Жанр: Мемуары
Катастрофа на волге
...часть операции "Удар грома" должна была последовать
непосредственно за этим. Однако для того, чтобы начать ее, требовался еще один
"особый приказ"{146}. Гитлер, думавший лишь о создании своего рода шланга для
перекачки в "котел" боеснабжения и преисполненный фанатичной решимости оставить
армию в Сталинграде, противился оперативным замыслам Манштейна, который в свою
очередь не хотел самовольно отдавать ожидаемого Паулюсом приказа о прорыве.
Командование 6-й армии не считало возможным начать частичный прорыв в
соответствии с планом "Зимняя гроза" до тех пор, пока оставался в силе приказ
удерживать фронт на Волге. Оно выдвинуло целый ряд условий, потребовав, в
частности, предварительно подбросить в Сталинград подкрепление в живой силе и
пополнить запасы горючего, а также предоставить ему шестидневный срок для
подготовки операции. Паулюс и Шмидт были убеждены, что те силы, которые
необходимы для создания и удержания задуманного командованием предмостного
укрепления, могут быть сняты армией с других участков ее фронта лишь в том
случае, если рывок в направлении этого коридора повлечет за собой в скором
времени эвакуацию всего "котла". Поэтому Паулюс настаивал на быстрейшем
осуществлении всеобщего прорыва, то есть операции "Удар грома". Однако Манштейн
в разговоре по радио 23 декабря - кстати, в тот момент, когда уже было решено
приостановить операцию по прорыву к Сталинграду извне, - заявил Паулюсу:
"Санкционировать операцию сегодня не могу. Надеюсь, решение последует завтра".
Однако эта санкция так никогда и не была дана. Тем самым Манштейн поставил
подчиненного ему командующего армией в чрезвычайно тяжелое положение.
Паулюс стоял перед необычайно трудным решением. Оперативные возможности его
армии были ограничены. Она в значительной степени утратила свою маневренность и
к тому же из-за непрекращающихся вражеских атак практически была лишена
возможности отвести с передовой ударные части, предназначенные для осуществления
прорыва. Тем самым запланированная операция по прорыву окружения и соединению с
деблокирующими войсками была связана с огромным риском. Ввиду скудности
информации, поступавшей из штаба группы армий, и неясных указаний Манштейна
командование 6-й армии в эти решающие дни было в значительной мере сковано в
своих действиях. Во всяком случае, оно считало возможным перейти в наступление
лишь в тот момент, когда шедшая на выручку группа армий Гота приблизится к
"котлу" на расстояние 30 километров. Явно недооценив нависшую над армией
смертельную угрозу и не сумев преодолеть бесконечные колебания и сомнения,
Паулюс и Шмидт оказались не в состоянии решиться на прорыв. Их страшил громадный
риск, так как при попытке прорваться - что было бы в любом случае почти актом
отчаяния - армия, очутившись в зимней степи и со всех сторон атакованная
превосходящими силами противника, могла бы погибнуть. Несомненно, тщательно
взвесив ограниченные технические возможности и весьма малые шансы на успех
операции по прорыву, Паулюс пришел к выводу, что он не может взять на себя такую
ответственность. При этом вопреки утверждению Манштейна боязливая оглядка на
приказы Гитлера во что бы то ни стало удерживать позиции, очевидно, не играла
решающей роли. Вернее, Паулюс целиком и полностью полагался на командование
группы армий "Дон" и на своего обожаемого главнокомандующего фельдмаршала фон
Манштейна. От него он ждал решающего приказа об окончательной сдаче Сталинграда.
По всей видимости, Паулюс даже не помышлял действовать без указаний Манштейна
или наперекор ему.
