Жанр: Мемуары
Катастрофа на волге
..."котла" и прекращение регулярного снабжения по
воздуху. Разорванной оказалась не только наша старая штабная группа, дававшая
нам моральную поддержку благодаря царившему в ней товарищескому духу. Прорыв
русских танков через Сталинград безнадежно искромсал и перетасовал части и
штабы, рассек все связи и ускорил процесс всеобщего разложения. Командование
армии перестало функционировать, взаимодействие не ладилось и значительные части
армейского механизма оказались парализованными.
24 января последний транспортный самолет, битком набитый ранеными, поднялся в
воздух со вспомогательного аэродрома в поселке Сталинградский, который после
потери в середине месяца аэродрома в Питомнике был поспешно оборудован в
результате самоотверженных усилий едва державшихся на ногах солдат тыловых
служб. В общей сложности наши летчики с начала битвы в "котле" вывезли по
воздуху около 40 тысяч раненых и специалистов. И здесь, в Сталинградском, - как
ранее у последних самолетов, вылетавших из Питомника, - на взлетной дорожке
разыгрывались душераздирающие панические сцены, когда русские были уже на
подходе и отчаявшиеся люди штурмом брали готовые к взлету машины, цепляясь за
шасси и фюзеляжи самолетов, питая безумную надежду вырваться из когтей смерти.
Снабжение по воздуху давно уже было парализовано. Прекратилось всякое
централизованное распределение доставляемых на самолетах продуктов и других
грузов. Поскольку о приеме новых самолетов нечего было и думать, в последнее
время над площадками, освещенными прожекторами, по ночам лишь сбрасывались
контейнеры с продовольствием. Однако рейсы транспортных самолетов были связаны с
величайшими трудностями, поскольку летчикам после 300-километрового
рискованнейшего полета над вражеской территорией приходилось мужественно
преодолевать густую завесу огня русских зениток и, кроме того, выбор целей
зависел от условий погоды и поведения противника. Самоотверженная помощь
неутомимых и отважных летчиков транспортной авиации, в общем, почти что была
бесполезной. К тому же сбрасываемые с самолетов контейнеры тут же захватывали
отдельные подразделения. В условиях усиливающегося разложения и приближающейся
катастрофы своя рубашка была ближе к телу.
Русские со всех сторон подступали к окраинам Сталинграда. Железное кольцо
уничтожения все туже стягивалось вокруг того места, где завершалась ужасная
трагедия обреченной на смерть армии. Сцена действия этой ужасной трагедии таила
в себе что-то жуткое и призрачное. То была гигантская груда развалин и обломков
- Сталинград, более чем на 20 километров растянувшийся вдоль высокого правого
берега Волги, мрачный, мертвый город, кровоточащий тысячью ран. На протяжении
полугода разрушение и смерть справляли здесь свои оргии, не оставив после себя
ничего, кроме разорванных каркасов домов, голых стен, вздымающихся к небу
заводских труб над обширными полями обломков, сгоревших заводов, бесформенных
кусков цемента, вывороченного асфальта, погнутых трамвайных рельсов,
взгромоздившихся на разбитые вагоны, вздыбленного металла, искромсанных остатков
деревьев в бывших скверах, на которых сохранились обломки советских скульптур,
следов пожаров и тления. А под этой жуткой каменной пустыней из скелетов домов
простиралось призрачное подземное царство глубоких подвалов, погребов, нор и
траншей. Туда зарылась жизнь, над которой нависла мрачная тень вездесущей
смерти. Это было место ужасных страданий и гибели многих десятков тысяч
несчастных, покинутых, беспомощных людей. Каждая яма, каждый погреб, каждый
подвал, каждое убежище были до отказа забиты.
И над всем сталинградским полем руин висел почти непрекращающийся артиллерийский
и минометный огонь, который, равно как и повторяющиеся все время воздушные
налеты, вызывал все новые жертвы среди сгрудившихся в центре города солдат
умирающей армии, которая в последнюю неделю января переживала здесь ад на земле.
Полчище раненых и больных быстро возрастало прямо-таки до чудовищных размеров.
