Жанр: Мемуары
Катастрофа на волге
... приказу были в
конце концов преднамеренно использованы в преступных целях. Они проявлялись и на
другом уровне - в высших штабах, которые тогда, нередко перемешавшись между
собой, прозябали в подвалах и погребах лабиринтов сталинградских развалин и
бездеятельно ожидали близящегося конца, в то время как солдаты погибали на
поверхности. Зейдлиц не устрашился запечатлеть в своих записках потрясающую
картину растерянности, беспомощности, судорожных потуг и тупой апатии,
охвативших генералов и остававшихся еще при них штабных офицеров. Он
свидетельствует, что командование армии, несмотря на изданные им же самим
приказы сражаться до последней возможности, а, следовательно, и оборонять
командные пункты до последнего солдата, одобряло отчаянные попытки отдельных
офицеров и групп самостоятельно прорваться из окружения. К числу старших
офицеров, которые незадолго перед концом решились на такую авантюру и погибли
при попытке прорваться сквозь вражеские линии, принадлежали начальник
оперативного отдела штаба армии полковник Эльхлепп и начальник штаба LI корпуса
полковник Клаузиус, чье имя неразрывно связано с памятной запиской Зейдлица.
Зейдлиц, как и другие офицеры, считал ничем не оправданным и расценивал как
предательство по отношению к фронтовикам тот факт, что двое из корпусных
командиров под конец не разделили судьбу своих солдат. По приказу свыше их
вывезли на самолете из "котла". Один из них - генерал танковых войск Хубе - имел
задание реорганизовать снабжение армии по воздуху, которое к тому моменту уже
безнадежно провалилось, тогда как другой - генерал инженерной службы Енеке - без
видимой причины был эвакуирован после того, как получил легкое ранение. Между
прочим, Зейдлиц сообщает о малоизвестном факте: оказывается, даже начальник
штаба армии явно пытался в последний момент покинуть тонущий корабль, у штурвала
которого он стоял вместе с Паулюсом на протяжении долгих роковых месяцев битвы
на Волге. Какую же важную миссию в тылу мог, собственно, иметь Шмидт после того,
как из "котла" до него было уже послано несколько специальных курьеров? Генерал
Шмидт вместе со многими другими офицерами попал под дождь чинов и наград,
излившийся в этот завершающий период катастрофы на агонизировавшую армию.
Однако, будучи произведен в генерал-лейтенанты, он все-таки был вынужден
закончить свою военную карьеру в плену. Дело в том, что, когда 25 января Шмидт
получил приказ вылететь из "котла", с аэродрома "Сталинградский" уже поднялся
последний самолет. Зейдлиц воспринял это тогда как справедливое веление
судьбы{218}.
Изданный Зейдлицем приказ, предписывавший капитулировать перед советскими
войсками, повлек за собой тяжелые для генерала последствия. Командование армии,
обходным путем узнавшее об этом приказе сперва рассматривало вопрос об его
аресте, но, в конце концов, ограничилось его отстранением от командования.
Остатки дивизий Зейдлица, которые стали выполнять приказ командира своего
корпуса, были подчинены генералу Гейтцу, командиру VIII армейского корпуса,
который вместе с некоторыми подразделениями был занесен волной отступления в
южную часть "котла" и по старшинству лет мог, правда, и так претендовать на то,
чтобы возглавить командование этим участком обороны. Зейдлиц не без оснований
считал, что инициатором этих мер был непреклонный поборник бессмысленного
сопротивления генерал Шмидт{219}.