В последние годы своей жизни Паулюс горько сетовал на то, что Манштейн в своих
мемуарах задним числом упрекал его в слепом послушании Гитлеру и взвалил на него
главную ответственность за неудачу всей операции по деблокировке. В беседах со
своим сыном он то и дело возвращался к этому вопросу. Он указывал, что Манштейн
неизменно "без каких-либо оговорок" препровождал ему приказы главного
командования сухопутных сил и что у него не было ни малейшего повода думать, что
эти приказы не встречают одобрения у командования группы армий. Паулюс
подчеркивал, что ему никогда, ни на какой стадии битвы не давалось разрешения и
тем более прямого указания идти на прорыв. И Манштейн никогда не подавал ему и
намека, что он не одобряет или осуждает приказы Гитлера. "Тот, кто тогда не
считал возможным дать мне приказ или разрешение осуществить прорыв, не имеет
права писать сегодня, что он желал от меня подобных действий и одобрил бы
их..."{147}
О том, что происходило в те роковые дни между 19 и 23 декабря, Паулюс вспоминает
лишь в самых общих и туманных выражениях. Некоторые моменты тактического и
стратегического характера, а также существовавшие тогда возможности пока что
остаются невыясненными. Доступные источники также еще не позволяют с
уверенностью сказать, сколько танков и какие резервы горючего армия тогда
действительно имела в своем распоряжении для осуществления прорыва. Хотя этой
трагической фазе сражения сопутствовали многие, не поддающиеся учету,
обстоятельства, историки все же вправе надеяться, что разобраться в этом поможет
последующая публикация официальных документов, дневников боевых действий и не в
последнюю очередь заметок начальника штаба армии. По-видимому, именно на них в
значительной степени опирается в своих исследованиях Герлиц, перечисляя
отрицательные и тормозящие факторы, влиявшие тогда на решения командующего
армией и его штаба: неясность указаний командования группы армий, низкая
боеспособность частей, сложность проведения перегруппировки в условиях
окружения, слишком большое расстояние между окруженной группировкой и войсками
деблокирующей группы, противодействие противника и, наконец, неведение
относительно обстановки на фронте.
Учитывая тревоги и сомнения, вокруг которых целиком вертелись мысли командования
армии, следует все же спросить, осознавало ли оно вообще с достаточной
отчетливостью стоявшую тогда грозную альтернативу. Вопрос стоял так: последняя
попытка спастись, идя на прорыв, либо же неотвратимая гибель. Прекращение
снабжения по воздуху и невозможность удерживать далее "крепость на Волге" давали
столь же мало оснований сомневаться в катастрофичности создавшегося положения,
как и то, о чем говорилось в сообщениях штаба группы армий, направившего 19
декабря в расположение 6-й армии своего представителя майора Эйсмана для
изучения обстановки на месте. Имеется достаточно свидетельств, подтверждающих,
что проходившая большей частью в обстановке секретности материальная и моральная
подготовка армии к прорыву велась без необходимой целеустремленности и
решительности. Характеризуя позицию командования армии в те дни, когда решался
вопрос о жизни и смерти армии, Манштейн воспроизводит отрывки из разговора,
состоявшегося 21 декабря между начальником его штаба и генералом Шмидтом. Вот
запись этого разговора: "Командующий армией, считающий предпосылкой прорыва
переброску воздушным путем подкрепления в живой силе (что было неосуществимо),
заявил, что если это подкрепление обеспечено не будет, то следует воздержаться
от прорыва. Необходимо перебросить по воздуху такое количество продовольствия и
снаряжения, чтобы окруженная группировка вновь обрела боеспособность и получила
достаточное количество боеприпасов для того, чтобы удерживать оборону. Надеемся,
что сможем определенное время продержаться и без пополнения. В общем мы
придерживаемся мнения, что операция "Удар грома" является аварийной мерой,
которой в случае возможности следует избежать"{148}.
Автору исторического исследования придется все время возвращаться к вопросу, не
должен ли был Паулюс в те кризисные дни, невзирая на все чинившиеся сверху
помехи и одолевавшие его сомнения, проявить решительность в своих действиях. Тот
факт, что прорыв так и не состоялся, вызвал тяжелое разочарование не только у
солдат и офицеров окруженной группировки, но и в деблокирующих частях и в штабе
группы армий "Дон". Генерал-полковник Гот, командовавший 4-й танковой армией и
руководивший операцией по деблокировке, недоумевал, почему 6-я армия не нанесла
встречного удара, когда деблокирующие войска вышли на рубеж реки Мышковой.