Когда русские ворвались в район Гумрака и всеобщее паническое бегство к
Сталинграду достигло своего апогея, командование 6-й армии было вынуждено всетаки
отменить свой прежний приказ, разрешив, наконец, при отступлении оставлять
раненых - правда, без врачей и санитаров, что было страшной жестокостью по
отношению к ним. Но пункты сбора раненых, санчасти и лазареты в городе были и
без того битком забиты. Теперь они оказывались не в состоянии вместить всех
нуждающихся в помощи. Пожалуй, добрую половину оставшихся еще в живых, то есть
свыше 50 тысяч человек, составляли больные и раненые, и тысячи людей оставались
без ухода и помощи, так как не хватало перевязочного материала, медикаментов,
морфия, помещений. Напрасно бесчисленные умирающие молили дать им какое-нибудь
средство, которое утолило бы боль или вообще положило бы конец их страданиям
Врачи, санитары и похоронные команды не справлялись с порученным им делом.
Раненые и умирающие тысячами лежали повсюду, стонущие, хнычащие, замерзающие,
бредящие, молящиеся. Но большинство их покорно примирились с выпавшими на их
долю страданиями и впали в апатию. Они лежали вплотную друг к другу в подвалах
разрушенных зданий, у вокзала, вокруг площади Павших Борцов, в элеваторе, в
подвалах театра, бывшей городской комендатуры и в бесчисленных других подземных
убежищах и норах среди гигантской груды руин, которая называлась Сталинградом.
Изнуренные, они не могли больше сопротивляться даже легким заболеваниям, не
говоря уже о сыпном тифе, дизентерии, желтухе и других болезнях, которые косили
армию. Промерзлая, как камень, земля не принимала бесчисленные трупы. Мертвецов
попросту засыпали снегом или складывали штабелями где-либо по углам. Никто их
больше не регистрировал, и никто более не интересовался их личными номерными
жетонами{46*}. Ужасный конец постигал брошенных на произвол судьбы больных и
неподвижных раненых, находившихся в развалинах, которые обрушивались или
загорались под градом бомб и снарядов. Во время артиллерийского обстрела
загорелось многоэтажное здание комендатуры центрального района Сталинграда,
превращенное в лазарет, битком набитый больными и ранеными. После неописуемой
паники и отчаяния, охвативших находившихся там людей, сплошное море огня вскоре
поглотило это пристанище ужаса{46*}.
Ничего удивительного, что после почти 70 дней тяжелых боев, преисполненных
невероятных мук и лишений, физический и моральный упадок окруженных войск начал
повсюду выражаться в таких прискорбных явлениях, которые до этого были нам не
знакомы. В подземных убежищах тут и там среди больных и раненых прятались
здоровые и боеспособные солдаты. Участились случаи нетоварищеского поведения,
кражи продуктов, неповиновения командирам вплоть до открытого мятежа. По
лабиринтам подземных развалин слонялись солдаты из различных дивизий, отбившиеся
от своих частей или самовольно покинувшие их, мародеры и "заготовители", на
собственный страх и риск отправившиеся на добычу чего-либо съестного и
стремящиеся увильнуть от направления на передовую. Они прекрасно знали, что
сбрасываемые с самолетов контейнеры с продовольствием падают не только на
специально предназначенные для этого площадки. В развалинах домов и в темных
дворах, на протоптанных через обломки и щебень тропинках и в траншеях иногда
можно было найти и припрятать кое-что из съестного, потому что иной раз сверху
вместо мин со свистом падали связки колбасы, буханки хлеба в целлофановой
упаковке и пачки шоколада, которые попросту разбрасывали с самолетов.
Элементарный инстинкт самосохранения не оставлял места для размышлений о
справедливости и несправедливости. Так же как стиралась разница между фронтом и
тылом, начинало стираться и различие в чинах и должностях.
В последнее время в Сталинграде было введено чрезвычайное военно-полевое
законодательство, предусматривавшее самую тяжкую кару за любой проступок.
Мародеров предписывалось расстреливать в 24 часа. Были введены офицерские
патрули, и рыскавшие полевые жандармы с металлическими бляхами на груди имели
приказ принимать самые беспощадные меры. В результате этого не одна сотня
немецких солдат, не устоявших перед обрушившимися на них бедствиями, погибла под
немецкими же пулями.
И все же о деморализации войск в подлинном смысле этого слова нельзя было
говорить. Слишком велики были царившие повсюду страдания и связанная с этим
полнейшая апатия. По этой же причине нельзя было говорить и о самоотверженности
в бою и героическом сопротивлении. Конечно, кое-где совершались отдельные
подвиги и встречались проявления личной боевой инициативы и самопожертвования.
