Жанр: Любовные романы
Достояние леди
...музыки и подписывал контракт только с
джазменами, имевшими солидные рекомендации.
Но в день открытия развлекательная программа не ограничивалась выступлениями
джаз-банда. Ожидались знаменитые артисты и танцовщики, увидеть которых так
мечтала Азали.
В этот вечер к дверям
Розовой орхидеи
собрался чуть ли весь Чикаго. Те,
кому не посчастливилось получить пригласительные билеты, с завистью смотрели
на выходивших из своих роскошных лимузинов гостей. Небрежно помахивая перед
носом швейцаров розовыми пригласительными билетами, разодетая публика
устремлялась в широкие двери клуба, из-за которых на улицу доносились звуки
джаза, смех, звон бокалов. О'Хара знал, чем порадовать гостей — спиртное в
этот день подавалось самое изысканное.
Шемас представлял каждому новому гостю Мисси и Азали, а когда все
приглашенные собрались и началась праздничная программа, он отвел Мисси в
сторону и шепнул ей на ухо:
— Время уже позднее — по-моему, девочка устала. Отвези ее в отель,
уложи спать, а потом, если есть силы, возвращайся обратно.
Мисси, Азали и О'Хара вышли на улицу и, встав прямо под вывеской, стал ждать
лимузин. Шофер почему-то задерживался, и О'Хара стал нервно ходить взад-
вперед вдоль фасада здания, то и дело поглядывая на часы.
Сначала никто не обратил внимания на медленно ехавший по противоположной
стороне улицы черный автомобиль, но вдруг, поравнявшись с входом в ночной
клуб, машина резко развернулась и затормозила прямо напротив дверей. В свете
розовых лампочек вывески блеснуло короткое дуло ручного пулемета.
Прежде чем Мисси успела что-то понять, О'Хара с диким криком бросился
вперед, прикрывая своим телом ее и Азали — через долю секунды раздалась
оглушительная очередь, и, обливаясь кровью, огромный ирландец рухнул на
тротуар.
Азали знала, что она плачет, но, странное дело, ей казалось, что она
находится не на одной из улиц Чикаго, а в холодном зимнем лесу под Варышней.
Две страшные ночи слились воедино — перед ней лежал человек, которого она
так любила, которого всего за несколько часов до этого впервые назвала
папой. Как сквозь сон слышала она истошные крики Мисси, шум мотора уезжающей
с места преступления машины убийц, топот чьих-то ног.
Девочка стояла, прижавшись в ужасе к стене, и во весь голос рыдала: в этот
миг вышли наружу все страхи и кошмары, сидевшие в ее подсознании на
протяжении стольких лет. Она плакала и плакала, понимая, что этому плачу
никогда не будет конца.
ГЛАВА 38
Мэриленд Кэл нажал кнопку вызова медсестры — ему стало страшно за состояние Мисси.
Старая женщина побледнела, голос ее задрожал. Уоррендер взглянул на часы —
было два ночи. Конечно, Мисси наверняка устала от столь длительной беседы, к
тому же, ей было явно нелегко рассказывать о гибели О'Хары.
Мисси разжала ладонь и показала Уоррендеру брошь в виде розовой орхидеи.
— Я никогда не расстанусь с ней, — прошептала она. —
Никогда...
В комнату вбежала взволнованная сестра Милгрим в белом халате. Она кинула
взгляд на Мисси, потом — на Кэла и строгим голосом проговорила.
— Ну, что я вам говорила?! Вы только посмотрите на миссис О'Брайен — на
ней лица нет от усталости Это вы во всем виноваты, молодой человек!
Кэл несколько удивился, что сестра, которой самой едва можно было дать
больше двадцати пяти, называет его молодым человеком, но решил промолчать —
он и впрямь чувствовал себя виноватым.
Сестра Милгрим налила стакан воды.
— Давайте, мэм, — ласковым голосом проговорила она, — надо
принять таблетки. Потом я принесу вам чашечку свежезаваренного чаю, и вы
отправитесь в постельку.
Мисси с покорным видом проглотила таблетки, запила их стаканом воды, но
потом, неожиданно выпрямившись в кресле, решительным тоном проговорила:
— Неужели вы так ничего и не поняли, Сара? Если уж я начала, мне надо
довести рассказ до конца. Только в этом случае Кэл сможет чем-то помочь мне.