"Важно было не то, как далеко ей удалось бы продвинуться, а сам факт прорыва
окружения". То обстоятельство, что LVII танковый корпус сковал значительные силы
противника, могло бы иметь при этом благотворные последствия. Появилась бы также
возможность в результате своевременного рывка изнутри кольца снова привести в
движение части деблокирующей группировки, увязшие в тяжелых боях на реке
Мышковой. Так же и Манштейн считает, что без большого риска нельзя было
рассчитывать на спасение 6-й армии. "Нужно было довольствоваться тем, что
удастся собрать, то есть наносить удар наличными силами и теми запасами
горючего, которые удалось перебросить по воздуху в дни подготовки армии к
наступлению"{149}. Манштейн никоим образом не исключал риска. "И все же надежда
снова обрести свободу, спастись от смерти или плена, видимо, помогла бы частям
армии осуществить то, что казалось невозможным"{150}. Можно с уверенностью
предполагать, что прорыв из окружения высвободил бы последние остатки духовной
энергии у солдат, сознававших роковую серьезность обстановки. Во всяком случае,
русские боялись тогда оказаться меж двух огней, после того как они до начала
наступления своей 2-й гвардейской армии уже были вынуждены под ударом
деблокирующих немецких войск потихоньку оттягивать свои силы с внутреннего
фронта окружения"{151}.
Движимая мужеством отчаяния, людская масса - около двадцати дивизий,
сосредоточивших свою мощь на участке прорыва, по-видимому, смогла бы большей
частью спастись от уничтожения. Эти активные действия наверняка облегчили бы
положение частей Гота, и возможно, что в минуту крайней нужды в частях
окруженной группировки выявились бы скрываемые дотоле запасы горючего и
боеприпасов, которые могли бы весьма пригодиться. Конечно, рассчитывать на успех
без очень больших жертв ни в коем случае не приходилось, тем более что и
наступление деблокирующей группировки, осуществляемое недостаточными силами,
грозило захлебнуться. Армии наверняка пришлось бы бросить большую часть своего
тяжелого вооружения, технических и транспортных средств, а также раненых и
больных.
Если Паулюс не смог решиться на эту отчаянную попытку, то причиной тому было,
очевидно, не слепое повиновение Гитлеру. Отказ от последнего шанса на спасение
своей армии, который, как бы то ни было, таился в этом огромном риске,
объяснялся - в этом ему можно верить - пониманием огромной ответственности. И от
этой ответственности его никто не мог избавить. Полководец типа Блюхера,
Рейхенау или Роммеля, надо полагать, не стал бы в такой обстановке слишком долго
раздумывать и колебаться, а действовал бы по собственному усмотрению и без
оглядки.
Самопожертвование и гибель по приказу начальства
Заключительная фаза Сталинградской битвы, ознаменовавшаяся неописуемыми
страданиями и массовой гибелью обреченных солдат 6-й армии, всесторонне освещена
в соответствующих главах настоящей книги. В мемуарах Паулюс старается объяснить
свои тогдашние действия, характерной чертой которых было присущее командующему
армией железное упорство в осуществлении однажды принятого решения, родившегося
в муках тяжких раздумий. После того как в рождественские дни 1942 года исчезла
всякая перспектива на скорое высвобождение из неумолимо сжимавшихся тисков, он
видел свою главную задачу в том, чтобы любой ценой удерживать занимаемые
позиции. Такое решение было связано со смутной, но непрерывно подогреваемой в
высших штабах надеждой, что последует новая деблокировка и ее предпримут со всех
направлений при поддержке мощных танковых сил. Новогодняя радиограмма Гитлера
призывала 6-ю армию "непоколебимо верить", что "фюрер не оставит в беде
сражающихся на Волге героев". Та обнадеживающая информация о намерениях
верховного главнокомандования, которую привез с собой после встречи с Гитлером
генерал Хубе, как подчеркивает Паулюс, наряду с поступавшими приказами сыграла
решающую роль при отклонении русского предложения о капитуляции 8 января 1943
года. Как было тогда обещано, снабжение по воздуху будет реорганизовано на новой
расширенной основе и для осуществления операции по деблокировке подбросят
танковый корпус "СС". Во второй половине февраля должно было развернуться
контрнаступление, в результате которого, как тогда утверждали, удастся
"превратить Сталинград в великую победу". Предпосылкой этого должна была стать
стабилизация южного крыла Восточного фронта и отвод армий с Кавказа. Но
действительно ли генерал-полковник Паулюс, хорошо знавший катастрофически
ухудшавшееся состояние своих войск и обстановку на месте, еще верил тогда в
возможность своевременного избавления? Этот вопрос он обходит. Однако
несомненно, что Паулюс был убежден в необходимости, по стратегическим
соображениям, во что бы то ни стало продолжать борьбу и в интересах всей
кампании удерживать занимаемые позиции. И высшие штабы неизменно укрепляли в нем
эту уверенность. "Сообщения генерала Хубе, - пишет Паулюс, - как и аналогичные
высказывания командующего группой армий, обязывали меня любой ценой удерживать
фронт, если я не хотел взять на себя ответственность за развал южного крыла и
тем самым всего Восточного фронта не только перед верховным командованием, но и
перед всем немецким народом".
