Жанр: Мемуары
Театр моей пмяти
...г театра - в невероятном количестве.
Ажиотаж превышал "таганковский" и приближался к "варьетевскому",
булгаковскому. Святой день для театра - первая встреча со зрителем. И всегда
премьерная дрожь передается зрителям, и всегда - праздник и обязан быть
успех. Правда, спустя время, когда еще раз первый зритель увидит уже
окрепшую премьеру, случаются недоумения: неужели мне такая чепуха могла
понравиться? Или наоборот: какой стал отличный спектакль, а был робким,
тусклым на премьере.
- А чего же вы тогда захваливали?
- Сам не пойму, какое-то безумие напало, все в восторге, и я в
восторге...
Я ехал в троллейбусе к Таганской площади. Ночью выспался отлично. Утром
вспомнил о генеральной и никаких чувств не испытал. Странными казались
пассажиры - словно персонажи из романа. Но это, правда, новость: подъехал к
театру, увидал тысячную толпу, но ни на полградуса не согрелся! Это даже
интересно, такого не бывало. Кажется, человек чем-то сильно болел, а ночью
пережил кризис, сразу пульс встал на место, а в глазах вместо смятения и
тревоги - прохладная задумчивость. Прошел служебный вход. За кулисами -
суета и нервозно-радостный гул.
Оделся. Уже стал привыкать к новости: раз организм предпочитает быть не
психованным, а задумчивым - ему виднее. А мне почему-то льстит такая
незнакомая индифферентность... Надел бархатный черный нагрудник со
сверкающей брошью, застегнул длинный сюртук, глянул в зеркало, не захотел
себя рассматривать. Видимо, понял, что разглядывание знакомого лица помешает
кому-то незнакомому. Заметил, когда проходил мимо коллег за сценой: никто не
окликнул, поглядывали несколько осторожно. Может быть, и показалось, но так
было надо. На сцене подошел к занавесу, погладил его мохнатую вязь и стал
сквозь его щели наблюдать публику. Никогда в жизни со мной не было такого и,
очевидно, не будет. Я видел полный зал. Я обязан был трепетать перед первым
экзаменом, перед такой выдающейся "комиссией". Как минимум пятьдесят человек
- не просто талантливые, а даже исторические личности. Лучшие из лучших. Ну
и что? А у меня в мозгу словно открылся шлюз, и оттуда хлынул холодный,
сильный поток:
- Что они радуются? Кем они себе кажутся? Кто они на самом деле? Ни один
из этой глупейшей толпы не споткнется о простейшую мысль... пройдет меньше
минуты - и никого из них не останется на свете, как ушли другие, кто тоже,
как эти, радовались своей глупейшей радостью, как будто у них в резерве -
больше, гораздо больше, чем одна минута...
В первой сцене мне было неожиданно приятно допрашивать обоих болванов на
Патриарших прудах. Я уже владел каким-то особым рычагом внутри моего
механизма: включал и выключал свой интерес к партнерам. Ну, особого-то
интереса не было, но надо было вести эту церемонию объезда Москвы со
слугами-шутами. Какое-то прозрение произошло после бала, когда, сидя на том
же гробе, рядом с Маргаритой, пытался узнать ее просьбу, ради чего она и
прошла мерзкий парад поцелуйщиков...
В конце этого "экзамена" появляется запрошенный королевой Мастер, с
ним-то разговор и зашел в тупик. Не на репетициях, не при чтении книги -
именно здесь, в страшно разреженном, высокогорном воздухе генеральной
репетиции, я (или мой герой) догадался: никто и ничто для Воланда загадки не
представляет, кроме этого человека. Неуловимость предмета его мечты.
Никому-не-принадлежность. И даже - Маргарите. Ему дают всё, в том числе
главное дело жизни - роман, из огня восставший, на секунду его удививший; а
он - ноль внимания, как будто он один понимает мини-минутность всей суеты,
как будто он - заодно с... Невероятно, но чувственная логика романа на сцене
как будто подводила меня, исполнителя роли сатаны, к непотребному,
унижающему выводу: не Мастер об него, а он споткнулся об этого,
никому-не-принадлежащего...