Но, в общем и целом, до самого горького конца повсюду царила тупая покорность
неотвратимой судьбе. То был скорее безмолвным героизм примирения со своей
участью, героизм страдания и терпения. При этом едва ли были случаи, когда ктолибо
погибал подлинно солдатской смертью, сознательно жертвуя собой ради других.
Правильнее было бы, пожалуй, говорить о последней самозащите отчаяния,
продиктованной инстинктом самосохранения, или же о медленном угасании давно уже
обессиленных, измотанных, замученных людей.
И с этой массой подкошенных голодом, измученных морозом людей, на которых уже
лежала печать смерти, продолжали бессмысленное сопротивление. Руководящие штабы
по-прежнему ставили боевые задачи, приказывали предпринимать контратаки, строго
запрещая частичную капитуляцию или другие самовольные действия, к которым
намеревались прибегнуть отдельные подразделения. Не забывали и о пополнении для
фронтовых частей. Эта печальная забота была возложена на так называемые "команды
по сбору героев", которые повсюду прочесывали подвалы, погреба и выдолбленные в
земле норы, с тем, чтобы вытащить оттуда всех еще боеспособных солдат. И люди,
которых извлекали из наполненных вонью и дымом подземных убежищ и нор, ничем не
отличались от тех изможденных, жалких фигур, которые маячили на сборных пунктах
для отбившихся от своих частей или среди сновавших повсюду солдат с неумытыми,
заросшими, впалыми щеками, не имевших сколько-нибудь пригодного зимнего
обмундирования, выбившихся из сил и зачастую ковылявших на полуобмороженных
ногах. Таково было это с горем пополам собранное пополнение, которое,
подкрепившись у полевых кухонь жидким супом и тощей кониной, направлялось на
передовую, чтобы продлить сопротивление до последнего патрона! Это были уже не
солдаты, а жалкие человеческие развалины, которых снова гнали навстречу
противнику для того, чтобы удержать "крепость Сталинград" и, без колебаний
пожертвовав ими, еще немного оттянуть окончательную катастрофу. Если отдельные
фронтовые офицеры из сострадания к измученным, потерявшим боеспособность людям и
воздерживались от выполнения некоторых приказов, то, в общем-то, не было видно
конца этой массовой бойни, ибо приказ командование армии сопротивляться до
последнего человека оставался в силе. Бесчеловечное и безжалостное
жертвоприношение продолжалось.
Мы слушаем панихиду по самим себе
В гигантской могиле Сталинграда все убежища, норы, погреба и сводчатые подвалы
были до предела забиты людьми. Вход в наш подвал закрывался опускающейся дверью,
которая защищала от холода. Вокруг вначале стояли еще кое-как сохранившиеся
дома. Это было северное предместье города - Спартаковка. Неподалеку, в
развалинах Тракторного завода, обосновался командир отрезанной от остальной
группировки северной части "мешка", генерал Штрекер. Вместе со своими
гренадерами он было решил сопротивляться до конца. Наша маленькая оторвавшаяся
от корпусного штаба группа оказалась без дела и потому подчинялась
непосредственно штабу Штрекера. Нам поручили обеспечить работу центрального
пункта по сбору отбившихся солдат в северной части "мешка". Заправлял этими
делами очень энергично наш корпусный адъютант, пожилой полковник, из
традиционного прусского офицерского рода. Его лихорадочная деятельность на этом
поприще была порождена не только чувством долга, но и потребностью чем-то
отвлечь себя от окружающей действительности.
Выполняя отдельные поручения, я побывал в различных пунктах боев. Я бродил среди
страшных развалин, вид которых приводил меня в ужас Картины, которые я наблюдал,
долго преследовали меня, не давая покоя под мрачными сводами подвала, где
железная печурка дарила нам благодатное тепло. Там проходила наша скудная
трапеза, и мы торжественно и медленно съедали по кусочку добытой конины и 50
граммов хлеба. Дух товарищества скрашивал нашу жизнь, помогая перенести
трудности, которые в одиночку едва ли можно было выдержать. Мы, офицеры
разгромленного штаба, в еще большей степени понимали страшную ситуацию, и это
усиливало в нас чувство безнадежности и одиночества.
