Жанр: Мемуары
Мата хари
...рнусь в
Париж, чтобы жить там.
О морали разных господ из немецкого посольства я никогда не говорила с Данвинем,
по той простой причине, что знала там только одного человека - фон Калле. И о
нем я сказала только, что нашла его усталым и в плохом состоянии здоровья.
Полковник постоянно занижает ценность информацию, предоставленной мною. Он
ошибается. Потому что когда 4 января я доставила ту же информацию капитану Ладу,
тот был очень удивлен и буквально сказал: "Я озадачен".
Что касается нашего последнего разговора на Аустерлицком вокзале, то я подробно
описала вам все, что тогда было сказано. Если мои показания отличаются от
показаний полковника, то мне очень жаль - но беседа проходила именно так, как я
описала.
По поводу оценки полковником Данвинем информации, которую я поставляла французам
и немцам, то я могу только еще раз напомнить о том, что я уже говорила. А о
последней фразе полковника я скажу только одно: во всем говорит ненависть и
ярость отвергнутого любовника. Я даже больше чем уверена, что полковник стоит за
письмом, которое русский военный атташе написал полковнику первого
императорского полка, где было предупреждение, что я, мол, опасная авантюристка,
с которой Маслову лучше бы не иметь дела. Он знал, что Маслов был моим
любовником.
После протокола показаний Данвиня, были зачитаны показания Вадима Маслова. В
основном, он показал под протоколом, что его афера с Мата Хари не имела
глубокого значения, и что он уже в марте собирался порвать с ней. Но она тогда
уже была в тюрьме. Капитан Бушардон спросил, может ли она что-то по этому поводу
сказать. Ответ был краток: - Мне нечего сказать.
ГЛАВА 22
Что касалось Бушардона, то для него судьба Мата Хари была определена уже после
допроса 30 мая. По его мнению, суд мог бы состояться уже на следующий день. Он
был абсолютно убежден в ее виновности. Все равно, что бы Мата Хари не приводила
в свою защиту, как много бы противоречий не было в показаниях Ладу и Данвиня,
как маловажны и беспочвенны были слова некоторых свидетелей - маникюрши, к
примеру, - все, что Мата Хари когда-либо сказала или сделала, являлось для него
доказательством ее шпионской работы. Бушардон не хотел и думать, что какие-то
деньги, полученные Мата Хари, на самом деле могли все-таки поступить от барона
ван дер Капеллена. Даже в случае с пятью тысячами франков, пришедших еще до
того, как она отправилась в свою роковую поездку в Голландию, он не мог принять
такого ее объяснения. Тридцать шесть лет спустя он все еще придерживался своего
убеждения. Он продолжал считать доказанным, что Мата Хари была два раза
направлена немцами во Францию со шпионским заданием, а не - по крайней мере, в
первый раз, - просто поехала забрать из Парижа свои вещи.
Следующие три допроса мало повлияли на убежденность Бушардона. 1 июня он задавал
вопросы. которые в несколько иной форме уже были обсуждены раньше. Фон Калле,
говорил он, 13 декабря послал в Берлин телеграмму и сообщил, что пришлет
подробную письменную информацию. Бушардону захотелось узнать, в чем заключалась
эта подробная информация, и он спросил об этом Мата Хари. Она мало чем могла ему
помочь. Вместо этого она снова клялась, что никогда не выполняла заданий
Крамера: - В момент, когда я выбросила три бутылочки с чернилами, я
почувствовала себя свободной от какого бы то ни было немецкого шпионажа, и
одновременно избавилась от всех контактов с немцами. Одновременно я сбросила с
себя номер Х-21, который они мне присвоили.
Ее спросили о некоем человеке в возрасте примерно двадцати пяти лет, который
заходил в отель в день ее ареста, и о директоре одного берлинского банка.
- Не знаю его, - сказала Мата Хари о первом. По поводу второго она сообщила, что
его имя Констан Баре. Он был французом и одним из ее любовников. Не так как
Крамер, сказала она. Тот никогда не приставал к ней с такими предложениями. В
начале 1915 года она познакомилась с Крамером через Вурфбайна. Перед ее
возвращением из Парижа она никогда не принимала консула в своем доме в Гааге,
потому что в то время в доме еще не было никаких удобств. У нее не было ни
постельного белья, ни серебра и даже не было чашки чая, не говоря уже о
возможности угостить гостя обедом.