По этой причине Зейдлиц не слишком склонен принимать всерьез запоздалые
утверждения начальника штаба 6-й армии о том, что он 25 января рекомендовал
Паулюсу без предварительного согласования со ставкой Гитлера предоставить
потерявшим боеспособность соединениям право капитулировать{220}. Если Шмидт
тогда и впрямь уже не был согласен с намерением командующего продолжать
сопротивление и считал правильным действовать на свой страх и риск, то 25
января, когда Зейдлиц в последний раз просил Паулюса организованно прекратить
дальнейшую безнадежную борьбу, он, очевидно, должен был поддержать командира
корпуса как своего единомышленника. Однако ничего этого не произошло. Напротив,
имеются достоверные свидетельства, что Шмидт до самого конца упорно настаивал на
продолжении сопротивления. Когда начальник штаба XIV танкового корпуса полковник
Мюллер просил его повлиять на Паулюса, с тем чтобы добиться согласия на
незамедлительную капитуляцию, Шмидт цинично ответил, что у солдат остаются ведь
еще ножи и зубы, чтобы продолжать сопротивление{221}. Вальтер Герлиц в своем
исследовании о Сталинградской битве неоднократно отмечает и сверх всякой меры
афиширует проявленную Шмидтом инициативу, которой он, как кажется, склонен
приписывать важную роль даже в принятии решения о капитуляции. В то же время он
обходит полным молчанием усилия генерала фон Зейдлица в этом вопросе. Но ведь
именно благодаря Зейдлицу еще 20 января было созвано совещание генералов,
которое позволило сдвинуть все это дело с мертвой точки{222}.
В своих "Принципиальных замечаниях" Паулюс добросовестно упоминает о том, что
Зейдлиц дважды обращался к нему по вопросу о капитуляции. Однако о возникшем -
как-никак серьезном - расхождении мнений с начальником своего штаба, который
впервые не был согласен с ним в этом важном вопросе, он не может что-либо
сообщить{223}.
Нет никакого сомнения и в том, что именно генерал Шмидт подложил своему
командующему 29 января, то есть буквально накануне трагического конца, когда
армия давно уже находилась в состоянии полнейшего разброда, ту лживую телеграмму
в адрес "фюрера", в которой отказ капитулировать изображался как "геройство".
Когда Паулюсу в Нюрнбергском военном трибунале был задан вопрос об этой
верноподданнической телеграмме, он заявил: "Я сожалею, что тогда под влиянием
всей обстановки пропустил эту вещь и не задержал ее"{224}.
Происшедшее в последние дни января подчинение генерала фон Зейдлица лично и
остатка его штаба командованию VIII корпуса заставило генерала стать свидетелем
одного гротескного явления. "Твердокаменный" генерал Гейтц, преисполненный
непреклонной решимости защищать каждую пядь земли и сражаться до самой последней
возможности, счел нужным в обстановке охватившего армию разложения снова взять
подчиненные ему части в ежовые рукавицы. С этой целью он назначил на 29 января
инструктаж высшего командного состава своего корпуса, на который были вызваны
два оставшихся без войск корпусных командира, три командира дивизии, три
полковника и несколько других офицеров. Зейдлиц не мог себе представить, чего
еще можно потребовать от предельно измотанных, не имеющих боеприпасов и
страдающих от жестокой стужи солдат, которых давили вражеские танки. Он ожидал,
что трагизм положения породит деловой приказ, сочетающий в себе признание
проявленной самоотверженности с воодушевляющим призывом собрать все силы для
последнего боя. Однако произошло совсем иное. Главным содержанием нового приказа
был набор угроз и перечень караемых смертью действий: "Кто станет сдаваться
русским, будет расстрелян! Кто выкинет белый флаг, будет расстрелян! Кто
немедленно не сдаст сброшенную с самолета буханку хлеба или связку колбасы,
будет расстрелян!" И дальше следовали другие пункты приказа, кончавшиеся
стереотипной угрозой: "Будет расстрелян!" Такого рода инструктаж генералов и
старших офицеров, отмечает Зейдлиц, характеризуя этот эпизод, был похож на
разговор старого служаки-фельдфебеля с унтер-офицерами. "То была поистине
заупокойная сцена на фоне смерти, уносящей с собой обмороженных, изголодавшихся
и медленно околевавших людей"{225}.
С проявлением этого фанатизма Зейдлицу было суждено столкнуться двумя днями
позже, когда он посреди жалкой толпы пленных генералов, старших офицеров и
солдат начал тернистый путь в неизведанное будущее. "Нас заставили поодиночке, в
затылок друг другу взбираться по узкой лесенке, которая шла вверх по крутому
склону балки. В этот момент во исполнение приказа Гейтца нам в спину ударил
огонь наших же пулеметов. Эти пули настигли прибившегося к нам полковника
инженерной службы Шиллинга, а также офицера моего штаба ротмистра Бетге. Их
трупы скатились вниз прямо под ноги все еще стоявшим там русским"{226}.
Таково было последнее потрясение, испытанное генералом во время битвы на Волге.
