Жанр: Мемуары
Театр моей пмяти
...тался - и над нелепостью подозрения,
и над Володиным гневом. Я доказал ему, что я "не виноват" (как в песне у
него: "...я доказал ему, что запад - где закат")... но было поздно...
выговор не сняли... И что за печаль: мало ли их, выговоров, на его бедную
голову... Никто ведь не изобрел отдельного статуса общения с исключительными
личностями. И сегодня, когда на Доску Памяти одну за одной вывешивают ему
Благодарности, это крохотное происшествие оборачивается всего лишь доброй
шуткой, даже - талантливым сувениром от его спектакля - моему спектаклю.
В 1967 году в Измаиле на Дунае шли натурные съемки фильма "Служили два
товарища". Одна из основных ролей - поручик Брусенцов - едва ли не лучшая,
серьезнейшая работа в кино актера Высоцкого.
Не могу ответить теперь, почему я так ругал тогда киноактерство - и в
шутку, и в крик. В это время тесно общаясь с Володей и Золотухиным по сцене
и вне сцены, мы переживали совместно радости хороших ролей на премьерах
"Павших и живых", "Пугачева", "Послушайте!". Спорили мы, кажется, лишь на
тему кино. Я говорил: имея такой дом, такую работу, таких зрителей, экран
можно любить из чистого фанфаронства и из суеты чувств. Они смеялись: ты
хоть раз попробуй сняться в хорошей роли, все свои глупости забудешь. Это,
конечно, другая, мол, профессия, но раз она дается в руки, почему не
попробовать? А я шумел, что и пробовать противно, потому что киноартисты в
большинстве своем - покалеченные славой, легкостью забот и больные
честолюбием люди.
Все-таки они меня переубедили. Золотухин снялся в "Пакете", Высоцкий
порадовал ролью в "Коротких встречах". Переубедили работой - не только ее
результатом, но и процессом. После спектакля "Павшие и живые" вышли на улицу
к Садовому кольцу.
- Знакомься, это Карелов, он режиссер, я снимаюсь у него. Фильм должен
получиться отличный. Сценарий Фрида и Дунского, понял? Я дам тебе почитать,
завтра вернешь.
- А мне-то зачем? Потом посмотрю ваше кино.
- Дурачок, вот Женя посмотрел тебя в театре, ну, не такая большая, но
есть в фильме роль хорошего мужика, барона, как его... Краузе. Со мной
будешь. Съемки под Одессой... Артисты замечательные. Роль твою разовьем, я
уже говорил сценаристам... Чего ты морщишься? Жень, скажи дурачку.
Невозможно спрятаться от его убежденности. Высоцкий не выносил упрямства
перед очевидностью. Факт налицо: режиссер, роль, полет, Одесса, все свои,
увлекательность сюжета, профессиональный интерес. А человек упрямо
сопротивляется. Еще два раза, сверкая очами, повышая голос до опасного тона,
повторяет аргументы... Если и после этого не согласишься, неизвестно, чем
кончится буря гнева... Я согласился попробовать.
Полет в Одессу - и мы обсуждаем общие дела в театре, пересадка, переезд в
Измаил, и я сетую на то, что не знаю совсем Одессы. По дороге к съемочному
городку - советы, подсказки, уговоры не теряться, хотя я вроде и так не
теряюсь. Но он что-то чувствовал такое, в чем я и себе не признавался. В
театре - опыт, роли, все знакомо, а тут - явный риск проявиться щенком,
зеленым юнцом, осрамиться, и перед кем - перед "киношниками"... Гм...
Доехали. Володя стремительно вводит в чужой мир, на ходу рассыпая подарки
"положительных эмоций"... Знакомит с группой, и о каждом - коротко, с юмором
и с нежностью. Оператор - чудо, ассистенты - милые ребята, звуковики -
мастера и люди что надо и т. д.
Гостиница-"поплавок" на Дунае - блеск, закачаешься. Входим в номер, я
ахаю и качаюсь. За окном - леса, Дунай, румынские рыбаки на дальнем берегу.
Быстро ужинать. Погляди, ты такую ряженку ел в жизни? Ложку ставит в центре
чашки, ложка стоит, не дышит. Я в восторге. Володя кивает, подтверждая
глазами: я, мол, предупреждал тебя, какая это прелесть - кино. Бежим дальше.