Милгрим обернулась к Уоррендеру и строго посмотрела на него. Кэл пожал
плечами.
— Это очень важно, сестра, — проговорил он. — Для всех нас.
Поняв по его тону, что речь идет действительно о чем-то очень важном,
Милгрим оставила свои планы загнать Мисси в постель.
— Ну, раз так... — нехотя согласилась она, — может быть,
стоит приготовить сэндвичи? — С этими словами она выбежала в коридор.
Мисси поправила рукой волосы и, посмотрев на Кэла, продолжила свой рассказ:
— Азали не смогла пойти на похороны Впрочем, я и не настаивала. На две
недели девочку положили в больницу, на обследование. Увы, по прошествии
этого срока врачи так ничего и не смогли понять. Девочка замкнулась, и никто
не мог достучаться до нее. В медицинском заключении написали, что Азали
пережила шок и со временем все придет в норму. Увы, я знала, что никаких
оснований для оптимизма нет.
Мисси немного помолчала и продолжила:
— Когда гроб уже опускали в могилу, на кладбище принесли огромный венок
из розовых орхидей. Посыльный вручил мне открытку — она была от Рико и
Джорджо Ориконне.
— Выходит, это они?.. Мисси кивнула.
— О'Хара недооценил их силу. Эти ребята давно заприметили этот ночной
клуб. Братья Ориконне специально позволили Шемасу сделать дело — еще бы: им
достался новенький, только что отремонтированный клуб.
Мисси опустила голову.
— Вы, наверное, догадываетесь, что до суда дело так и не дошло. В
газетах появились сенсационные репортажи об
очередном нераскрытом
преступлении на улицах Чикаго
, но вскоре и репортеры потеряли к гибели
Шемаса всякий интерес. Бесполезно было добиваться справедливого возмездия
убийцам — мне было не под силу бороться с итальянской мафией.
Открылась дверь, и на пороге вновь появилась сестра Милгрим — в руках у нее
был поднос с горкой сэндвичей и шоколадными пирожными.
— Обязательно поешьте, — сказала она старой женщине. — Это
прибавит вам сил.
С благодарной улыбкой Мисси отпила чай и, убедившись, что Кэл ее слушает,
продолжила:
— Я забрала Азали из больницы и поехала обратно в Калифорнию — к Розе.
Я очень надеялась, что уют пансиона выведет девочку из депрессии. Жильцы
проводили все свободное время с Азали, стараясь развлечь ее историями о
своей работе на киностудиях. Увы, она не обращала на их рассказы никакого
внимания. Единственным живым существом, с которым ей хотелось общаться, был
Виктор — Азали буквально ни на минуту не отпускала его от себя. У меня и
сейчас стоит перед глазами эта картина: Виктор и Азали лежат рядышком на
крыльце, девочка гладит пса по спине и невидящим взглядом смотрит куда-то
вперед.
О'Хара не оставил мне в наследство почти ничего: он был человеком дела и все
заработанные деньги мгновенно пускал в оборот. Бедняга Шемас думал, что у
него вся жизнь впереди. Прошел год — Азали так и не становилось лучше, и я
решила отвезти ее в Швейцарию, в клинику знаменитого психоаналитика
профессора Карла Юнга Мне хотелось узнать наверняка, можно ли рассчитывать
на помощь медицины Скажу вам честно, Кэл, всю дорогу я только и делала, что
молилась о том, чтобы болезнь Азали оказалась излечимой. Лишь бы не начались
необратимые процессы в психике девочки! — молила я.
Юнг отнесся к этому случаю с большим интересом. Я прекрасно понимала, что
если стану скрывать от психоаналитика предысторию болезни, то этим лишь
смогу повредить девочке, и поэтому, не называя имен, рассказала профессору о
нашем бегстве из России, о том, что довелось нам пережить потом. Я
рассказала доктору, что ни разу не показывала Азали фотографии ее покойных
родителей и вообще никогда не заговаривала с ней о них. Конечно же, я
поведала ему и об О'Харе.
Юнг сказал, что редко встречался в своей врачебной практике с такими
интересными случаями Он сказал, что у Азали целый комплекс заболеваний:
депрессия, истерия, подавленные эмоции—девочка закрылась в себе с раннего
детства Профессор сказал, что ей грозит потеря самоощущения — он называл это
путаницей в области личности
Я рассказала Юнгу, что ни разу за последние годы она не вспомнила о своих
папе и маме и за все время жизни в трущобах Ривингтон-стрит ни разу не
роптала на судьбу Еще я поведала ему, как сильно привязалась Азали к
собаке... Кивнув головой, Юнг сказал, что перед ним классический случай, и
он постарается сделать все, чтобы помочь девочке.