Зейдлиц не забыл упомянуть, что несколько дней спустя к группе взятых в плен
генералов присоединился и считавшийся до этого погибшим генерал-полковник Гейтц,
который так безжалостно принес в жертву подчиненных ему солдат и своим безумным
приказом от 29 января создал у всех убеждение, что он и сам будет отбиваться до
последнего патрона и станет искать смерти в бою, обороняя свой командный пункт.
На лице Гейтца совершенно не было заметно следов страданий и лишений в
результате более чем двухмесячных боев в окружении. В отличие от других
генералов генерал-полковник Гейтц ушел в плен, захватив с собой поразительно
большое количество чемоданов.
Описанные в настоящей главе события и переживания, ошибки и заблуждения являются
характерными для всей картины Сталинградской битвы. Историк, поставивший себе
цель проанализировать события, должен воспользоваться всеми доступными
источниками, если он хочет доискаться истины во всей ее полноте. Конечно,
рассмотрение как раз последнего акта трагедии на Волге со всеми ее внешними
проявлениями и скрытыми обстоятельствами является не слишком привлекательным
занятием. То, что вскрывается при этом, сводится не только к всевозможным
проявлениям внутреннего разлада, но и предстает как конечное следствие порочной
солдатской и человеческой морали, к которому не могла не привести фатальная
логика развития. Эта горькая пилюля беспощадной объективности особенно
необходима ввиду наблюдающихся попыток и тенденций оправдать, умалить в своем
значении или обошли молчанием то, что произошло в Сталинграде.
Если в этом вопросе отправной фигурой изложения стал генерал фон Зейдлиц, то это
было сделано вовсе не с той целью, чтобы идеализировать его или тем более
приписать ему роль неудачливого героя. Как и другим, ему были присущи свои
недостатки и человеческие слабости. Исполняя свой печальный долг, он, как и
другие, в конце концов, был вынужден покориться судьбе и вопреки собственным
убеждениям вместе со своими подчиненными пойти по гибельному пути. Вместе со
своими коллегами-генералами по боям на Волге и он оказался запутанным в сетях
вины и злого рока. Поэтому он далек от того, чтобы отгораживаться от своих
сотоварищей по пережитым тяжким невзгодам. Зейдлиц не был бунтовщиком или
мятежником, намеревавшимся поднять у берегов Волги знамя политического
сопротивления Гитлеру. Но он был, пожалуй, самым видным представителем мыслящих
и провидящих людей в немецкой группировке на Волге. Он сумел раньше и отчетливее
других распознать военно-политическую подоплеку и демоническую сущность того,
что происходило вокруг. В то же время полководческий опыт и присущий ему
безошибочный солдатский инстинкт заставили его с самого начала Сталинградской
битвы встать в решительную оппозицию по отношению к командованию 6-й армии и
перед лицом ужасной катастрофы пытаться склонить его к самостоятельным
действиям.
Личной трагедией Зейдлица было то, что в стремлении отвратить зловещий рок,
нависший над четвертью миллиона немецких солдат, он был связан рамками своего
положения и мог прибегнуть лишь к критике, протестам и попыткам самостоятельных
активных действий в ограниченных масштабах. Зейдлицу не было суждено доказать
большими делами на том ключевом и ответственном посту, который он должен был
занять после завершения битвы, что он готов и полон решимости пойти на большой
риск во имя того, чтобы выполнить веление исторического момента. Как бы то ни
было, его чувства и помыслы, устремления и практические действия в той или иной
мере отражали осознанную реакцию многих участников битвы на Волге на те явления,
которые шаг за шагом выхолащивали традиционные представления о солдатской чести
и долге. В конечном итоге логика событий беспощадно разоблачила всю аморальность
дегенеративного военного и государственного руководства Гитлера. Поведение
генерала фон Зейдлица во время битвы на Волге должно напоминать о том, что
военный руководитель не может ограничивать себя чисто профессиональными рамками.
Высшим законом для него должно быть веление совести, а долг повиновения
существует лишь постольку, поскольку он имеет под собой нравственную основу.
Пусть об этом напомнят тяжелые душевные терзания, невыносимое бремя конфликта
между долгом и совестью, гнет которых наряду с жестокими физическими страданиями
ощущали во время Сталинградской битвы тысячи немецких солдат.
