний ролик— на экране появилась
голая сцена в одном из павильонов киностудии. На ней стояла юная стройная
девушка, грациозно скрестившая руки поверх шифоновой юбки. Девушка медленно
подняла голову и поплыла по сцене. Она кружилась и кружилась, длинные
пепельные волосы развевались вокруг головы. Наконец музыка закончилась,
девушка подошла к самому краю сцены и произнесла:
— Меня зовут Азали О'Брайен. Мне пятнадцать лет, я учусь в Голливудской
школе. С самого раннего детства мне хотелось танцевать, а еще больше —
сниматься в кино. Спасибо вам, мистер Неверн, что предложили мне сняться в
кинопробе.
Дрожащей рукой С. 3. снял очки. Сердце бешено стучало, он приложил руку к
груди, словно мог приглушить этот стук.
— Это еще не все, — улыбнулся Дик. — Я снял ее в маленькой
сценке.
— Берите ее, — перебил его С. 3.— Тысяча долларов в неделю.
Контракт подпишем завтра.
Дик изумленно посмотрел на Эбрамса — председатель правления
Мэджик
встал и
направился к двери. Дику показалось, что с Эбрамсом что-то случилось.
— Извините, С. 3.— крикнул ему вслед Неверн, — с вами все в
порядке? Вы очень плохо выглядите. Может быть, позвонить врачу?
— Я твердо решил, — отчеканил С. 3., как бы не слыша испуганного
крика Неверна. — Контракт должен быть подписан завтра. Тысячу в неделю,
и ни цента меньше.
Они поднялись наверх. Остановившись на пороге большого зала, С. 3.
нахмурился и проговорил:
— Послушайте, Дик, она ведь несовершеннолетняя. Контракт должен быть
подписан либо родителями, либо опекуном. Вы знаете ее семью?
— Конечно, знаю, — улыбнулся Неверн. — Я уже много лет знаком
с ее матерью. Завтра же обе они будут в вашем офисе.
До самого утра Зев ходил взад и вперед по дому, с нетерпением прислушиваясь
к тиканью часов. Он походил на дикого льва, оказавшегося в неволе и с
нетерпением ожидающего часа своего избавления из ненавистной клетки. На
рассвете он принял душ, надел новый элегантный костюм, светлую рубашку и
аккуратно завязал свой любимый шелковый галстук. На нем были итальянские
ботинки, из кармана жилета выглядывала платиновая цепочка швейцарских часов.
Зев придирчиво посмотрел на свое отражение в зеркале, еще раз поправил
галстук, вложил в нагрудный карман цветастый шелковый платок— от волнения у
него дрожали руки. Позвонив по внутреннему телефону в гараж, он вызвал
машину к подъезду особняка и, присев на край дивана, стал с волнением
думать, какова же будет эта долгожданная встреча.
В половине девятого ему в офис позвонил Дик Неверн— он сообщал, что
семейство О'Брайен прибудет на киностудию
Мэджик
ровно в двенадцать.
С. 3. плотно прикрыл дверь и стал ходить взад и вперед по кабинету. В десять
часов он попросил секретаршу немедленно разыскать шофера — ему срочно
понадобилось съездить домой. Переступив порог особняка, он опрометью
бросился в душ, надел другой костюм, практически не отличавшийся от
предыдущего, постоял минут десять перед зеркалом и поехал обратно на студию.
А вдруг Мисси уже забыла его? Вдруг она встретит его холодно и неприветливо?
Вдруг ей неприятно вспоминать о своей жизни на Ривингтон-стрит, и все, что с
ней связано, вызовет у нее лишь неприязнь? Зев не знал, что стало с ее
мужем, не знал, есть ли у нее дети. А самое главное, он боялся, что за эти
годы Мисси могла измениться.
Ровно в полдень секретарша позвонила Эбрамсу и сообщила, что в приемной
сидят мистер Неверн и Азали О'Брайен с матерью.
— Пригласите их зайти, — распорядился С. 3.
Он поднялся со стула и, опершись левой рукой на стол, устремил взгляд на
дверь.
Она выглядела точно так же, как в те далекие годы. При виде председателя
правления ее огромные фиалковые глаза раскрылись еще больше, и она
воскликнула:
— Боже мой! Зев, неужели это вы?! Вы и есть тот самый С. 3. Эбрамс! Вы
— это студия
Мэджик
!
В душе Абрамски пробудились давно забытые чувства: значит, за все эти годы
все осталось по-прежнему. Зев широко развел руки и, глядя Мисси прямо в
глаза, произнес:
— Я сделал все это ради вас, Мисси.