Почти два года мы жили в Швейцарии, в небольшом отеле в горах, недалеко от
Цюриха. Нам обеим нравились виды заснеженных вершин, альпийских лугов,
аккуратненьких домиков; воздух был прозрачен и свеж — каждое утро и каждый
вечер мы слушали, как звенят бубенчики — это шли по извилистым тропам стада
коров. В этом месте я чувствовала себя в относительной безопасности, Азали —
тоже.
Время от времени мы ездили в Калифорнию, жили по нескольку недель у Розы.
Азали было хорошо в Голливуде, но я боялась подолгу там задерживаться —
доктор Юнг говорил, что большие перерывы в лечении не на пользу.
Наконец Юнг сказал, что он сделал все, что было в его силах Мы решили
вернуться в Голливуд. Азали как будто стало лучше: давно уже я не видела ее
такой веселой и жизнерадостной. Она вернулась в свою школу и снова стала
дружить с дочерьми Розы. Опять она возобновила занятия танцами — постепенно
всем нам стало ясно, что именно в танцах видит она смысл своей жизни. Ей
хотелось одного — танцевать, танцевать, танцевать...
Мисси подняла глаза на Кэла и проговорила:
— Надеюсь, вы поняли, что я вам рассказываю об Эйве Адэр?
— Эйва Адэр? — переспросил Кэл. — Я слышал о кинозвезде с
таким именем...
— Сейчас я расскажу вам все по порядку. — Мисси отхлебнула глоток
уже остывшего чая. — Все началось с одной случайной встречи, и я до сих
пор не могу понять, была эта встреча во благо Азали или, напротив,
окончательно погубила ее.
Мисси поведала Кэлу, что поначалу ничто не предвещало беды — все начиналось
совершенно невинно. В пансион
Розмонт
приехал Дик Неверн — он весь
светился от восторга. Еще бы, ведь в свои двадцать с небольшим лет он был в
зените славы. За плечами у него была
Шехеразада
и еще три фильма, снятых
на студии
Мэджик
.
Лавры знаменитого кинорежиссера нисколько не испортили Дика — он остался все
тем же веселым, бесшабашным очкариком; прекрасные актрисы сами бросались на
него, но Неверн по-прежнему оставался застенчивым и скромным.
Дик не забыл, что лишь чудом избежал судьбы обычного оклахомского фермера.
Он помнил, кто совершил это чудо, и буквально через каждое слово пел
дифирамбы С. 3. Эбрамсу, давшему тот самый единственный шанс.
Эбрамс считался одной из самых загадочных фигур в Голливуде. Никто толком не
знал этого человека; у него совсем не было друзей — только деловые
знакомства, но к Дику он испытывал искренние симпатии. По нескольку раз в
неделю Эбрамс приглашал Дика в свой особняк на Лексингтон-Роуд на просмотр
новых фильмов. Иногда Дик оставался ужинать — С. 3. ел вместе со слугами,
был со всеми одинаково ровен и вежлив, но никогда ничего не рассказывал о
себе. Единственное, что Неверн знал наверняка— это что Эбрамс верующий иудей
и всегда строго соблюдает субботу.
В тот день, когда Дик пришел к нам в гости, у Азали было особенно хорошее
настроение — она только что вернулась домой из школы танцев. С радостью
бросилась она к Дику. Неверн с удивлением посмотрел на Азали. В ту пору ей
было уже четырнадцать, и она постепенно превращалась из очаровательного
ребенка в прекрасную девушку. У нее была на редкость необычная внешность:
огромные глаза цвета анютиных глазок, роскошные пепельные волосы, стройные
длинные ноги. К тому же она обладала особой грацией, свойственной только
танцовщицам.
Дик долго смотрел на нее, а потом, повернувшись ко мне, сказал:
— Знаете, Мисси, Азали создана для того, чтобы сниматься в кино.
Поверьте мне на слово: ее полюбят и режиссеры, и зрители.
Я улыбнулась и покачала головой. По-моему, сказала я, в четырнадцать лет еще
слишком рано думать о карьере киноактрисы, но Дик отвел меня в сторону и
рассказал такое, от чего мне стало немного не по себе.