Заключение
ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ Сталинградской битвы минуло 20 лет{227*}. За прошедшее время
четко определились всемирно-исторические масштабы этого события. "Для Германии
битва под Сталинградом явилась самым тяжким поражением за всю ее историю, для
России же - ее величайшей победой. В сражении под Полтавой (1709 год) Россия
стала великой европейской державой; Сталинград положил начало ее превращению в
одну из двух могущественнейших мировых держав"{228}.
В сознании немецкого народа - и отнюдь не только того поколения, которое
пережило вторую мировую войну, - название города на Волге, где разыгралась
трагедия, надолго сохранит свое зловещее звучание. Этот город на Волге пылающим
заревом осветил военное, политическое и моральное крушение всего нацистского
режима. Преисполненная глубокого символизма трагическая эпопея обнажила
дьявольскую сущность антинравственной государственной и военной системы
гитлеризма. За этой системой, поддавшись ее воздействию, вплоть до самого
ужасного конца в самоубийственном ослеплении следовало большинство немцев.
Фельдмаршал Паулюс был одним из тех, кто помогал претворять в жизнь пагубные
приказы. К сожалению, лишь после катастрофы он понял, во имя чего отдали свои
жизни многие борцы Сопротивления и политически мыслящие представители
офицерства. По возвращении из плена Паулюс в одном из своих публичных
выступлений весьма верно отметил символическое значение трагедии на Волге. "В
событиях Сталинградской битвы и сопутствовавших ей явлениях отразились как в
капле воды все проблемы гитлеровских захватнических войн, все противоречия между
требованиями стратегической обстановки, с одной стороны, и теми политическими и
экономическими целями, которые ставило перед собой верховное руководство, - с
другой стороны. Мы видим самоотверженность немецких солдат и офицеров. Но их
самоотверженность была использована в преступных целях. Мы видим также предел
человеческих и материальных возможностей, видим потрясающие личные трагедии, -
короче говоря, мы стали свидетелями всех бедствий, которые претерпел немецкий
народ. В результате развязанной Гитлером войны обрушились бедствия на
подвергшийся нападению Германии советский народ"{229}.
Эти мысли заслуживают того, чтобы углубить и развить их, ибо они в самом деле
наглядно раскрывают характерные черты пережитой войны и того режима, неизбежным
порождением которого она была. Уже одна только авантюристическая попытка
одновременно прорваться и к Волге, и на Кавказ показала сумасбродность
захватнических планов. Стремление овладеть военно-промышленными центрами
показывает, как далек был от классических законов стратегии дилетантствующий
диктатор. Наступление на многие сотни километров в глубь вражеской территории
велось без учета элементарных географических и метеорологических условий, без
достаточных резервов и нормального снабжения войск, которых принудили выполнять
непосильные задачи. Как и вся война в целом, это была игра ва-банк, и высший
генералитет не положил ей конец. Наконец, стремление, во что бы то ни стало
овладеть Сталинградом, которое в значительной мере диктовалось нелепыми и
безответственными соображениями престижа, полностью разоблачило кощунственное
высокомерие и аморальность Гитлера и его мировоззрения. Все, что было передумано
и перечувствовано, сделано и упущено во время битвы в окружении, совершенные при
этом добрые и дурные поступки - все это представляло драматический сгусток той
общей судьбы, которая выпала на долю немецкого народа. То было символическое
воплощение пагубного пути, на который была совращена вся нация: захват чужих
земель и высокомерное пренебрежение к другим народам, самонадеянность и
фанатизм, роковое стремление приспособиться к происходящему и бесплодные
протесты, беспрекословное повиновение и бесчисленные душевные конфликты, лживые
обещания и наивная доверчивость, самоотверженное выполнение долга и
злоупотребление высокими побуждениями и преданностью, демагогическая пропаганда
и надругательство над человеческим достоинством, распространившееся повсюду
солдафонство и верноподданничество вместо сознания гражданской ответственности,
всеобщая вина и покорность злому року перед лицом событий, которые в конечном
итоге должны были с фатальной неизбежностью привести к катастрофе. В
сталинградской катастрофе как в фокусе отразились все наиболее характерные
свойства нацистского государственного и военного руководства. Эта катастрофа
является гигантским уроком военного провала, на котором история как бы решила
продемонстрировать все наихудшие последствия сосредоточения безграничной власти
в руках одного "фюрера", тоталитарных порядков и беспрекословного повиновения
безумным приказам
Удалось ли немецкому народу{230*} за прошедшие 20 лет идейно и политически
избавиться от чудовищного наследия во имя и в интересах своего оздоровления? ^
Можно ли действительно сказать, что дискуссия вокруг сталинградских событий и
порожденных ими проблем дала плодотворные результаты? И есть ли уверенность в
том, что полезные уроки прискорбного прошлого станут достоянием наших потомков?