Бушардон снова подчеркнул, что 20 тысяч франков - очень большие деньги. Это
намного больше, чем немцы обычно платят. Как доказательство он привел пример
одного французского офицера, который был готов работать на немцев. Он потребовал
20 тысяч франков. Немцы ему вежливо отказали.
По этому пункту Мата Хари сказала: - Прежде всего, меня занимали в тот момент
мои меха, конфискованные в Берлине. Я только хотела компенсировать свои потери.
Но я просто была обязана выложить фон Калле такую историю, согласно которой я
сделала вид, что приняла предложение французов и стала выполнять задание для
них. Кроме того, я должна была объяснить ему, почему я в Мадриде всегда
вращалась именно в определенном обществе, в том числе и в обществе вашего
военного атташе.
Затем дискуссия снова коснулась Виттеля. - Меня интересовали только мое здоровье
и капитан Маслов. С другими людьми я там, пожалуй, и словом не обменялась. Я не
лгала вам, когда говорила, что жила в замке в Турене. Это был замок "Шато де ла
Дорее" в Эвре, и было это в 1910-1911 годах. Мой тогдашний любовник Руссо
подписал договор аренды, но платила я сама.
Предпоследний допрос, 12 июня, тоже принес мало нового. Бушардон говорил об еще
одном письме, написанном ему Мата Хари со времени последнего допроса. В нем Мата
Хари жаловалась, что французы арестовали ее так, чтобы она не имела возможности
сначала договориться с Ладу в его главном бюро. Она требовала, чтобы в качестве
свидетеля заслушали ее старого друга, Анри де Маргери. Она "ужинала с ним
практически каждый вечер", когда в 1915 году была в Париже. Ему она
"рассказывала о предложении капитана Ладу", и он посоветовал принять его.
Когда Мата Хари в этот день привезли назад в ее камеру, она уже не могла ждать
ничего, кроме последней встречи с Бушардоном. Эта последняя встреча состоялась в
первый день лета, 21 июня 1917 года, в присутствии мэтра Клюне. Мата Хари
предприняла последнюю попытку убедить Бушардона, что капитан Ладу либо на самом
деле завербовал ее, либо дал ей все основания считать, что их беседа была чем-то
большим, нежели то, как он позднее ее представил.
- Если бы мои встречи с Ладу состоялись в частной комнате ресторана, то его
утверждения могли бы быть правильными. Но они происходили в его официальном
бюро, входящем в состав военного министерства. И позже он тоже посылал меня в
другое официальное бюро, к месье Монури, который должен был привести в порядок
мою визу. Кроме того, я прошу вас еще раз подумать над ситуацией, в которой я
оказалась: капитан Маслов просил меня выйти за него замуж. Я должна была жить с
ним вместе во Франции. Но так как он был русским, я вряд ли могла брать деньги
от кого-то, кроме союзников. Потому я с самыми лучшими намерениями обещала свою
помощь капитану Ладу. Я только просила его не спрашивать, каким образом я буду
действовать. Сегодня, на последнем допросе, я расскажу вам, что я имела в виду.
И вы, наконец, поймете, какая чудесная идея пришла мне в голову, и как капитану
Ладу не хватило бы ума, чтобы это понять.
Я была любовницей брата герцога Камберлендского, который, как вы знаете, женат
на дочери германского императора. И с самим герцогом меня тоже связывали
интимные отношения. Мне было известно, что свояк герцога, кронпринц, заставил
его поклясться ему на его свадьбе, что он никогда не станет требовать
возвращения себе трона Ганновера. Он придерживался этой клятвы. Но она
распространялась только на него - но не на его потомков. Он и кронпринц
ненавидят друг друга. И вот эту ненависть я хотела использовать в интересах
Франции - и конечно, в моих собственных интересах. Можете ли вы теперь оценить,
какие услуги я могла бы вам оказывать?!
Я освежила бы мои отношения с герцогом Камберлендским и использовала бы все мои
силы, чтобы оторвать его от Германии и переманить на сторону союзников. Было бы
вполне достаточно пообещать ему в случае победы союзников трон Ганновера.
До того, как я приехала во Францию, я никогда не думала о шпионаже... Только в
кабинете капитана Ладу и благодаря мыслям о моем предстоящем замужестве мне
пришла в голову эта великолепная идея. Я долго жила спонтанной жизнью. Мелочи
меня никогда не интересовали. Если я вижу досягаемые большие цели, я сразу иду к
ним.