В мои обязанности входил сбор всей возможной информации об обстановке. Поэтому я
поддерживал тесные контакты со штабом Швабской дивизии, которая ранее входила в
состав нашего корпуса, а теперь расположилась неподалеку от нас в лабиринте
подвалов. Там я бывал у своих старых знакомых из разведотдела. Им удалось во
время бегства спасти военный передатчик-приемник, и теперь он нам пригодился.
Утром 30 января, как обычно, в блиндаже разведотдела царило похоронное
настроение. Начальник отдела, уже давно впавший в пессимизм капитан, был мрачнее
обычного. Его рослый помощник, сильно ослабевший от голода и заметно
постаревший, как всегда, жевал хлебные зерна, которые он бережно хранил в
специальном пакетике. В подвале собрались офицеры штаба. Все мы пришли послушать
речь Геринга, на которую, правда, не возлагали никаких надежд, ибо надеяться
было уже не на что. Узнает ли сегодня Германия всю страшную правду о немецкой
катастрофе на Волге? Быть может, эта речь - хотя бы маленькое утешение, и мы
расскажем о ней нашим товарищам!
Эфир донес до нас бравурную музыку марша, которая была прелюдией в берлинском
министерстве авиации к торжественному заседанию по случаю десятилетней годовщины
"третьего рейха". Среди сталинградских развалин эта праздничная музыка резко
диссонировала нашему погребальному настроению. Вскоре послышался голос Геринга.
В своей длинной речи, которая то и дело заглушалась грохотом падающих вокруг нас
бомб и снарядов, от которых дрожали стены убежища, рейхсмаршал превозносил
"фюрера и его титаническую деятельность, силу нового, твердого, как гранит,
мировоззрения, которое, в частности, в упорных сражениях на Востоке позволило
достичь того, что казалось невозможным". Затем он говорил о противнике и о
гигантских масштабах сражений у волжской твердыни, где русские, невзирая на то
что их силы давно уже на исходе, предпринимают последние отчаянные усилия.
Правда, противнику еще удалось собрать последние резервы из подростков и
обессиленных стариков, влив их в состав передовых батальонов. Этих
изголодавшихся, дрожащих от холода людей держат в повиновении лишь с помощью
кнута и пистолета, и гонят их в бой комиссары при помощи пулеметов. "Этот
фанатический натиск диких большевистских орд", продолжал Геринг, сдерживается на
Волге в величайшей за всю немецкую историю героической борьбе, в которой как
один участвуют все - от солдата до генерала. Геринг сравнил беспримерный героизм
и доблесть солдат 6-й армии с немеркнущим подвигом Нибелунгов, которые в своем
охваченном огнем чертоге утоляли мучившую их жажду собственной кровью и стояли
насмерть. Даже через тысячу лет каждый немец будет со священным трепетом и
благоговением говорить об этой битве, памятуя о том, что именно так вопреки
всему ковалась немецкая победа. До предела взвинченным, дрожащим голосом оратор
напомнил о героическом примере последних готтов и, наконец, о знаменитом подвиге
спартанцев в Фермопильском ущелье, которые не дрогнули и не отступили, пока не
полегли все до одного. Точно так же обстоит дело и в Сталинграде. Подобно царю
Леониду и его соратникам, защищавшим греческий перевал, немецкие герои на Волге
полягут костьми ради Германии, как-то повелевают законы чести и ведения войны.
На протяжении этой напыщенной и насквозь лживой захлебывающейся в истерическом
экстазе речи реакция глубоко разочарованных и возмущенных офицеров становилась
все более враждебной. В их взглядах, жестах и словах явно прорывался закипавший
гнев. Те, кто, возможно, до самого последнего момента уповал на обещанное
спасение, теперь с растущим ужасом осознали, что на родине, где родные все еще
надеются увидеть их, 6-ю армию окончательно списали со счета. Все мы поняли, что
сейчас прослушали панихиду по самим себе.
Стало быть, от нас хотели, чтобы мы преподнесли в подарок к десятой годовщине
"третьего рейха" новый героический эпос. Несомненно, кое-кто попросту
намеревался нажить политический капитал на нашем катастрофическом военном
поражении, виновником которого было верховное командование, и в частности сам
Геринг со своими невыполнимыми легкомысленными и хвастливыми обещаниями
обеспечить наше снабжение по воздуху. Омерзительная попытка окурить фимиамом
мучительную гибель 6-й армии и создать ореол героизма вокруг того, что было
издевательством над всеми законами человечности, наполняла меня гневом и
отвращением. Во время этой речи мне представилась во всей своей наготе картина
всеобщего распада, хаоса и агонии многих десятков тысяч людей, испытывающих
неописуемые страдания. Если бы меня не окружала страшная действительность, все
это казалось бы мне кошмарным сном. Не были ли слова Геринга ударом ножа в
сердца наших родных и близких, которые теперь лишатся всякой надежды на наше
спасение? Итак, на родине нас уже официально похоронили!