Кажется, спектакль захватил зрителей. Не всех, не всех, разумеется. Но на
лучших представлениях случалось нечто, что на Западе называют "химией".
Замечательно, что многие, многие люди признавались в важной особенности
впечатлений: спектакль не мешает любить роман, а роман не мешает спектаклю
быть любимым. Кстати, первым одобрил мою игру композитор Эдисон Денисов.
Из дневника 1977 года.
Событий куча. Главнейшее событие: "Мастер и Маргарита". После тоски и
сутолоки, редких исподвольных намеков, что у меня что-то выходит (что
спектакль выходит, сомнений не было), после томительной игры в "двух
Воландов" (хотя это только закаляло нервную сталь у меня), после трех с
половиной месяцев волнений и одиночества в роли - У-Р-Р-Р-А!
Прогоны... 9 марта (Любимов ободрил перед началом в 18 час.: играй, мол,
спокойно, сегодня день похорон Сталина, это Булгакову хорошо...). Сжав зубы
и остановив сердечное колотье - впервые прошел насквозь роль, а в зале
комиссия по наследству, т. е. К.Симонов, Ермолинский, Каверин, М. и
А.Чудаковы, В.Розов, В.Виленкин, а также Верейские, Ильина, П.Л.Капица и его
оба сына, В.Я.Лакшин, и многия, многия... Победа. Чао. Карякин, мой антитез
и супротивник досель, - лобызал и возгласил, что я достиг "того"... покой и
века... Далее - 12-го - прогон, тыщи людей, и снова - здорово. Ю.П. ликует.
Спектакль зацентрирован на Воланде, если не держать, все расползется.
Ю.П. за семь-восемь лет дарит впервые ласкою - теплом. Вокруг наворот
похвал в мой адрес - обуяла скромность, ничего не опишу. Чистая радость -
"Мастер" вышел! Еще гнали 17-го, утром 18-го, затем 21-го вместо "Гамлета"
(Высоцкий запимши). 18-го была сдача, и впервые за тринадцать лет -
управление, без претензий и экивоков, - просто сердечно поздравило с
победой. То-то мудрость, то-то истина... кто-то сверху что-то взял на себя -
или выше. Много слов - теплых звонков: Биргер, Гердт, Каневский,
Юрский-Тенякова, Хуциев, Хрущева, Эмиль Радов, Ильина, Ицыкович, Бадалян,
Кандель, Бураковский, Делюсин, Митта, Валуцкий, Демидова... Славкин,
Розовский, Игорь Шкляревский и др. Золотухин. Ава Вулис (Абрам-Август
Зиновьевич), булгаколог, булгаковед - дважды был, звонил, заезжал, я его
"Часом пиком" угощал, он дарил книжки, он молодец, а его сказ про начало
печати "Мастера" - отлично! Рита Райт и Маргарита - дочь - мои верные, дарят
за Воланда перевод "Паркинсона". Дополучил за Воланда от Эскина, Гафта,
Давыдовых и т. д. Ночь - в ресторане ВТО. Стол с Мишей и Региной Козаковыми
(тоже первые поддержанцы Воланда), старуха Зуева.
1 апреля. Пер. день без репете. День Смеха.
3 апреля. Вечером - "Мастер и Маргарита". Без Ю.П. все же не тае. Рабы.
Хамская профессия. Играю нешибко. В зале Копелев, Бугаев (МГК).
5 апреля. Высоцкий на "10 днях" сорвал Керенского, пьян был зело и вторую
часть образа "доиграл" Золотухин... Умер Завадский Юрий Александрович. Такие
дела. Звонят люди. Просятся на "Мастера". Бессилен.