В связи с этим нельзя пройти мимо письменных указаний, в которых фельдмаршал
Манштейн в начале января 1943 года, отвечая на экстренные запросы Паулюса
относительно организации прорыва, пытается снять бремя ответственности с
подчиненного ему командующего армией. В этих указаниях, как их излагает Паулюс,
говорилось примерно следующее: "... Я понимаю и разделяю те опасения и тревоги,
которые внушает вам судьба 6-й армии. Однако вышестоящие инстанции более широко
информированы, лучше знают, что диктует обстановка, и несут ответственность за
свои решения. Ваша задача состоит в том, чтобы всемерно содействовать выполнению
полученных вами приказов. За то, к чему это приведет, вы не несете никакой
ответственности". И Паулюс добавляет: "То обстоятельство, что командующий
группой армий до самого конца солидаризировался с приказами главного
командования сухопутных сил, также влияло на мои поступки. Фельдмаршал Манштейн
пользовался репутацией особенно авторитетного в оперативных вопросах человека,
способного отстоять свое мнение перед Гитлером".
Когда в результате уничтожающего русского наступления "котел" был раздавлен и
зажатая со всех сторон 6-я армия, начиная с середины января, билась в неописуемо
мучительной агонии, Паулюс продолжал до самой последней минуты упорно
придерживаться внушаемого ему свыше взгляда, что 6-я армия, жертвуя собой,
призвана связать вражеские силы с тем, чтобы способствовать восстановлению или
даже, быть может, спасению остального фронта. Он был в этом убежден и после
того, как дважды повторенная им просьба разрешить капитуляцию, которую он и сам
теперь уже признавал необходимой, была неумолимо отвергнута высшим
командованием. Паулюс видел, какие адские мучения терпит его армия. В его
записях есть такие слова: "Сознание всех этих ни с чем не сравнимых мук моих
солдат и офицеров тяжелым грузом давило на мои решения. В конфликте между долгом
повиновения приказу, о котором мне то и дело напоминали, подчеркивая, что важен
каждый лишний час, и долгом человечности по отношению к моим солдатам я считал,
что должен отдать приоритет долгу повиновения".
В другом месте своих записок Паулюс, как бы подытоживая свои мысли, на которых
заметен отпечаток более поздних тяжелых раздумий, более обстоятельно излагает
свои взгляды на этот счет. Там он говорит об угнетавшем его неразрешимом
противоречии между сыпавшимися сверху категорическими приказами во что бы то ни
стало удерживать фронт и соображениями гуманности, требовавшими прекращения
сопротивления. Стратегическая обстановка в целом, как он считает, "повелевала
стоять насмерть и принести себя в жертву", чтобы избежать еще больших жертв на
других участках и крушения всего фронта. Тогдашняя ситуация, замечает Паулюс, не
могла оправдать самовольных действий на передовой линии фронта, ибо субъективно
осознанная безвыходность положения, сулившего гибель или плен, еще не давала
сознающему свою ответственность командующему права нарушать приказ. В тех
условиях ни армия, ни народ не поняли бы подобных действий, поскольку это по
своим последствиям было бы "революционным политическим актом против Гитлера". К
тому же, по мнению Паулюса, самовольная сдача позиций в Сталинграде дала бы
Гитлеру повод свалить всю вину за начавшее уже вырисовываться военное поражение
на генералов, тем самым, создав почву для новой легенды об "ударе кинжалом в
спину"{152*}. Политические намерения, как заявляет Паулюс, были чужды ему. "Я
был солдатом и считал тогда, что служу своему народу именно тем, что повинуюсь
приказу".