Создание героической легенды вокруг нашей 6-й армии и ее мифическое прославление
имели своей целью скрыть страшную правду. То, что первоначально представлялось
героическим подвигом немецкого солдата на Волге, давно уже превратили в
безответственную массовую бойню, которая по приказу верховного руководства
продолжалась до горького конца. Патетическое славословие явно имело целью
отвлечь внимание от катастрофических последствий преступно-дилетантского ведения
войны и воспрепятствовать тому, чтобы возник вопрос о виновниках этого
преступления.
Списаны и похоронены! Таково было удручающее впечатление от кощунственной речи
Геринга на нас, корчившихся в муках сталинградского ада. Эта речь выглядела, как
последний циничный окрик и приказ до конца следовать примеру спартанских героев.
Когда я под разрывами мин возвращался к себе в подвал, мне снова припомнились
речи Гитлера, произнесенные им прошлой осенью, и мне стало ясно, по каким
причинам 6-й армии неизменно запрещали любую попытку прорыва и отступления, не
позволяли и думать о свободе действий и капитуляции. Сохранение политического и
военного престижа требовало нашей гибели! Отсюда вытекали бессмысленные приказы
сопротивляться до конца. Именно на этом настаивала главная ставка Гитлера, после
того как любая эффективная помощь для нас стала невозможной и исчезли
предпосылки для достойного продолжения борьбы 6-й армии, лишившейся всякого
снабжения. Пронзительный голос рейхсмаршала еще долго звучал в моих ушах. С
отвращением я мысленно возвращался к его призывам последовать примеру
спартанских героев в Фермопильском ущелье и к другим чудовищным сравнениям,
которыми изобиловала его речь. Я инстинктивно чувствовал, что героической рамкой
пытаются окантовать преступление, замаскировав его словами о национальной чести.
Приходилось ли когда-либо людям, обманутым в своей вере и преданности, в столь
ужасной степени чувствовать на собственной шкуре чудовищное несоответствие между
потоком напыщенных фраз и страшной действительностью, как это довелось
почувствовать нам? В те дни я испытывал страстное желание, чтобы на родину
вернулось как можно больше уцелевших участников битвы, которые могли бы
рассказать всю правду о Сталинграде и воспрепятствовать возникновению неуместных
солдатских или национальных легенд.
Особенно мучительным для меня было сознание того факта, что все командные
инстанции и штабы окруженной группировки, в сущности, имели лишь одну задачу -
обеспечить героическую позу во время массовой бойни и эффектное завершение
трагедии.
Бесславный конец
Первого февраля нам стало известно, что главнокомандующий 6-й армией Паулюс
вместе со своим штабом и двумя южными группировками немецких войск в "котле"
капитулировал и сдался в плен. В последний момент он получил звание генералфельдмаршала.
Это повышение в час окончательной катастрофы содержало в себе
нечто гротескное и явилось одновременно благодарностью свыше и прощанием. Однако
того примера героизма, которого ожидали от него в гитлеровской ставке,
злополучный фельдмаршал так и не дал.
Сообщения немецких газет и радио в унисон с речью Геринга позднее пытались
создать впечатление, будто фельдмаршал в тот момент, когда в его убежище
ворвались русские, собственноручно сжигал секретные документы, а генералы якобы
до последнего момента лежали у пулеметов и продолжали отстреливаться, но были
скручены навалившимися на них врагами. Соответствующие картинки старались
показать немецкому народу и иллюстрированные журналы, публиковавшие с этой целью
фальсифицированные фотографии. Однако в действительности дело обстояло иначе. Мы
подсчитали, что из южного и центрального участков "котла" в плен вместе со
своими штабами сдалось более 15 генералов. Вскоре московское радио сообщило
более точные цифры и назвало имена. О том, что многие из этих генералов и
старших офицеров направились в плен даже с тщательно упакованными большими
чемоданами, я узнал лишь позднее.