Еще о подробностях. На генеральной, а потом навсегда, я влюбился в слово
ВЫХОД. Как уже говорилось, Воланд - наблюдатель. На сцене это выражается в
том, что можно или разглядывать зрителей, или глядеть над их головами - в
далекую даль. Со зрителями, начиная с генеральной, мне в этой роли оказалось
просто, ибо все они и каждый из них, сами того не желая, прекрасно
иллюстрировали мой внутренний монолог. Представьте себе, ваш друг-психиатр
вводит вас в незнакомое общество и шепотом предупреждает: "Улыбайся, это мои
небуйные пациенты, они сегодня празднуют избрание в Гос. думу". И хотя через
тридцать минут психиатр признается, что разыгрывал вас, всё это время все и
каждый будут иллюстрировать для вас тезис о психах. Что бы и как бы эти
действительные члены Думы не выделывали! Так что наблюдать за зрителями -
дело для Воланда (актера) приятное. Но в моей роли много мест, где я гляжу
перед собой, не замечая зрителей. И тут я оценил важность и прелесть той
светящейся дощечки, которая висит над входной дверью в конце зала. Обычно в
этом дальнем проходе стоят люди, а если Любимов в зале, то он - всегда там.
Но я равнодушен к человеческому присутствию, мне очень интересно
разглядывать эту зеленую дощечку со словом "ВЫХОД". Почему же я раньше не
замечал этого магического слова? Очевидно, до ремонта там было: "Запасной
выход". А это уже совсем неинтересно. Алла Демидова уверяла меня, что эта
надпись имеет особое энергетическое излучение, и этот "ВЫХОД" ей тоже
помогал.
Важный реликт театра советской эпохи - намеки в подтекстах. Надеюсь, что
эта радость больше не вернется. Все, что было запрещено, но обсуждалось на
кухнях, могло быть услышано в подтекстах. У нас на Таганке, среди бумаг
Управления культуры, диктующих сокращения и изменения в спектаклях, было
однажды резко выражено указание... "убрать антисоветский подтекст из стихов
Маяковского". Речь шла о том, что стихотворение "Юбилейное" было разыграно
как пьеса. Четверо из пятерых Маяковских вели со своего памятника ночной
диалог с Пушкиным-Высоцким. И вместо ровного течения беседы одно место
игралось так:
Я: Хорошо у нас в Стране Советов...
В ы с о ц к и й (нервно перебивая): Можно жить?!
Я (уклончиво): Работать можно... дружно...
И так далее. Публика, само собой, почти рыдала от хохота.
В "Мастере и Маргарите" подтексты шли густо - и общечеловеческие, и
узкоместные.
В о л а н д (разглядывая ярко освещенных зрителей): Неужели среди
москвичей есть мошенники?
О т А в т о р а (артист Семенов, комментируя гримасу Сокова): "Кривая
улыбка буфетчика отмела сомнения - да, среди москвичей есть мошенники".
(Интонация и гримаса вызывают реакцию особого злорадства публики к
привилегированным мошенникам)...
- А дьявола тоже нет? - спрашиваю я у Ивана.
- Нету никакого дьявола!.. Перестаньте вы психовать!
- Ну, уж это положительно интересно! Так, стало быть, так-таки и нету?
(Тут я, притворяясь разгневанным, подымался во весь рост и обращался дальше
к залу.) Что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!
Последнее восклицание производило взрывной эффект с 1977 по 1992 год -
пока магазины были пусты и народ не мог ничего купить, а мог только
"доставать"...
Изменилась реакция и на знаменитую сцену любимовского спектакля, когда
Воланд читает лист сожженной рукописи Мастера. Сцена сделана очень красиво.
После слов "Рукописи не горят" звучат первые такты марша из "Ромео и
Джульетты" Сергея Прокофьева, и под эту музыку, широким жестом, я отделял
лист за листом и швырял их вверх. Листы взлетали. Музыка ликовала. Занавес
"дышал" под руками восхищенной свиты и под крики Маргариты: "Вот она,
рукопись! Вот она!.."
Картина вызывала бурные реакции в течение многих лет. В 1989 году,
восстанавливая спектакль, Ю.П. сократил его - и справедливо - минут на сорок
и из трех актов оставил два. Раньше после сцены "Рукописи не горят"
следовали антракт и третье действие. Теперь, когда сразу за этим мы
продолжали разговор Воланда с Мастером и Маргаритой, реакции убавились.
Впрочем, и время изменило многие реакции.