Вечер. Воздух. Воля. Спуск к реке. Гигантские марши массовки. Войска на
берегу. Ракеты, всполохи света, лошадиные всхлипы, плеск волны. Разворот
неведомых событий, гражданская война, белые у Сиваша. На взгорье у камеры
белеет кепка главного человека, Евгения Карелова. Они перекинутся двумя
словами с оператором, со вторым режиссером, и вот результат: на все
побережье, на весь мир, как мне кажется, громыхает усиленный мегафоном голос
ассистента Славы Березко. По его команде - тысячи людей, движений, звуков -
все меняется, послушно готовится к новой задаче. Когда Высоцкий успел
подговорить Карелова? Я только-только начал остывать, уходить в тоскливую
думу о напрасной поездке, о чужих заботах - и вдруг... Слава передает, я
вижу, мегафон главному, и на весь мир, на страх врагам и очень звонко-весело
раздалось: "В честь прибытия на съемки фильма "Служили два товарища"
знаменитых артистов московского Театра на Таганке такого-то и такого-то -
салют!"
Грянули залпы, грянуло "ура!", и пребольно ущипнул меня знаменитый артист
с "Таганки": мол, радуйся, дурачок, здесь хорошо, весело и все свои.
Дальше - вечер у Карелова, разбор завтрашней съемки, ночь бесед о кино и
о поэзии...
Высоцкий знал про кино со всех сторон. Казалось, он может все за всех -
от режиссера и оператора до монтажера и каскадера. Впрочем,
каскадеры-дублеры здесь исключались. Все сам. Известно, что он с ранних
работ в кино не просто овладел конным спортом, но даже вольтижировал,
совершал цирковые номера верхом на лошади. И, как дитя стихий, впадал в
абсурд... Встает в 5 утра. Спускается вниз. Помощник режиссера отговаривает,
вчера отговаривали всей группой... На месте съемок уже не говорит, а кричит
раздраженно Карелов: зачем рано встал, зачем приехал, это же такой дальний
план, зритель тебя и в телескоп не разглядит... Володя переодевается, не
гримируется, естественно, и - на коня. Три часа скачек, съемок, пересъемок
того крохотного кадра, где его и мой герои появятся верхом - очень далеко,
на горизонте... Плотное слияние с персонажем, охота быть всюду, где тот,
мечта преодолеть грань между игрой и жизнью, если кинематограф претендует на
натуральность передачи событий. В период подготовки - земной грешный артист
любил, когда гримеры прихорашивали, "улучшали" его лицо, очень нравился себе
в усах и при бороде - все так... но когда надо сниматься, то вы следа не
обнаружите актерского красования! В бороде или без, он душу вытрясет из
себя, из партнеров, из киношников, чтобы вышло все, как задумано, чтобы без
поблажек и без ссылок на головную боль! Так было у него и в театре: являлся
смертельно усталым, с температурой, с бесцветным лицом, но на сцене - как на
премьере! И тайна его резервов так и не ясна...
А на концертах: сколько б ни искали "доброхоты" записи такого вечера, где
Высоцкий выдал бы голосом слабинку, - не сыскать! И с безнадежной болезнью,
и накануне разрыва сердца - звучит с магнитофона голос единственно,
неповторимо, как только у Высоцкого звучал!
Может, это со стороны казалось, что он тщится "объять необъятное", а на
деле человек был рожден все испробовать, ибо он-то знал тайну своих
ресурсов. В поликлинике, где моя мама была врачом-терапевтом, помнят, как
однажды я уговорил его перед спектаклем показаться ларингологу. Мы ехали с
концерта, и я был встревожен состоянием Володиного голоса. Ольга Сергеевна,
опытнейший горловик, велела ему открыть рот, и... такого ей ни в практике,
ни в страшном сне не являлось. Она закричала на него, как на мальчишку,
забыв совсем, кто перед нею, она раскраснелась от гнева: "Ты с ума сошел!
Какие еще спектакли! Срочно в больницу! Там у тебя не связки, а кровавое
месиво! Режим молчания - месяц минимум! Что ты смеешься, дикарь?! Веня, дай
мне телефон его мамы - кто на этого дикаря имеет влияние?!" Это было году в
шестьдесят девятом. В тот вечер артист Высоцкий сыграл в полную силу
"Галилея", назавтра репетировал, потом - концерт, вечером - спектакль, и без
отдыха, без паузы прожил - как пропел одну песню - еще одиннадцать лет. А
врачи без конца изумлялись, не говоря уже о простых смертных... А тайна его
резервов - это его личная тайна.