Я могу с гордостью заявить: Во всех моих поездках во Францию у меня не было
никаких подозрительных контактов. Я никогда не писала писем, которые хоть в
самом приблизительном виде могли быть истолкованы, как имеющие отношение к
шпионажу. Я встречалась только с достойными людьми, я никогда не задавала
вопросов о войне, нет ни одного человека, который мог бы утверждать, что я
задавала вопросы такого рода. Моя совесть совершенно чиста. Я покинула вашу
страну с твердым намерением честно и порядочно сделать то, что пообещала.
Если бы я собиралась сделать что-то для немцев, то я оставалась бы здесь. Сам
факт, что я хотела вернуться назад в Голландию, подтверждает мое честное
намерение сделать именно то, что мною было обещано. Но чтобы осуществить это,
мне нужно было установить контакты с немцами. Только с этой целью я пошла на
встречу с фон Калле и преподнесла ему историю, взятую из газет сорокатрехдневной
или более давности. Каждый, кто обладает хоть каким-то умом, мог бы сделать то
же самое.
Чтобы одновременно доказать капитану Ладу, что я в состоянии сделать, я выведала
у фон Калле некоторые сведения, которые, несомненно, были интересны Франции. В
любом случае, так они рассматривались полковником Данвинем. Он их срочно передал
полковнику Губе, дав, правда, понять тому, что он самостоятельно узнал об этих
вещах.
Наконец, я принесла фон Калле только устаревшие сведения, тогда как вашей стране
я доставила информацию, которая была актуальной и абсолютно новой. По крайней
мере, она была новой, когда я передавала ее полковнику Данвиню. А сейчас
сложилась такая ситуация, что ему досталась вся слава, а я сижу в тюрьме.
Это была хорошая речь. Мата Хари, наконец, смогла объяснить, что она
планировала, когда ее приготовления были так резко и внезапно прерваны. Ее идея
использовать в своих целях герцога Камберлендского основывалась на одном
интересном моменте в немецкой истории, касающейся порядка наследования в
королевствах Ганновер и Брауншвейг. 1 ноября 1913 года трон Брауншвейга перешел
к зятю императора Вильгельма. (Он в мае того же года женился на дочери
императора принцессе Виктории-Луизе.) Эрнст-Август, герцог Камберлендский, при
восхождении на престол одновременно становился герцогом Брауншвейгским и
Люнебургским. Как член английской королевской семьи он обладал еще и титулом
принца Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии. Его дед, Георг V
Ганноверский, утратил свой трон в 1866 году в пользу Пруссии. 8 ноября 1917 года
вся семья утратила право на английский титул. Тогда все иностранные принцы
английской крови, государства которых воевали против Великобритании, лишились
титула пэров.
Как затем совершенно верно заявила Мата Хари, ее друг, герцог Камберлендский,
отказался от своих прав на наследование трона Ганновера. Из этого она сделала
вывод, что он мог быть заинтересован в возвращении себе этих прав.
Родившийся в 1887 году герцог, с которым Мата Хари связывали "интимные
отношения", был отцом нынешней королевы-матери Фридерики Греческой. Его братом,
по признанию Мата Хари, тоже ее любовником, был Георг Вильгельм. Он родился в
1880 году и умер в 1912 году. В 1907 году, следовательно, ему было двадцать семь
лет. Мата Хари был тридцать один год. Герцогу Камберлендскому было девятнадцать
лет. В то же время, помимо герцога и его брата, у Мата Хари был еще один
любовник, а именно господин Киперт.
И вновь Мата Хари ожидала камера в "Сен-Лазаре". Она все еще была полна надежд.
Несмотря на жаркие споры с Бушардоном, она все-таки чувствовала, что ни один из
его выводов не имел реальной ценности. За исключением фон Калле и Крамера, все
мужчины, которых она знала, были просто друзья или любовники - не больше. Никто
не мог всерьез подумать, что ее беседы с этими мужчинами затрагивали опасные
темы, что она при этом замышляла что-то с злое и тем более, что она шпионила для
Германии.
К этому времени она даже приблизительно не могла себе представить, что ни один
из мужчин, которых допрашивал Бушардон, не был в состоянии или хотя бы хотел
защитить ее. Некоторые, правда, заявляли, что их беседы с нею никогда не
касались военных тем, но никто не сказал, что не верит, что она могла быть
шпионкой. Никто. Ни Адольф-Пьер Мессими, военный министр, ни Жюль Камбон,
генеральный секретарь министерства иностранных дел, которых сам Бушардон считал
ее любовниками.