К сожалению, время не избавило зрителей от страхов и опасности. Так что,
не знаю, как у других актеров, но у меня сквозь все времена и правления,
кроме сатирического, сохранился главный подтекст. Подтекст благодарности
Богу - за счастье обоих чудес: и выхода книги, и выпуска спектакля.
Выхода книги - на сто лет раньше самого уверенного прогноза одного из
первых читателей романа: "Конечно, о печатании не может быть и речи.
Идеология романа - жуткая, и ее не скроешь... В этом отношении, чем меньше
будут знать о романе, тем лучше. Гениальное мастерство всегда останется
гениальным мастерством, но сейчас роман неприемлем. Должно пройти 50-100
лет..."
Так написал Павел Попов, друг и биограф М.А.Булгакова, в письме к Елене
Сергеевне.
ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ
В апреле 2000 года, по приглашению славянского отделения Гарвардского
университета в Бостоне, я сделал большой доклад о романе и спектакле "Мастер
и Маргарита". На эту же тему были мои выступления в двух других американских
вузах, в том числе в Маунт Холиок Колледже, где работал Иосиф Бродский...
После доклада о "Мастере" и Воланде студенты и преподаватели славянского
отделения задавали вопросы. О школе Станиславского на территории
Гарвардского университета. О диктате режиссера в театре и менталитете
Любимова как диктатора. О Владимире Высоцком - играл ли он в "Мастере". И
какие были рецензии на спектакль "Таганки"...
На три последних вопроса отвечу на этих страницах.
Юрий Петрович как создатель своей школы театра - лицо уже историческое.
Его шедевры и неудачи описаны в книгах на многих языках. Его диктат,
по-моему, есть часть метода, в котором главным достоинством спектакля
является синтез искусств. Его восторг перед "Вестсайдской историей"
Л.Бернстайна стал стартом режиссерской жизни в начале 60-х годов. Чтобы
организовать драматический спектакль в жестких рамках мюзикла или балета,
необходима твердая рука режиссера. Диктаторы-режиссеры, по распространенному
домыслу, - это Мейерхольд или Любимов. На самом деле суровой
требовательностью к исполнению рисунка роли обладали и обладают почти все
настоящие режиссеры. Я был свидетелем того, как Анатолий Эфрос в лучших
своих работах, Петр Фоменко или Анатолий Васильев - знаменитые и разные
режиссеры - вели себя на репетициях не менее строго, чем "легендарный
диктатор" Ю.Любимов. Вообще говоря, театр в Божьем мире - это единственное
место, где абсолютная монархия является благом и объективной необходимостью.
О Высоцком в спектакле по Булгакову. По первому приказу Любимова,
Владимир должен был играть Ивана Бездомного. И те две или три репетиции,
которые он провел, показали идеальный выбор режиссера. Я уверен: сыграй
Высоцкий Бездомного, это стало бы серьезной удачей спектакля. Трудность
образа в чем? В начале он - невежественный советский "выдвиженец" (на
Патриарших). В больнице, в дуэтах с Мастером, он становится Иванушкой -
наивным, остро чувствующим и талантливым собеседником писателя. И наконец,
он - профессор И.Н.Понырев, ученик Мастера, и он дописывает роман... Надо
знать героев песен Высоцкого и диапазон его актерских возможностей, чтобы
сказать с уверенностью: это был бы прекрасный герой Булгакова. К сожалению,
Высоцкий не вошел в спектакль. Правда, случился один забавный казус. Когда,
после премьеры "Мастера", был подписан контракт на гастроли в Париже, Лионе
и Марселе, Володя попросил Любимова о репетициях... в роли Воланда. Из
соображений товарищества, попросил скрыть это от меня. Забавно было
следующее. Любимов отговаривал актера, но отказать Высоцкому не сумел,
попросил: покажи, мол, первую сцену. Володя, по секрету от меня,
отрепетировал с Бездомным и Берлиозом, вышел как-то после конца репетиций на
сцену, и тут я стал свидетелем казуса. Репетируя без режиссуры, Высоцкий сам
себя уверил в том, что главное в сцене - напугать зрителей и партнеров
"дьявольщиной". В самом начале разговора на Патриарших прудах он крикнул со
сцены в будку осветителей: "Гаси свет!" И страшным голосом проговорил об
Иммануиле Канте, затем чиркнул зажигалкой и в темноте открыл рот, оттуда
брызнуло пламя. Любимов прервал показ, сказал "спасибо" за цирковой трюк, и
они удалились в кабинет. Через пару дней Высоцкий, по правилам дружбы,
подошел за кулисами ко мне и признался, что хотел "подсидеть" меня в роли
Воланда. Мы обменялись шутливыми репликами, и конфликт был исчерпан.