Я упомянул вскользь про Одессу: Володя запомнил мои вздохи в аэропорту -
жалко, в таком городе бывать транзитом, по дороге в Измаил. Не забуду
радости от Володиного подарка... Он звонит в Москву, объясняет, что материал
нашей съемки - в браке и что я обязан лететь на пересъемку. Получаю
телеграмму от директора картины - все официально. С трудом выискиваю два
свободных дня, кляну себя за мягкотелость, а кино - за вечные фокусы; лечу,
конечно, без настроения. Среди встречающих в Одессе - ни одного
мосфильмовца. Стоит и качается с пяток на носки Володя. Глаза - плутовские.
Сообщает: никаких съемок, никакого Измаила, два дня гуляем по Одессе.
Понятно, меня недолго хватило на возмущение...
Володя показывал город, который всю жизнь любил, и мне казалось, что он
его сам выдумал... и про сетку проспектов, и про пляжи, и про платаны, и про
Пушкина на бульваре, и про Ришелье. Мы ночевали в "Куряже", общежитии
киностудии на Пролетарском бульваре. Я за два дня, кажется, узнал и полюбил
тысяч двадцать друзей Высоцкого. Сижу зрителем на его концерте в проектном
институте. Сижу на прощальном ужине, где Володя - абсолютно не пьющий тамада
и внимательный хозяин. Да и весь двухдневный подарок - без единой натуги,
без ощущения необычности, только помню острые взгляды в мою сторону, быстрая
разведка: ты в восторге? Все в порядке?
Только одна неприятная деталь: посещение в Одессе некоего дома. Утро.
Володя еле согласился на уговоры инженеров: мол, только позавтракаете,
отведаете мамалыги, и все. Избави Бог, какие песни, какие магнитофоны!
Только мамалыга, кофе и очень старая, оригинальная квартира. И мы вошли в
огромную залу старинного барского дома. На столе дымилась обещанная каша, по
углам сидели незнакомцы, стояли гитары и магнитофоны "на взводе". Мы ели в
полной тишине, прерываемой зубовным скрежетом Володи. Я дважды порывался
увести его, не дать ход скандалу, уберечь его от нервов... Он твердо покачал
головой: остаюсь. А незнакомцы нетерпеливо и холодно ждали. Их не
интересовал человек Высоцкий: это состоялся первый в моей жизни сеанс
делячества коллекционеров. Володя глядел широким взором - иногда он так
долго застывал глазами - то ли сквозь стену куда-то, то ли внутрь себя
глядел. И, не меняя странного выражения, протянул руку, туда вошла гитара,
он склонился к ней, чтобы сговориться с ее струнами. Спел несколько песен,
встал и вышел, не прощаясь. На улице нас догнал приглашатель, без смущения
извинился за то, что "так вышло". Володя уходил от него, не оборачиваясь на
извинения. И я молчал, и он не комментировал. Володя поторопился к своим,
раствориться в спокойном мужском товариществе, где он - человек и все -
люди. А когда захочется - сам возьмет гитару и споет. По своему хотению. Что
же было там, в холодном зале чужого дома? И почему он не ушел от несвободы,
ведь так просто было уйти?
Сегодня мне кажется, что он видел гораздо дальше нас и жертвовал минутной
горечью не для этих стяжателей-рвачей, а для тех, кто услышит его песни с их
магнитофонов потом, когда-нибудь потом...
И вновь отправляю я поезд по миру,
Я рук не ломаю, навзрыд не кричу,
И мне не навяжут чужих пассажиров -
Сажаю в свой поезд, кого захочу.
Гастроли и скорости
Веселое, хлопотное и очень хорошее дело - гастроли. Актеры - кочевое
племя, и гастроли оживляют кровь и работу. А как прекрасно племя
"безбилетников"! Какая славная традиция - протаскивать "зайцев", вопреки
запретам администраторов! В каждом театре есть свои рекордсмены,
проводники-контрабандисты. На Таганке это Зинаида Славина. Многие ныне
солидные люди благодарно вспоминают тот веселый ужас, с которым они,
тогдашние студенты, карабкались по пыльным стенам, по пожарным лестницам,
просачивались бесшумно сквозь окно дамского, извините за подробность,
туалета на третьем-четвертом этаже, длинной вереницей призраков перелетали
из-за кулис в фойе, вслед за Славиной, актрисой редкого трагедийного
таланта. Помню, в Ленинграде, посильно помогая Зине, я был свидетелем того,
как двадцать призраков с белыми от штукатурки спинами и с белыми же от
страха лицами завершали маршрут, но в фойе напоролись на группу
пожарников... Не меняя выражения лиц, группа призраков в обратном порядке
перетекла через сцену на улицу... И хотя никто со стены не свалился, этот
единственный случай надо признать трагическим исключением в геройской
практике Зинаиды Славиной.