На эти вопросы никто не может, не греша против совести, ответить утвердительно.
В восприятии истории нацизма и участия Германии во второй мировой войне, одним
из наиболее характерных эпизодов которого, как только что было отмечено, явилась
Сталинградская катастрофа, у немцев наблюдается своеобразное раздвоение
сознания. Оно проявляется во многих сторонах мышления и в оценке различных
событий и явлений, не в последнюю очередь как раз таких, как битва на Волге и
движение Сопротивления против Гитлера. В первый послевоенный период не было
недостатка в искреннем стремлении познать и осмыслить происшедшее, чтобы,
руководствуясь благими намерениями, разделаться с недавним прошлым и преодолеть
унаследованные заблуждения. Однако по мере того, как свиток лет все больше
отдалял от нас катастрофу на Волге, а материальное благосостояние в результате
высокой экономической конъюнктуры поднималось и наступило самоуспокаивающее
благоденствие, стремление осмыслить прошлое умирало, и процесс великого
обновления и очищения от прежних грехов так и не состоялся. Лихорадочная погоня
за внешними успехами и повышением жизненного уровня постепенно заглушила в
широких кругах немецкого населения пробужденное тотальной военной катастрофой
чувство политического и нравственного самосознания. Жажде наживы мешали
воспоминания о недобром прошлом. Так создавалась атмосфера обманчивой
неуязвимости, на почве которой произрастало сытое равнодушие и тупое
пренебрежение к моральным и духовным ценностям, обладание которыми при нынешних
общественных и жизненных условиях стало восприниматься как нечто само собой
разумеющееся, хотя на самом деле их нужно отстаивать в повседневной борьбе.
Как же в такой атмосфере могла сохраниться психологическая готовность избавиться
от тяжкого груза прошлых лет! Сытое довольство не желало, чтобы его тревожили
воспоминаниями о прошлом, оно стремилось отгородиться от них и вытеснить
неприятные ощущения ушедших лет. Так в литературе о Сталинграде возникла
неблаговидная тенденция под прикрытием кажущейся объективности реабилитировать,
приукрасить, затушевать, обойти молчанием события прошлого или же представить их
в искаженном виде. Достойно сожаления, что эти приспосабливающиеся к духу
времени тенденции в немалой степени способствуют тому, чтобы окончательно
выбросить за борт бесспорно горькие, но целебные плоды нашей национальной
катастрофы.
Попытки по-настоящему разобраться в прошлом, в частности вернуться к вопросу о
сталинградской катастрофе, осложняются и в связи с изменившимся в Федеративной
Республике Германии отношением к военным проблемам. В период, когда возрождение
немецкого солдатского духа вначале безудержно поносилось державамипобедительницами,
а затем начали раскапывать достоинства, похороненные под
обломками милитаризма, многие генералы, военные историки и публицисты всячески
стремились внести свою лепту в восстановление чести немецкого солдата путем
замалчивания всей правды, отказа обсуждать некоторые скользкие темы и даже
неуместного оправдания и прославления прошлого. Это медвежья услуга. Ганс
Ротфельс справедливо подчеркивал, что лишь "до конца откровенная полемика" может
способствовать очищению атмосферы и созданию таких условий, которые помешали бы
возникновению новых легенд. "Это далеко не самое приятное дело. Однако
стремление забыть неприятные вещи и вытеснить их из своего сознания еще никогда
не вело к духовному оздоровлению. Поэтому мы никак не можем уйти от деликатных
проблем и избежать прикосновения к едва зарубцевавшимся ранам"{231}.
Этот вывод особенно справедлив в отношении битвы на Волге. Мы должны найти в
себе силу и мужество тщательно исследовать мрачную и неприглядную главу истории,
повествующую о принижении и самоотчуждении нашего солдатского духа, взглянуть в
глаза всей правде и принять ее такой, как она есть. Мы должны выяснить, каким
образом нацизму удалось постепенно переломить спинной хребет немецких
вооруженных сил. Нужно обнажить и исторические корни роковых событий прошлого.