Из дневника 1977 года.
6 апреля. ДЕНЬ ПРЕМЬЕРЫ "МАСТЕРА". В театре ловил билеты для Лили
Юрьевны. Взял во 2-й ряд. Оля Окуджава - ура, книжка Булата (сам в Венгрии),
слова любви и дружбы, я таю и везу Олю на Калининский. Затем Л.Ю. завез
билеты, получил жвачки и шоколад. Театр. Толпа, милиция, рупора: "Освободите
по возможности проезжую часть..." Шум-говор-трепет - премьера Булгакова в
"Таганке". Гости Любимова. Можаев с хвостами, Карякин со свитой, Еремин,
милейший Соколов Алексей с Галей (на премьеру и назад в Питер), Шахназаров,
Черняев и др. цековские таганцы. В зале Лиля Брик, Наталья Ильина, Артур
Эйзен, Кнебель, Павел Марков, Штейн, Салынский, Делюсин, Юнгвальд-Хилькевич,
Пьянов, Дементьев... Перед началом студентки мне подарили рукоделие -
коробку с голубым вязаным псом на бутылке коньяка, очень спасибо.
"Мастер" шел приемисто, Любимов чухался с фонариком. Я гневался на него и
на зал, в котором мне, по произволу профвоображения, мнились Сурковы и
Латунские. В антракте - Юля Хрущева, восторги и проч. Ее дочь попросилась
"посидеть с Воландом". 8-й класс и "Вы - гений". Решилась актеру в лицо.
Девочка читала книгу "давно". А как спектакль? Смешнее или серьезнее твоих
впечатлений? "Торжественней". Пристально выражал восторги Хилькевич.
Автономно хвалил Логинов. Обнимал и жал Салынский. Хвалили густо Штейн,
Шахназаров, Делюсин и другие официальные лица. Из зала хлопал мне лично
Биргер, а Денисов сказал, что я играю все лучше!
23.20 - одиноко уезжаю на "фиате", а Шопен и Лебедев остались в
гримерной, вытащив по бутыли, - молодцы, это премьера! И у Славиной выпивка
- ее день рожденья. Хлопали сильно, зал стоял. Любимов кейфовал и
поздравлял. Цветы, цветы, цветы. Все - в чашу. Я свои отнес к портрету
Булгакова. Все. Ю.П. простился за ручку, дружка дружке
откомплиментировавшися. И его бибикнула дип-мерседесина, и он куды-то с ними
учапал. Еду. Я - за семь минут по зеленой волне (Воланд, однако) - домой.
Пью коньяк. Хорошо. Пьяно. Спу. Поздравляю меня, Венечка, с Днем Булгакова.
Звонила Лили Брик. Очень ругала спектакль, "повесть, ерунду" и т. п. Меня
хвалила за выглядку и пластику, но - "мало слов, нет роли"... Гм. Беда с
энтими музами. Спать!
Премьера, и слушатели "Голоса Америки" шепотом сообщают: была большая
передача о спектакле. Конечно, политические мотивы. Конечно, хвала
постановщику. И обо мне - лестные слова вроде - ходил по сцене смертельно
бледный и ужасно изысканный тип. Я, обожатель книги, спектакля и роли, ловил
добрые речи, плохие пропускал мимо ушей. Где-то кто-то сказал, что голосом и
манерами я - сатана, но глаза мои отдают тоской Иешуа. И я был рад, тем
более что в ходе репетиции Д.Боровский предлагал Любимову этот вариант:
чтобы я сыграл обе роли сразу. Подобное было испробовано в 1971 году, когда,
играя в Гамлете роль Клавдия, я пробовал сыграть одновременно и Призрака
отца Гамлета.