Мата Хари просто не могла понять глубину своей фатальной ошибки, заключавшейся в
том, что она на свой страх и риск начала создавать собственную систему шпионажа.
Потому ее оптимизм был непоколебим. Другие шпионы тоже действовали как двойные
агенты, но с ведома и с полного разрешения их начальства. Мата Хари - по меньшей
мере, в своей голове, тоже двинулась этим курсом, но она не проинформировала об
этом французов. И у нее не было ни малейших шансов объяснить все это капитану
Ладу.
Когда допросы завершились, Бушардон составил свой отчет. При его написании он
всегда имел в ввиду лишь один свой личный вывод - о виновности подозреваемой и
трансформировал отрицательные ответы в положительные показания. Капитан Ладу, к
примеру, настаивал, чтобы Мата Хари рассказала ему что-то о "Фройляйн Доктор".
Ее отрицательный ответ наткнулся на глухие уши. Она ведь просто должна была быть
знакома с фройляйн-шпионкой в Антверпене, потому что капитан Ладу так это себе
представлял. А капитан Ладу был вне подозрений и непогрешим - пока сам однажды
не оказался в тюрьме.
Капитан Бушардон умело смешивал реальное и вероятное. Он выделил некоторые
знания и способности Мата Хари, которые хотя и не делали ее шпионкой, но
казались очень подходящими для такой работы. "Она говорила на пяти языках", -
писал он впоследствии. "У нее были любовники во всех столицах Европы. Ее знали
все. Везде она находила тайных помощников. Мата Хари по праву может быть названа
международной женщиной".
В эти долгие и жаркие летние дни, когда Мата Хари ожидала назначения даты
судебного разбирательства, ей не оставалось ничего иного, кроме размышлений о
своем прошлом и о будущем. Прошлое напоминало ей о себе в виде нескольких писем,
поступивших к ней из Голландии. Пока продолжались допросы, у нее не было времени
заниматься этим. Теперь - пусть временно - у нее появилось свободное время. Но
письма доставили ей еще больше неприятностей.
В конце мая голландское консульство через директора тюрьмы переслало ей первое
письмо, оно было от фирмы "К. Х. Кюне и сыновья" в Гааге. Письмо касалось
неоплаченного ею счета за платья и меха.
Через две недели, 23 мая, адвокат Мата Хари в Гааге написал ей письмо по тому же
вопросу, в котором он пытался защитить интересы своей клиентки. К письму был
приложен счет фирмы "Кюне и сыновья". "Так как вам возможно известен адрес мадам
Зелле", адвокат Хейманс просил консула передать Мата Хари этот счет. В том
случае, если Мата Хари не сможет его оплатить, адвокат Хейманс выражал свою
очевидную тревогу по поводу ее имущества. Он писал: "Так как фирма "Кюне",
вероятно, собирается компенсировать причиненный ей ущерб за счет вашего
имущества, я был бы вам очень обязан, если бы вы дали мне свой ответ как можно
быстрее".
14 июня, за неделю до того, как ее в последний раз привели на допрос к
Бушардону, адвокат Хейманс послал в "Сен-Лазар" письмо. Как будто у Мата Хари не
хватало своих проблем, ей теперь предстояло хлопотать еще и о неоплаченных
счетах модного ателье в Гааге, которое, возможно, хотело бы продать ее мебель,
чтобы получить деньги за платья, купленные ею два года назад.
В твердой уверенности, что ее заключение не продлится долго, Мата Хари приложила
все усилия, чтобы защитить свои интересы и свое имущество в Голландии. Барон ван
дер Капеллен был, несомненно, настолько добр, чтобы помочь ей в этом деле,
которое, собственно, должно было быть наименьшей ее заботой. Конечно, эти люди в
Гааге не могли сделать ее бессонные ночи еще хуже, пугая ее тем, что у нее
больше не будет дома, куда она могла бы вернуться, когда все это однажды
закончится. Так что 22 июня, через день после завершения Бушардоном серии ее
допросов, она написала достаточно сердитое письмо в голландское посольство в
Париже. Она просила власти своей страны соответственным образом проинформировать
занимающиеся этим случаем стороны.
Только теперь правительство Нидерландов проявило некоторый интерес к делу своей
подданной.
30 июня господин Ханнема, генеральный секретарь министерства иностранных дел
послал в Париж телеграмму, где было сказано, что он "приветствовал бы, если бы
его постоянно держали в курсе событий", причем он добавил, что "различные
голландские газеты публикуют статьи об аресте вышеупомянутой дамы", которая,
впрочем, была арестована не пару дней назад, а сидела в тюрьме уже почти пять
месяцев.