ГЛАВА 39
До Азали дошли слухи, что, если бы не старая дружба Мисси с С. 3. Эбрамсом,
ее едва ли пригласили бы сниматься в первом полнометражном звуковом фильме
компании
Мэджик
. Она старалась не принимать это близко к сердцу и все
внимание, все силы вкладывала в ежедневную работу над своей ролью в
Мариэтте
, слушая наставления своего учителя Дика Неверна. Съемки
доставляли Азали огромное наслаждение—она практически не уставала. Иногда,
просматривая по вечерам отснятый материал, она с трудом могла поверить, что
эта девушка на экране и она — одно лицо, а то, что у нее появился псевдоним
— Эйва Адэр — лишь усиливало ощущение раздвоенности.
Роза и Мисси решили сделать все, чтобы Азали не слишком возгордилась:
разговоры о будущей карьере кинозвезды в доме были строго-настрого
запрещены. Девочке регулярно напоминали, что
восходящая звезда Эйва Адэр
,
на самом деле Азали О'Брайен, пятнадцатилетняя девчонка, которой надо прежде
всего окончить школу.
Азали, в общем, нравилось возвращаться по вечерам домой, где она снова
становилась ребенком, которому положено было выпивать стакан теплого молока
и выгуливать собаку, но настоящая жизнь была там — в павильонах студии
Мэджик
, и она с нетерпением ждала утра, чтобы вновь стать Эйвой Адэр.
Азали знала, что многие стали ей завидовать. Еще бы — она ведь теперь каждую
неделю получала столько денег, что другим не удавалось заработать за
несколько месяцев. Ей было ужасно обидно, потому что деньги интересовали ее
меньше всего. Она готова была сниматься задаром — просто ради удовольствия.
Дик дал маленькую роль и Рэчел. Теперь каждое утро, в половине седьмого, обе
они садились в роскошный
Линкольн
, который присылал за ними С. 3., и ехали
на студию, высмеивая пламенные чувства партнера Азали по фильму —
восемнадцатилетней звезды Уилла Мекка: недавно, отозвав Азали в сторонку,
юноша признался ей в любви.
— Да, вот такая любовь! — со смехом говорила Азали, прижимаясь к
Рэчел. — Интересно, что бы ты сказала, прицепись к тебе такой крокодил?
На мой взгляд, Дик и то красивее.
— Как сказать, — протянула Рэчел. — У твоего Уилла хорошие
зубы... — И обе они еще громче расхохотались.
Рэчел было восемнадцать лет. Унаследовав от Розы мягкие черты лица и
красивые задумчивые глаза, она по праву считалась одной из самых симпатичных
девочек на Фаунтин-авеню. В последнее время они очень сблизились с Азали. В
свободные часы девушки часто сидели вместе на крыльце дома, говорили о кино
и поверяли друг другу свои секреты: Рэчел призналась, что влюблена в
кинозвезду интеллектуала Ральфа Лэена, а Азали — что просто с ума сходит по
парнишке из Санта-Моникской школы, по выходным торгующему содовой возле
аптеки.
Средняя дочь Розы, Ханна, на два года старше Рэчел, обладала более
практичным умом, чем младшая сестра. Оставив романтические мечты, она
устроилась работать на биржу труда. Начальство постоянно устраивало ей
взбучки — добрая девушка слишком часто руководствовалась не
профессиональными качествами, а тем жалким видом претендентов на свободные
места.
Старшая сестра, двадцатидвухлетняя Соня, уже несколько месяцев жила в Сан-
Франциско. Она работала учительницей и даже успела обручиться с молодым
человеком из приятной еврейской семьи среднего достатка.
Появился постоянный
кавалер
и у самой Розы — вот уже целых три года
владелец скобяного заводика в Питтсбурге по имени Сэм Брокман во время своих
частых визитов в Голливуд останавливался в
Розмонте
. Но Роза не спешила
ответить согласием на его предложение руки и сердца.
— Нет уж, — говорила она Мисси. — Хватит с меня одного Меера
Перельмана! Вдруг и этот такой же? Надо сначала получше присмотреться.
Конечно, в глубине души она прекрасно знала, что Сэм Брокман — приличный
человек, но менять привычный образ жизни Розе не хотелось: во-первых,
пришлось бы бросить свои пансионы, а во-вторых, в этих ежемесячных встречах
с Сэмом было столько романтики... Он осыпал Розу цветами, водил ужинать в
ресторан, как-то раз они съездили на остров Каталины. К тому же, Роза
слишком ценила свою независимость — она твердо решила не позволять никому из
мужчин понук
...Закладка в соц.сетях