Откровенное обсуждение всех этих проблем, затрагивающих основы солдатской этики,
повысит способность распознавать истинное соотношение духовных и моральных
ценностей, поможет чувствовать допустимые границы повиновения и постоянно
помнить о высшем долге блюсти право, свободу, моральную чистоплотность и
человеческое достоинство. От участия в обсуждении этих проблем не должен
уклоняться ни один солдат или офицер. В этой связи можно было бы напомнить слова
Теодора Литта о целебной силе правды: "Пытаться не замечать ее равносильно
уничтожению источника духовного обновления. Насильно подавлять правду - это не
что иное, как превращать благословение в проклятье. Ибо то, о чем человек
старается не думать, не перестает существовать и, будучи лишенным возможности
проявляться открыто, становится укором, от которого нельзя избавиться, порождает
неизменное ощущение, что совесть твоя нечиста"{232}.
Сталинградской трагедии невозможно придать какой-то высший смысл с помощью
использованных в свое время фальшивых речей о героизме или нынешних попыток
окружить ее романтическим ореолом. Завещание павших может быть выполнено лишь в
том случае, если воспоминание об этой военной, моральной и политической
катастрофе станет для нас неиссякающим кладезем исторических уроков.
Предпосылкой этого является безоговорочная решимость до конца вскрыть всю
взаимосвязь тогдашних событий, не ограничиваясь лишь их военно-стратегическими
аспектами, и готовность пересмотреть унаследованный кодекс солдатской чести,
имея в виду те его представления и понятия, которые несовместимы с человеческим
достоинством и законом нравственности.
Замкнутый солдатский мирок со своими собственными представлениями о долге и
чести, на который не распространяются общечеловеческие моральные устои, является
чистейшим вздором. Постигшая немецкий народ трагедия под Сталинградом дает
наглядный урок того, к каким извращениям солдатского духа может привести засилье
аморальной и безответственной диктаторской власти и какое насилие над
человеческим существом неизбежно несет с собой тотальная война вообще.
Именно битва на Волге продемонстрировала, в какой роковой степени германский
вермахт был превращен в инструмент осуществления бредовых целей нацистского
режима. Было бы весьма полезно, если бы ныне эту истину во весь голос неустанно
провозглашали и те, кто, занимая в прошлом высокие военные посты, ответствен за
все это.
К сожалению, это имеет место лишь в очень редких случаях. В подавляющем
большинстве трудов и мемуаров бывших гитлеровских генералов преобладает
тенденция оправдать прошлое. Типичным образчиком таких попыток могут служить
воспоминания Манштейна, особенно глава о Сталинграде. Ознакомление с этой
неприглядной литературой оставляет ужасающее впечатление непоколебленной
самоуверенности, нежелания вникнуть в сущность происшедшего и признать свои
заблуждения. Английский военный публицист Лиддл Гарт однажды нарисовал яркий
образ немецкого офицера, который, наглухо замкнувшись в своей
узкопрофессиональной военной сфере, готов беспрекословно повиноваться любому
приказу, не задаваясь мучительным вопросом о политической ответственности. "Мне
он представляется, - пишет Лиддл Гарт, - современным Понтием Пилатом, смывающим
со своих рук всю ответственность за приказы, которые он должен выполнять"{233}.
Почти нигде в подобных мемуарах не говорится о своих собственных промахах или о
высшем велении совести. Почти никогда не делается попытка рассматривать ход
военных действий с точки зрения общих принципов ведения войны и не ставится
вопрос о политической подоплеке происходившего. На первом плане всегда стоят
лишь чисто военные события и результаты, а также явно продиктованное
соображениями личного престижа стремление оправдаться, смыть с себя позор
военного поражения и переложить всю вину на одного только могильщика Германии,
который вовремя улизнул от земного суда. Характерным в этой связи является
вызывающее недоумение заявление генерала Дерра: "Мне кажется, всю вину за
Сталинград несет лишь один человек, и этим человеком был безбожник Адольф
Гитлер"{234}.
В подобных утверждениях сознательно игнорируется существовани
...Закладка в соц.сетях