Он поведал мне, что Азали прогуливает занятия в колледже и обивает пороги
киностудий — она просит дать ей любую роль, даже эпизодическую, хотя,
конечно, начинает с того, что хочет исполнить роль балерины.
Нет ничего удивительного в том, что до сих пор ее никуда не брали: всем
продюсерам было очевидно, что перед ними девочка-подросток, прибавляющая
себе возраст. Дик считал, что нельзя пускать дело на самотек, учитывая
впечатлительность и ранимость Азали.
— Если девочка действительно не может жить без кино, — сказал
он, — почему бы не сделать пробы? Может быть, мне удастся дать ей
маленькую роль в следующем фильме?
Он торжественно поклялся мне не спускать глаз с Азали, охранять ее от всяких
соблазнов.
— Клянусь своими оклахомскими сапогами! — воскликнул он в конце
своего монолога. — Не пройдет и года, как Азали станет кинозвездой!
Пришлось мне еще раз сказать Неверну, что Азали еще подросток и что до тех
пор, пока ей не исполнится хотя бы шестнадцать, я строго-настрого запрещаю
ей на пушечный выстрел подходить к воротам киностудий.
Все это происходило в 1928 году. Голливуд сильно изменился — кинобум
превратил в большой город некогда спокойный городишко. Нам с Розой
принадлежало к тому времени целых пять домов по Фаунтин-авеню.
Розмонт
,
который мы перестали сдавать и сделали собственной резиденцией (сколько же
можно ютиться в сарайчике на задворках?), был самым маленьким и скромным из
наших владений. Киностудии росли, как грибы после дождя, новые фильмы
появлялись чуть не каждый день. Голливудский бульвар превратился в
оживленную магистраль, забитую транспортом.
Уходили многие старые звезды: умер Валентино; разорились и опустились Мейбел
Норманд и Фэтти Арбукл. Актеров захлестнула волна наркомании и распутства.
Голливуд терял свою невинность — потеряли ее и наши старые знакомые.
Прекрасные купальщицы
слишком быстро поняли, что, позируя в голом виде для
мужских журналов, они могут заработать гораздо больше, чем у старика
Сеннетта.
Вы, наверное, и сами понимаете, Кэл, почему мне очень не хотелось, чтобы
Азали окунулась в это грязное болото богемной жизни — она была слишком слаба
и беззащитна, чтобы сопротивляться искушениям, и, конечно, никакой Дик
Неверн, которому, кстати сказать, я вполне доверяла, не мог бы удержать ее
от падения в бездну.
Мне хотелось, чтобы все шло как прежде: Азали ходила бы в школу, проводила
бы свободное время в компании Розиных дочерей и совсем уже одряхлевшего
Виктора, была бы все время у меня на виду. Я знала, что головокружительные
взлеты и стремительные падения лишь окончательно расшатают ее и без того
больную психику. К тому же, за последние годы нам удалось
залечь на дно
—
оторваться от преследований алчных претендентов на наследство князя Иванова.
Я очень боялась, что, если мечта Азали исполнится, и она действительно
станет звездой экрана, кто-нибудь обратит внимание на разительное сходство
юной актрисы с княгиней Аннушкой.
Великий немой
переживал агонию — звуковое кино настойчиво прокладывало
себе дорогу, растаптывая старых кумиров. Голливуд лихорадило, напрочь
исчезла уверенность в завтрашнем дне. Списывались за штат отличные актеры —
иуды-продюсеры почему-то решали, что их голоса не обладают
красивыми
обертонами
. Но, конечно, это не отбило у Азали желание стать актрисой. Я
даже пригрозила забрать ее из колледжа и снова нанять домашних учителей,
если она не прекратит таскаться по киностудиям. Увы, все было напрасно.
Но все же мне было суждено изменить свое непримиримое отношение к карьере
Азали в кино. Это случилось после смерти Виктора. Он был самой старой
собакой во всем Голливуде. В последние месяцы своей жизни он окончательно
лишился зрения и проводил целые сутки на коврике, постеленном на его любимом
крыльце. Я тяжело переживала его уход—порвалась еще одна гать, связывавшая
меня с Мишей. Но для Азали гибель собаки стала настоящим несчастьем.