Из дневника 1977 года.
7 апреля. Вечером - "Мастер", ибо Гамлет в Склифе: запой, закидон,
реанимация, ужасающее самоуничтожение. Звонил Биргер, сказал, что Воланд
стал идеален, вырос и потряс. Мол, Непомнящий в восторге, мол, Фазиль
Искандер - тоже.
13 апреля. 18 час. "Мастер и Маргарита". Очень я рад играть, очень! В
перерывах - Элем Климов, Власта-чешка, Сергей Герасимов и Тамара Макарова
(очень меня похвалившие), в зале - Св. Рихтер (с Митей Дорлиаком),
Г.Рождественский, Л.Коган, три замминистра СССР и прочая. Нормалек. Дома...
одна литра водки и трёп до 3.30 утра... Гм.
20 апреля. Театр. "Мастер и Марго". Кажись, публик не совсем тот. Ю.П.
одобрил игру, но справедливо просил не уклоняться от постоянства "глаза" на
все, что происходит, и не мельчить презрением, с Соковым например, и т. д. В
конце - тронувшая весьма, нервнослезая, виброчувствительная Лариса Шепитько.
Целовала меня, целовала Ю.П.
22 апреля. Ночь на рождество театра - 13 лет. Значит, наш Новый год.
Театр. Еремин и Карякин спорят о Конст. Леонтьеве... о горниле религии, о
полной или неполной вере Достоевского... Елка с головой Берлиоза, Ронинсона,
грудь Геллы, маски, сверху - цифра "ХIII" - в парике Оргона. Красиво.
Микрофон. Даю слово шефу. Золотая афиша "Мастера". Текст стилизованного
обращения к труппе. Все расписываются. Выпили за добрый Старый год. "Ноне
грех жаловаться", - цитатнул Ю.П. можаевского Кузькина.
На юбилее театра случилось событие: неизвестно как, неизвестно кем, но
золотая афиша - единственное исполнение, по заказу! - была украдена. Она в
течение спектакля красовалась перед всеми за кулисами, а потом исчезла. Все
мы расписались на ее золотом фоне, а она - исчезла. Видимо, ее унесли туда,
где сам Булгаков? Или это тоже "штучки Воланда"?
29 мая 1977 года газета "Правда" отреагировала на премьеру, состоявшуюся
6 апреля, большим "подвалом" под угрожающим заголовком "Сеанс черной магии
на Таганке". Автор - зав. отделом газеты тов. Потапов сделал ряд замечаний
Любимову, неодобрительно отозвался на этот более чем странный подарок театра
надвигающейся годовщине Октябрьской революции. Статья всполошила
общественность. Нам звонили, просили крепиться и не сдаваться. Да, за
кулисами партийных интриг была разыграна игра в неопасное понукание, ибо
сами чиновники решили отметить 1977 год на Таганке как "год пряника". Но я
все равно предпочитаю видеть здесь "штучки Воланда". Магия булгаковского
романа по-своему влияла на всех вокруг и защитила нас. Шутка ли - разнос в
"Правде"! Назавтра, 4 июня, в "Нью-Йорк Таймс" - испуганная реакция под
заголовком "Самый авангардный режиссер атакован "Правдой"". Газеты и радио
Запада предчувствуют разгром любимовского театра. Кто знает, не будь здесь
магии - не пошли бы власти дальше? Мастер бы сказал: "будьте благонадежны",
еще как бы пошли! Однако игра властей была доиграна до конца года, и только
там, в декабре, Любимова и театр вернули к прежней позиции - невыездного,
подозреваемого коллектива. А до конца 1977 года - и поездка во Францию, и
награждение Любимова орденом. А что до статьи в "Правде", то и в ней
читались "нетипичные" для карательного органа печати нотки лирических
отступлений. Так объяснил мне знаменитый кардиолог Владимир Бураковский,
собравший у себя дома полную коллекцию всего, что касалось "Мастера и
Маргариты", на всех языках. Академик утешил меня: мол, этот Потапов показал
зубы, но спрятал их, когда дошел до Пилата и Воланда! Мол, обратите
внимание, как почтительно прошелся по обоим исполнителям, а про вашу сцену
"Рукописи не горят" вообще пропел романс, чего в "Правде" отродясь не было!