Лишь спустя несколько недель состоялся первый обмен письмами между Парижем и
Гаагой. Утром 24 июля мэтр Клюне, отвечая на запрос из посольства, сообщал, что
он "приобщил к делу своей клиентки оба послания из посольства". Затем он писал,
что "она сегодня в час дня предстанет перед Третьим военным судом в министерстве
юстиции". Процесс будет длиться предположительно два дня. О дате и времени
начала процесса мэтр Клюне позже едва ли сообщил представителям голландского
правительства. Скорее всего, и само посольство не прилагало со своей стороны
никаких усилий, чтобы узнать об этом.
Процесс против Мата Хари начался, когда военные кризисы во Франции достигли
отчаянного апогея. Никогда после 1914 года, когда немцы стремительно наступали
на Париж, а французское правительство было вынуждено бежать из столицы в Бордо,
мораль французских войск не падала так низко. В 1916 году потери на полях
сражений были гигантскими. Вспыхнувшая в России революция, начавшаяся в марте
1917 года в Петрограде, нанесла по союзникам тяжелый удар. Хотя правительство
Александра Керенского еще какое-то время и продолжало войну на стороне Франции и
Англии, ситуация на Восточном фронте резко и быстро ухудшалась.
В апреле и мае 1917 года англичане прорвали линии обороны немцев под Аррасом. Но
эта храбрая операция не принесла заметного улучшения ситуации. Немцы остановили
продвижение противника. А когда немцам удалось отбить неудачное французское
наступление под командованием генерала Робера Нивелля на реке Эн и в Шампани, с
огромными потерями для атакующих, в мае-июне 1917 года во французских войсках
вспыхнул бунт. Он охватил в общей сложности шестнадцать корпусов. Пораженческая
и пацифистская пропаганда, проникавшая из бесчисленных антиправительственных
источников в тылу, подрывала мораль войск. Огромные потери 1916 года и
необычайно холодная зима 1917 года ослабили силу сопротивляемости до
безнадежности. Войска видели пример русских и ориентировались на них. С пением
"Интернационала" они маршировали с красными флагами. Из толпы наугад выхватывали
людей, объявляли их зачинщиками бунта, военно-полевые суды приговаривали их к
смерти - и тут же расстреливали на месте. Но все это не приносило никакого
успеха. Так что полный распад французской армии представлялся уже вопросом
нескольких недель.
Перед лицом этого опасного распада правительство решило досрочно сменить
генерала Нивелля на посту главнокомандующего на генерала Анри Филиппа Петэна.
Петэн беспощадно подавил бунт и смог, наконец, в некоторой степени нормализовать
хаос и восстановить порядок во взбунтовавшихся частях. Только чудо спасло тогда
Францию от той участи, которая постигла ее двадцать три года спустя. Не будь
этих жестокостей Петэна император Вильгельм, возможно, в 1917 году вступил бы на
Елисейские поля во главе победоносных немецких войск. Точно так же, как это
сделал в 1940 году Гитлер.
Отчаянное положение и серьезнейший кризис во Франции в начале лета 1917 года
позднее были описаны военным министром, а впоследствии президентом республики
Полем Пенлеве такими словами: "Пришел день, когда между Парижем и Суассоном
оставалось лишь два полка, на которые мы могли рассчитывать".
Общая ситуация еще больше ухудшилась из-за усиления активности немецких
подводных лодок, наносивших большой ущерб судоходству. Для поднятия морали было
срочно необходимо отвести внимание общественности от происходящего на фронте.
Немедленно понадобился козел отпущения. Одно из средств, которое было в тот
момент в распоряжении правительства, называлось усилением охоты на шпионов! На
их подлые действия можно было хоть частично списать вину за фатальные события.
За сравнительно короткое время было арестовано, осуждено и расстреляно несколько
шпионов.
Атмосфера недоверия была такой, что даже сам капитан Ладу в октябре 1917 года
угодил в тюрьму. Некий бессовестный Пьер Ленуар обвинил его в шпионаже.