Я поняла, что нужно срочно найти для нее какую-то замену, и бросилась на
поиски другой собаки. Вскоре мне удалось приобрести Рекса — полугодовалую
борзую, внешне очень походившую на Виктора. Увы, молодой пес не смог
заменить Азали старого друга. В глазах ее я снова заметила ту безысходную
тоску, которая начала было исчезать после лечения доктора Юнга. Девочка
снова стала замыкаться в себе, перестала реагировать на окружающий мир, и
тогда я позвонила Дику и сказала, что он может приехать и поговорить с Азали
о кинопробах.
Голливуд С. 3. неспешно прогуливался по комнатам особняка на Лексингтон-Роуд, ожидая
Дика. Так уж у них повелось в последнее время, что просмотр отснятого за
день киноматериала Эбрамс устраивал не на студии, а у себя дома. Что
заставило Эбрамса завести такой порядок? С одной стороны, ему было приятно
общество Дика, а с другой — и это обстоятельство было решающим — присутствие
в огромном, пустом особняке гостя — пусть даже пришедшего с деловым визитом
— скрашивало одиночество хозяина.
Часы пробили десять раз — Эбрамс подошел к высокому окну в большом зале.
Небо уже совсем потемнело, ярко зажглись звезды.
С. 3. стоял у окна и предавался воспоминаниям. Кем же он был на самом деле?
Всего восемь лет назад он приехал в Голливуд и, обставив самого Шрёдера,
стал владельцем пары сараев-развалюх на Кауэнг-Авеню. Тогда у него была
всего одна кинокамера и несколько метров пленки. С. 3. сам с трудом верил,
что все это было с ним — теперь он стал одним из магнатов кинобизнеса. Его
имя упоминалось в одном ряду с Голдвином и Зукором, Фоксом и Уорнерами. Но в
глубине души он оставался все тем же Зевом Абрамски, одиноким еврейским
холостяком. Он был настолько одинок, что радовался отсутствию свободного
времени. Зев работал по двадцать часов в сутки, и ему было некогда
задуматься о своей судьбе. Когда наконец он добирался до постели, чтобы
поспать часа четыре, у него не было сил даже на сны..
Когда Шрёдер впервые увидел Зева, он решил, что перед ним очередной
простофиля, надуть которого не составит большого труда: еще бы — в такую
жару этот молодой еврейчик ходил в строгом черном костюме, в белом
накрахмаленном воротничке; по-английски он говорил с сильным акцентом... Но
Шрёдер не знал, что всего за несколько минут до встречи с ним Абрамски дал
себе клятву показать всему миру, на что он способен. Судьба распорядилась
так, что именно Шрёдеру довелось первому ощутить на своей шкуре, что с этим
молодым человеком лучше не связываться.
Будучи по природе человеком осторожным, Зев решил заранее выяснить, кто
такой этот Шрёдер, и чем он занимается. Вскоре Абрамски стало ясно, что
Шрёдер нечист на руку: он уже продал доверчивым простакам четыре
вымороченные
студии
. Рекламу Шрёдер помешал в провинциальных газетенках,
выходивших в маленьких городках.
Поначалу Зев думал, что лучше вообще не связываться с таким подлецом, но
потом, хорошенько поразмыслив, он переменил свое решение.
Со своими доверчивыми жертвами Шрёдер поступал следующим образом: привозил
их на отдаленный участок земли, который приобретал незадолго до этого за какие-
то гроши, и выдавал это место за студию. Когда ошеломленный покупатель
спрашивал, где же весь персонал, Шрёдер отвечал, что все уехали на съемки в
пустыню или на берег океана. Сам он, дескать, руководит всей работой из
своего голливудского офиса и поэтому кабинета на студии не имеет. Потом он
вел покупателя в
павильоны
— на самом деле эти жалкие деревянные постройки
были обычными коровниками или дровяными сараями, но наивные мечтатели,
решившие посвятить себя кинобизнесу, верили коварному обманщику — тем более,
что тут и там валялись куски кинопленки, а в углу стояла одна-единственная
камера. После этого аферист вытаскивал из папки липовые балансовые отчеты
Кинокомпании Шрёдера
: судя по этим бумажкам, чуть ли не вся Америка
закупала продукцию кинокомпании; доходы исчислялись сотнями тысяч долларов,
а в графе
дебет
красовались прочерки.