Другим рекордсменом был Высоцкий. Каждый судит по себе, поэтому каждому
из нас казалось, что и Высоцкий "протаскивает" только близких, дорогих,
нужных или просто знакомых... Ничего подобного! "Знаете, у меня, - рассказал
мне незнакомец в Вильнюсе, - физиономия светилась такой тоской, что Высоцкий
пожалел и протащил на "Павших и живых". И еще двоих заодно!" Высоцкий
продолжал свое дело поэта - сеял разумное, доброе... словом, человечное. В
самом деле: нельзя, чтобы в зале сидели только те, кому легко достаются
билеты. Нельзя играть такого Гамлета, если, скажем, добрые Горацио остаются
за порогом, а Розенкранцы по знакомству с Полониями получают места в
партере. Они это делают "для престижа", а Горацио это необходимо для жизни.
Поэтому Высоцкий проводит людей, угадывая по "тоске физиономий" истинность
их духовной жажды.
Гастроли в Болгарии. Первый выезд за границу. Все незнакомое. После
первого же спектакля Высоцкого осыпали цветами, а в гримерной я даже
прорычал, что не дают переодеться: барышни и граждане стекались к Володиному
столику за автографом. Масса друзей, поездок, встреч, записи на радио, на
телевидении, всегдашнее волнение помрежа - и явление Володи к самому
началу... Конечно, он не хотел опаздывать. Разумеется, переживал, хотя из
гордости никогда не показывал этого. И дело в том, что его организм вообще
не нуждался в подготовке, а нуждался только в отдыхе - да так, увы, и не
дождался. Так что можно считать, что не формально, а истинно артист был
готов гораздо прежде срока явки. Доказательство - каким он выходил на сцену.
Тут уж ни один придира, актер или помреж, не в силах были углядеть слабины,
небрежности или игры "вполсилы".
Совершенно умилительную помню сцену в нашей гримерной в Софии. Мать и
отец, смущаясь, знакомят Володю с сынишкой, и сей последний, пяти лет от
роду, защищает право на персональный автограф поэта: он исполняет с
прелестным акцентом фрагменты из песен Высоцкого... Если хотите, предлагают
родители, он будет петь очень долго - он знает почти все, что есть у нас в
записи...
После Болгарии - гастроли в Ростове-на-Дону. У Высоцкого - никаких
перемен в режиме дня. Его так же раздирают на части. Он так же откликается
на приглашения коллег или начальства и так же таинственно исчезает с
"неизвестными трудящимися"...
Из Ростова летели в Волгодонск, давали концерты в Азове и в Таганроге. Не
удержусь от нескромной детали. Очень веселое настроение было в Таганроге.
Попали в гости к зрителям, ухаживали за девушками - озорно, благородно и
безрезультатно. На пороге дома А.Чехова шутили в пользу этих "чеховских
барышень", искали глазами вишневые сады. Вспомнив, что отсюда родом мой
однокурсник, сочинили на пару двустишие: "Где родилЕсь Высоковский и Чехов,
нынче гуляют Высоцкий и Смехов".
Самолет Одесса-Москва. Рядом с нами Андрей Тарковский, у которого "Андрей
Рублев" не один год лежит "на полке". Скоро фильм выйдет, хотя Андрей ничего
не дает в нем менять, а сейчас Высоцкий обсуждает с режиссером идею
"Гамлета" (это за четыре года до нашего спектакля). Тарковский говорит, что
он с удовольствием поставил бы пьесу в Англии, тогда бы два месяца - на
освоение языка и контакта с актерами, а еще два - собственно постановка. И
что надо реализовать метафору о кровавом времени, должно быть много крови, в
Англии это пройдет. Все это обсуждается не без юмора. Вдруг оба напряглись:
затих один мотор. Высоцкий комментирует, оба, видимо, и в самолетах
разбираются, не только в "Гамлете". Перечисляют достоинства нашего самолета.
Опять напряглись: ничего себе, второй заглох. Я отвлекаю вопросом: сколько
осталось, мол, и успеем ли до оглушения остальных приземлиться. Нелестно
отзывается обо мне сосед Володя. Через некоторое время оба заявили, что
третий тоже заглох. Правду сказать, следов испуга я не заметил, но
озабоченность и интерес к технике явно повысились у моих соседей. Я
перебиваю, нервно задираясь пародией на Высоцкого: "Володя, чего
волноваться! Ты же отлично знаешь аэрогидрофаллические потенции нашего
лучшего в мире парапсихофюзеляжа, а также..."
- Дурак! - резюмировал Высоцкий. И сразу же оба успокоились: вновь
загудели из трех "отдохнувших" целых два!