А из ободряющих звонков коллег выделю телефонный монолог Коли Бурляева.
Герой "Иванова детства" Тарковского, отличный актер, превративший себя
позднее, в эпоху перестройки, в "квасного патриота" - Коля жарко уверял
меня, что наступают черные дни для "Таганки", что ему страшно за нас и он
просит не забывать, что он - всегда с нами. Через тринадцать лет режиссер
Кара снимет фильм по роману: Гафт - Воланд, Ульянов - Пилат, Дуров - Левий
Матвей, Бурляев - Иешуа. Съемки в Иерусалиме. Фильм не вышел, таинственно
сгинул, стал героем слухов. Я слышал, например, такое: "Нельзя искушать
магический текст! С фамилией Ульянов нечего делать в библейском
пространстве, антисемита в роли Га-Ноцри выпускать было грех, а уж про
фамилию режиссера и говорить нечего".
Из дневника 1977 года.
Проливное сито дней.....
19 сентября. Начало ХIV сезона. 10 утра. ТЕАТР НА ТАГАНКЕ. Сбор. Минимум
лицемерства, не очень целованство, слава те. Впервые - хроника, свет, кино и
фото Гаранина. Цветы и - полная труппа, ни один не болен. Речи. 2.ХI -
11.ХII во Франции, в марте ГДР + ФРГ, а во 2-м квартале - тридцать дней в
Италии. Известия о загранпотоке труппа вынесла стойко и негромко. Деловой
настрой. Може, так честнее-лучше.
Репетиция. "Мастер" Л.Ю.П. усерьезнивает. Я ныне - "Веня" и на "ты", что
означает мягкую линию. Ну-с, Воланд. Слегка першит горло, слегка волнуюсь.
Кулуары - "Гамлет", Высоцкий - чмок, об Абдулове*, что Севе стало лучше,
Бортник - Лаэрт, ладно. Дыховичный был в Японии, сказывает, Сидоренко в
Цюрихе, восторг, Филатов - в Югославии... все стали взрослые и чужевзаимные.
Вечер - до конца.
20 сентября. Красные повязки, театр в запожаренном состоянии. Запретили
стоять по входным, балкон пуст. "Мастер и Маргарита". Любимов "офонарел",
сел, мы начали. Фонарик молчал почти до конца. Шеф в восторге. Мне: "Все
хорошо, ну разве одно место чуть уронил - "Чего не хватишься..."" На
спектакле - Ю.Никулин, Лужина, итальянцы, Денисов, плюс Лили Дени, подруга
Лили Брик - переводчица гастролей в Париже. Гостиница "Россия". Чао, Лили.
Мы домой.
22 сентября. Вечер. "Добрый человек из Сезуана" ("и снизу Анна"). Веселый
шеф. Очень его радует первый "Мастер". Всю дорогу - об этом. Славина -
собранно, взросло, иногда более чем надо взросло - там, где только
наивностью примитива все рождено.
30 сентября. Поорали, чао. "Мастер". Ю.П. шестьдесят лет. Собрался,
вымылся, запудрился - только б доиграть. Зал - гости Ю.П. - Шахназаровы,
Самотейкины, Шлезы, Этуш, Максакова, Абрамовы-Можаевы и т. д. Но прошло
очень хорошо. Игралось мрачно, экономично (усталость), в радость. Под
Ершалаимский кусок пил коньяк (чуть-чуть), бодрил тонус и читал Расулу -
Гамзатова, на что тот, подаривший юбиляру гигантскую бурку, заорал обо мне:
"Мужчина века!" Он не стесняется признаться самому себе во всенародной любви
к самому ему.
13 октября. "Мастер и Маргарита" - конец второго витка (первый: премьера
и до отпуска, третий должон быть aprPs
...Закладка в соц.сетях