На деньги, которые один из его агентов в Швейцарии получил от немцев, Ленуар
купил парижскую ежедневную газету "Ле Журналь", которую затем перепродал группе
таких же бессовестных и антиправительственно настроенных французов. Возможно,
утешением для Ладу стало, что через некоторое время Ленуар был казнен, когда
выяснилось, что он сам был шпионом. Но в октябре 1917 года арестовали именно
самого Ладу. Его, правда, вскоре временно выпустили из тюрьмы, но обязали
постоянно оставаться в распоряжении военных властей. 2 января 1919 года Ладу
арестовали еще раз. 8 мая он предстал перед судом, - перед тем же Третьим
военным судом, который уже задолго до того закончил смертным приговором дело
Мата Хари. Хотя Ладу был признан невиновным, само это дело хорошо показывает ту
обстановку психоза и взаимной подозрительности, охватившей Францию в такой
степени, что сам начальник разведки и контрразведки армии всерьез подозревался в
том, с чем по самой своей должности обязан был бороться. Чтобы лучше понять это,
представьте, что в наше время Дж. Эдгара Гувера арестовали бы по обвинению в
антиамериканской деятельности.
В этой общей ситуации за обвинительно направленным на Мата Хари указательным
пальцем последовали тяжелые обвинения.
Капитан Бушардон сам сфабриковал эпилог обвинения. Он описал свою жертву, как
женщину, "знание языков, незаурядный ум и врожденная или приобретенная
аморальность которой только способствовали тому, чтобы сделать ее подозреваемой.
Бессовестная и привыкшая пользоваться мужчинами, она тип той женщины, которая
создана для роли шпионки".
Утверждение, высказанное Мартой Ришар (Рише) в середине тридцатых годов,
характерно для общего мнения. Она объясняла, что сама "запросто могла закончить
свою жизнь так же как Мата Хари, вместо того, чтобы получить орден Почетного
легиона". Во время своей разведывательной работы в Мадриде она тоже на долгое
время оставалась без каких-либо инструкций от капитана Ладу и связи с ним.
Марта Ришар заявила это Полю Аллару, французскому писателю, предпринявшему
попытку раскрыть тайну Мата Хари. В 1933 году Аллар написал о результатах своего
расследования книгу "Тайны войны". Аллар общался со всеми людьми, хоть как-то
связанными с процессом, кого он только смог найти, и в результате получил
сведения, совершенно противоположные тем показаниям, которые прозвучали в 1917
году. Полковник Лакруа, в 1932 году председатель Военного суда, в компетенцию
которого входил надзор за досье Мата Хари, сознался Аллару, что прочел дело. По
словам Аллара, полковник не нашел "ни одной конкретной, прямой, абсолютной и
неопровержимой улики". Сам Бушардон, несколько поостывший с 1917 года, тоже уже
не смог однозначно положительно ответить (в устной форме) на вопрос о виновности
Мата Хари.
Поль Аллар выразил общее мнение такими словами. "Я прочел все, что было написано
о знаменитой танцовщице и шпионке - и в результате нисколько не продвинулся с
начала моих поисков. Я все еще не знаю, что совершила Мата Хари на самом деле!
Спросите среднего француза или пусть даже французского интеллектуала, в чем
состояло преступление Мата Хари, и вы убедитесь, что и он этого не знает. Он
просто убежден, что она была виновна. Но почему - этого он не знает".
В тревожном настроении, охватившем всю Францию в июле 1917 года, во Дворце
правосудия, где 24 июля собрался военный суд, чтобы судить Мата Хари, царила
совершенно особая атмосфера. Эхо недавнего бунта на передовой все еще отражалось
в стенах здания на острове Сите. С одной стороны судебного зала сидела Мата
Хари. Она пока была невиновной - пока ее не признают виновной. Но уже было точно
установлено, что она шпионка.
Напротив нее сидел суд присяжных. Он состоял из председателя и шести судей. Все
они были офицеры. Между судом и обвиняемой лежало обвинительное заключение - тот
самый отчет капитана Бушардона, по которому суду следовало принять решение.
Под давлением атмосферы всеобщего недоверия и подозрения и несмотря на то, что
суду были предоставлены исключительно косвенные улики, суд не нашел возможности
или мужества признать обвиняемую невиновной.
Подготовленное Бушардоном обвинение превращало самое невинное ее действие в
подозрительное. А каждое подозрение становилось виной. Процесс мог завершиться
только одним приговором: "Виновна!" Но, несмотря на это, среди присяжных были
расхождения во мнениях. В царящей тогда обстановке это было удивительно и даже
требовало мужества. На три из всего восьми пунктов обвинения один из членов жюри
ответил "нет". И один из этих пунктов - седьмой, был самым важным, именно он
однозначно предусматривал смертную казнь Мата Хари. Все остальные вопросы не
имели такого большого значения.
...Закладка в соц.сетях