Субъективную честность и искренность выдвигаемых Паулюсом аргументов не следует
оспаривать. Однако подобные теоретические рассуждения, которые во многих
отношениях механически переносят повседневные правила поведения на
нераспознанные в самой своей сути и совершенно исключительные по своим
чудовищным последствиям условия, показывают, в какой ужасающей степени
командующий армией как типичный выразитель профессионально военного образа
мышления оказался не в состоянии правильно оценить сложившуюся ситуацию и
историческую значимость своих решений. И Паулюс спасовал не только в том
отношении, что в силу своей аполитичности не смог подняться над событиями. Во
второй половине января требовалось не столько совершить осознанную политическую
акцию, сколько принять справедливое с точки зрения человеческой нравственности
решение. Ибо охватившая армию агония, не прекращенная приказом командования,
разрушала все понятия о воинской этике уже потому, что сама она возникла в
нарушение законов нравственности. Что же касается опасности возникновения новой
легенды об "ударе кинжалом в спину", то ответ на этот вопрос мог быть найден и в
ином плане.
В начале второй недели января был отвергнут русский ультиматум. К этому времени
истерзанная голодом, эпидемиями и морозом армия, несмотря на сохранившиеся у нее
остатки боеспособности, находилась в таком состоянии, когда по прежним
представлениям могла бы, как это утверждает один из лучших знатоков
Сталинградской битвы, произойти "почетная капитуляция".
10 января, когда началось русское генеральное наступление, в дневнике боевых
действий вермахта появилась запись: "Суточная продовольственная норма 6-й армии
составляет ныне 75 граммов хлеба, 200 граммов конины, включая кости, 12 граммов
жиров, 11 граммов сахара и 1 сигарета. К 20 января будут забиты все
лошади"{153}. В этой обстановке командующий армией был обязан самым тщательным
образом продумать, ради чего и с какой целью с его санкции приносятся в жертву
десятки тысяч людей. На другой чаше весов он был обязан взвесить ценность
бросаемых на ветер человеческих жизней. От этой ответственности его не могли
избавить ни слабое знание общей обстановки на фронтах, ни приказ высшего
командования.
Дневник военных действий оперативного штаба вермахта с сухой лаконичностью
зафиксировал 23 января чреватые зловещими последствиями события: "На
поставленный вчера вечером генералом Цейцлером вопрос, можно ли теперь разрешить
6-й армии капитулировать, фюрер ответил отрицательно. Он заявил, что армия
должна сражаться до последнего человека, чтобы выиграть время. На
соответствующую радиограмму фюрера в адрес 6-й армии генерал-полковник Паулюс
ответил: "Ваши приказы будут выполнены, да здравствует Германия!"{154}
Почему командующий армией вообще счел нужным на заключительной стадии трагедии,
разыгравшейся по вине Гитлера, снова обращаться к верховной инстанции с
запросом, ответ на который, судя по предшествовавшему опыту, был заранее
предрешен. И зачем ему было лишний раз афишировать свою готовность повиноваться
приказу, остается по сей день неясным. Генерал Дерр со всей суровостью осудил
этот шаг. "Тот факт, - писал он, - что облеченный ответственностью за свои
войска командир, находясь в подобной ситуации, вместо того чтобы действовать по
своему усмотрению, обращается к находящемуся за 2 тысячи километров от фронта
верховному главнокомандующему за разрешением капитулировать, не соответствовал
немецким солдатским традициям. 24 января можно было настолько ясно представить
себе, какие ужасные формы и масштабы примет надвигающаяся катастрофа, что
генерал Паулюс при любой трактовке солдатского долга и традиций имел право и был
обязан оценить жизнь более чем 200 тысяч солдат выше, чем утратившее свой смысл
предписание инстанции... История никогда еще не признавала за каким-либо
полководцем права приносить в жертву жизни своих солдат после того, как они
лишились способности сражаться".
В последние дни Сталинградской трагедии действия командования армии
характеризовались внутренней противоречивостью. До самого горького конца
руководители армии настаивали на выполнении бесчеловечного приказа сражаться до
последней возможности, обрекая свою армию на верную гибель, однако в то же время
разрешали отчаянные попытки разрозненных групп прорваться из окружения.
Заставляя своих солдат в соответствии с приказом высшего командования стоять
насмерть, сами они предпочли уклониться от участия в этом последнем сражении.