Переводчик фельдмаршала, прибалтийский зондер-фюрер в чине капитана, рассказывал
мне подробности о том, как протекала капитуляция армейского штаба. Капитуляция
состоялась после предварительного установления контакта с передовыми советскими
частями в подвале универмага на Красной Площади{47*}. Впавший в прострацию
главнокомандующий полностью уступил инициативу начальнику своего штаба. И
генерал Шмидт, который до последнего момента считался душой сопротивления,
теперь предпринял все, чтобы избежать продолжения боевых действий на собственном
командном пункте и без осложнений осуществить строго запрещавшуюся до этого
капитуляцию. Разговор был недолгим, и никто ничего не подписывал. Там просто
прекратили сопротивление и сдались победителю, не беспокоясь о дальнейшей судьбе
еще остававшихся боевых групп. Фельдмаршал под конец выразил пожелание, чтобы
русские рассматривали его как частное лицо{48*}. Тем самым он отрекся от
официальной роли, которую он до этого играл в военно-политических интересах
верховного военного руководства, и, будучи внутренне сломлен, отказался от
своего полководческого жезла. Он был увезен в закрытой автомашине, и ему не
пришлось больше видеть вопиющую к небу принесенную в жертву армию.
Уже за несколько дней до этого командование 6-й армии практически прекратило
руководить войсками. Один из последних дошедших до нас приказов гласил, что
необходимо бороться за каждую пядь земли и оборонять командные пункты. Теперь,
стало быть, там, на южном участке "котла", вопреки воле Гитлера и всем, ранее
изданным, приказам борьба была прекращена, тогда как на нашем участке
продолжалось бессмысленное кровопролитие.
Известие об этой капитуляции пробудило во мне прежние тайные опасения, сомнения
и страхи, которые за последние недели неотступно мучили меня. В глубине души я
все больше восставал против некоторых царивших в армии представлений о долге
повиновения, о чести и дисциплине, которые до самого последнего времени находили
свое проявление в действиях командования нашей армии. Чувство возмущения и
болезненное сознание того, что я своими личными действиями не могу ничем
изменить положение, стали для меня теперь почти невыносимыми. Был ли это всегонавсего
восставший инстинкт самосохранения моей эгоистической личности? Или то
была попросту измена солдатскому долгу с моей стороны, малодушие и трусость в
тот момент, когда дело приняло дьявольски серьезный оборот? И вот теперь во мне
снова ожили терзающие чувства и мысли, под влиянием которых я в начале войны
спрашивал себя: для чего и для кого ты должен принести эту жертву? Аналогичный
вопрос, в сущности, никогда не покидавший меня, вновь возник передо мной во весь
свой исполинский рост, во имя чего сражалась вся армия. Дрались ли мы здесь, в
Сталинграде, как и всюду, решая благородную, возвышенную, священную задачу,
добиваясь нравственно оправданной цели, ради достижения которой нужно было
проявить самоотверженность и пожертвовать собственной жизнью? Могли ли
солдатская честь и долг повиновения требовать от нас как нечто само собой
разумеющееся такого сверхчеловеческого упорства при отстаивании проигранного
дела, обрекая армию на невыразимые страдания и жестокую смерть? Действительно ли
эта безмерная жертва могла иметь решающее для исхода войны значение, и могла ли
она принести пользу Германии и нашему народу? Не представляла ли она собой
заведомо чересчур высокую цену за осуществление тех оперативных замыслов,
которые преследовало верховное руководство? Давно назревавшие во мне опасения
превратились в ужасающую уверенность; то, что происходило здесь, в Сталинграде,
было трагически бессмысленным жертвоприношением и трудно вообразимым
предательством по отношению к храбрым, самоотверженным солдатам. Те, кто нес
ответственность за эту катастрофу, самым постыдным образом злоупотребили нашим
доверием. Мы были обмануты, введены в заблуждение и обречены на бесславную
гибель. Солдаты умирали во всем разуверившиеся, чувствуя, что их предали. В моем
сердце росло мучительное сознание бесцельности и бессмысленности всего того, что
происходило вокруг. Передо мной раскрылась роковая бессмысленность вообще любой
войны. Отчетливее, чем когда бы то ни было, я представил себе бездну горя и
слез, выпавших также и на долю других народов и других стран Европы, которым
немецкий солдат и немецкое оружие принесли бесконечные несчастья. Не мы ли,
недавние победители, слишко
...Закладка в соц.сетях