— Можете не волноваться: за компанией не числится никаких
долгов, — рассказывал Шрёдер Абрамски, когда они вышли из
павильона
. — Эта студия — мое детище, ни за что бы не стал ее
продавать, если бы не этот климат. Не переношу калифорнийскую жару — и все
тут. Можете поверить: вы не прогадаете — сейчас в производстве пять фильмов,
запланировано еще в два раза больше. Да, если бы не здоровье, — он
постучал кулаком в грудь, — ни за что бы отсюда не уехал. Но, увы, годы
уже не те. Доктора говорят, что, если я немедленно не сменю Калифорнию на
Восточное Побережье, через пару месяцев можно будет заказывать памятник на
кладбище.
Шрёдер обернулся на Зева — бледного, спокойного — и, подмигнув, продолжил:
— Ну разве можно спорить с врачами? Знаете, молодой человек, вы мне
нравитесь! И мне очень хочется, чтобы вам в жизни повезло. Отбросьте
сомнения, моя студия — это именно то, что вам нужно. Через несколько месяцев
вы будете богаты, как Крез. Да и помимо денег— разве кинобизнес не достойное
занятие? Ах, если бы не эта проклятая болезнь. — Он тяжело
вздохнул. — Видно, нет воли Божией на то, чтобы я стал великим
продюсером. Но ничего — я буду рад, если такой серьезный молодой человек,
как вы, продолжит начатое мною дело.
Зев молча смотрел на Шрёдера, и аферист начал беспокоиться.
— Неужели вы не понимаете, что если в ближайший месяц я не переберусь в
Филадельфию, вы сможете присутствовать на моих похоронах. Помогите мне,
мистер Абрамски, и я не останусь в долгу. Я ведь продаю вам киностудию со
всем оборудованием и документацией: землю, павильоны, пять камер, кинопленку
— вы не прогадаете, молодой человек. Надеюсь, вы обратили внимание на то,
что к концу года студия получит верный доход в размере семидесяти пяти тысяч
долларов?
Зов скептически поднял брови.
— Ну, и сколько вы хотите?
— Сколько? — переспросил Шрёдер. — Честно говоря, деньги меня
сейчас волнуют меньше всего: сами понимаете, что речь идет о моей жизни.
Если мне не суждено дожить до Дня Благодарения, то на что мне эти баксы?! В
общем, если мы договоримся прямо сейчас, я согласен пойти на уступку.
Двадцать пять тысяч! Деньги на бочку— и ударим по рукам!
Стараясь изобразить непринужденную улыбку, Шрёдер уставился на Абрамски, ожидая, что же он ответит.
— Мне кажется, ваша студия не стоит этих денег, — спокойно
проговорил Зев, засовывая руки в карманы и проводя носком ботинка черту в
дорожной пыли.
Шрёдер заволновался.
— Ну, хорошо... пожалуй, действительно, для такого симпатичного
молодого человека я готов сбавить тысчонок пять. Двадцать тысяч долларов — и
дело в шляпе! Вы согласны?
— Будьте любезны еще раз показать мне финансовые документы, —
сказал Зев.
От неожиданности Шрёдер даже не стал возражать. Он раскрыл папку и дрожащими
руками передал молодому человеку бумаги.
— Пожалуйста, вот они...
Зев аккуратно сложил документы и засунул их в карман.
— Постойте! — улыбнулся Шрёдер. — Вы ведь еще не стали
владельцем этой киностудии. Как насчет двадцати тысяч наличными?
— Слушайте меня внимательно, господин Шрёдер, — процедил
Зев. — За этот участок земли площадью десять акров я заплачу вам сто
семьдесят пять долларов — это, между прочим, на пятьдесят долларов больше,
чем отдали за него вы. Еще семьдесят пять долларов я готов дать за камеру и
пленку. Все остальное и яйца выеденного не стоит. Итого — двести пятьдесят
долларов. По-моему, я вас нисколько не обижаю, мистер Шрёдер.
— Ах ты, мерзкий жиденок! — закричал Шрёдер. — Да как ты
смеешь так со мной разговаривать?! Двести пятьдесят баксов... Это, наверное,
все, что у тебя имеется...
Ни один мускул не дрогнул на лице Зева — он лишь еще побледнел и таким же
спокойным тоном проговорил:
— Размер моего состояния не имеет к вам никакого отношения, мистер
тяжелобольной
. Не думаю, что у вас самого много денег за душой. Последний
раз спрашиваю: вы согласны на двести пятьдесят
...Закладка в соц.сетях