Отправив в адрес Гитлера поздравительную телеграмму по случаю годовщины
установления нацистского режима, насквозь проникнутую ложным пафосом и
превозносившую отказ капитулировать как образец солдатской доблести, они
вступили в переговоры с русскими и вместе со штабной охраной сдались в плен, не
отдав приказа о капитуляции продолжавшим еще борьбу подразделениям в отсеченной
северной части "котла". Только что произведенный в фельдмаршалы Паулюс в
последние дни сражения уже не держал бразды командования в своих руках, сникшим
и надломленным человеком отправился он в плен. Он хотел, чтобы его считали
"частным лицом", и, не поддаваясь на уговоры высших советских генералов, упорно
отказывался использовать свое влияние для того, чтобы побудить к капитуляции
остатки своей армии{155}. Его поведение привело в бешенство Гитлера, ожидавшего,
что Паулюс покончит жизнь самоубийством. На оперативном совещании 1 февраля
Гитлер изливал на голову злосчастного командующего потоки безудержной брани,
называя его трусом и заявляя, что своей сдачей в плен он пустил насмарку героизм
своих солдат{156}. Никто из присутствовавших на совещании высших офицеров, среди
которых был и Цейцлер, не решился перечить взбешенному диктатору и произнести
хоть единое слово оправдания или сочувствия в адрес Паулюса. Гитлер явно хотел,
чтобы самоубийство командующего армией, которому он в награду за беспрекословное
повиновение присвоил высшее военное звание, помогло ему отвлечь внимание
общественности от подлинного виновника этого сокрушительного разгрома. Глубоко
разочарованы - разумеется, в совершенно ином плане - были и участники
Сопротивления, которые тщетно надеялись, что Паулюс, пока еще не поздно, станет
действовать вопреки безрассудным приказам или же во всеуслышание заявит гневный
протест против них. "В кружке Бека знали слабости его характера. Было бы важно,
если бы Паулюс решился хотя бы в последний момент перед гибелью армии
апеллировать к немецкому народу, страстно заклеймив безумство военного и
государственного руководства. Тем самым он разорвал бы густую завесу
пропагандистской лжи, призванную скрыть от народа правду о Сталинграде"{157}.
Издатель архива Паулюса Вальтер Герлиц в своих комментариях и исследованиях,
посвященных Сталинградской битве, не раз жаловался на то, что современные
немецкие историки "гораздо более склонны видеть в Сталинградской битве
несказанные бедствия, которыми сопровождалась гибель армии, чем тот факт, что в
этой безвыходной ситуации, среди горького разочарования и отчаяния, десятки
тысяч людей - генералов, офицеров и солдат - находили в себе мужество погибнуть
с честью"{158}. В действительности же то, что происходило в последнем акте этой
трагедии, не содержало в себе ничего возвышенного, а было лишь спекуляцией на
солдатских добродетелях и последним пагубным проявлением привитого солдатам
искаженного чувства долга перед приказом. В том, чтобы исследовать и вскрыть это
явление, я вижу больше пользы, чем в стремлении погрузиться в абстрактное
рассмотрение понятий о солдатской чести, которые были тогда поставлены на службу
сомнительным целям - ведь и всякая самоотверженность лишается своего внутреннего
содержания, когда человек уже не знает, ради чего он жертвует собой. Карл Ясперс
метко охарактеризовал подобную ситуацию в следующих словах: "Все превратилось в
бездушный механизм слепого повиновения и дисциплины, который сковывал в солдатах
всякую живую мысль, в сплошную бесчеловечность, облаченную в выхолощенные фразы...
Где имеет место не самопожертвование, а лишь повиновение приказу под страхом
смерти, там эти действия окружаются фальшивым ореолом героизма"{159}.
Трагедией 6-й армии навсегда останется то, что она была принесена в жертву
совершенно бессмысленно и без всякой пользы для хода военных операций{160}.
В этом ничего не меняет и то обстоятельство, что она на какое-то время сковывала
значительные силы противника, не давая использовать их на других фронтах. Что
это не имело тогда решающего значения для судьбы южного крыла Восточного фронта,
подтверждает в своих мемуарах Цейцлер, который расценивает утверждения о якобы
выполнявшейся 6-й армией исторической миссии как пропагандистский аргумент,
придуманный Гитлером в целях самооправдания{161}. Склонность чрезмерно
выпячивать стратегическое значение стойкого сопротивления 6-й армии мы замечаем
и у Герлица. Здесь было бы уместно привести слова генерала Дерра: "Если ныне в
п
...Закладка в соц.сетях