Из наземных видов транспорта, любезных сердцу поэта, выделю автомобиль и
лошадей. Причем, его бы воля, он бы второе повсюду вернул на первое место.
На любых съемках, где полагались скачки, проскачки и просто езда на телеге,
Высоцкий впадал в младенческий восторг, и останавливать его по дороге в
седло было опасно для жизни. Когда в 1976 году театр, гастролируя по
Венгрии, остановился на экскурсию под Дебреценом, нам неосмотрительно
предложили быть зрителями объезда табуна... Помню: хрупкий охотничий домик,
широчайшее поле, чернеющий в глазах табун, одного обгонщика перед лицом
скачущей братии, гудящую под ногами землю и Высоцкого, дрожащего от счастья.
Натравил переводчицу на обгонщика, тот разрешил и... Необъезженная лошадь
плюс табун минус знание венгерского языка. Мы хором отговариваем: завтра в
Дебрецене "Гамлет"... Рядом с Володей водрузился на дикую лошадь Виктор
Семенов... Ну, все-таки их двое - это почему-то слегка успокаивало.
Кончилось все благополучно, хотя безрассудство налицо. Гораздо приятней было
наблюдать Высоцкого на лошади... в Ленинграде, возле Мариинского театра. Во
время наших гастролей к служебному входу Дворца, откуда мы вышли после
репетиции - кто к автобусу, кто к такси, кто пешком, - вдруг подъезжает (или
подскакивает, подрысивает, словом, подцокивает) группа спортивных лошадей.
Нечего и сомневаться, что Высоцкий здесь не нуждался в переводе с
венгерского. Наездник сам добровольно скатился с коня, и Володя гордо
удалился в сторону Невского проспекта.
Весной 1980-го машина у Володи была на ремонте, ехать нам в одну сторону,
он садится после спектакля ко мне, и тут я решаюсь блеснуть... Водитель я не
слишком давний, но успел уже поднатореть за рулем, этого Высоцкий еще не
знает. Ну, сейчас узнает. Лечу вниз от театра. Черт с ним, еду на желтый
свет. Так, обхожу этого слева, этого справа - удача, они сзади встали, а я
успел - это у Политехнического. Нажимаю на газ. Сам себе страшен, тишину в
салоне справедливо принимаю за восторг моего седока. Еще пара маневров - ну,
на грани катастрофы... но я отчаянно решил его потрясти... Потрясаю - до
самого дома! Выходим: гляжу, он сосредоточенно покусывает губу, нуль
внимания. Сказал, конечно, "спасибо", позвал к себе. Я не был у него на этой
квартире, подымаемся. Настойчиво ожидаю заслуженных похвал. Дома он вдруг
"отключил" сосредоточенность, ясным взором глянул мне в глаза, улыбнулся:
"Молодец, что аккуратно ездишь, молодец. Осторожно, грамотно, молодец". -
"Интересно!!! Я думал, у тебя душа в пятках, обзовешь лихачем..." -
"Серьезно? А по-моему, культурно..."
На гастролях в Париже он был собран, хмур и предельно ответствен - в
работе. Почти ни с кем в театре не общался, никого французским бытом не
угощал, это как-то обижало, настораживало...
И вдруг подговорил знаменитую сестру своей знаменитой жены - и мы попали
в огромный дом в Латинском квартале... все чинно, просторно, великолепно...
Мы ждали посреди великолепия, что приплывут на стол невиданные яства...
ночью, после "Гамлета", на левом берегу Сены, на втором этаже старинного
замка, в честь русских, то бишь иностранных артистов торжественно внесли два
гигантских блюда: горячую гречневую кашу и гору котлет... Володя был
счастлив за свою выдумку, он обегал нас, узнавал про наше удовольствие с
видом того чудесного арапа, которого сыграл на экране.
В последний год он почти не бывал в театре. По серьезному счету, его на
Таганку тянули три "магнита": Гамлет, Лопахин и Давид Боровский. Мало что
знали о происходящем в душе у поэта даже очень близкие люди.
...И весело, и грустно вспоминается теперь эпизод с моей нежданной удачей
в журнале "Аврора". В пятом номере ленинградского журнала за 1980 год вышли
фрагменты из моей рукописи. "Аврора" два года тянула с этим "выстрелом"
из-за Высоцкого. А я не соглашался, чтобы среди портретов Демидовой,
Золотухина, Табакова, Визбора, Славиной не оказалось главы о Володе. Не мог
согласиться, потому что Володя в гримерной, при всех, заключил со мной пари:
не будет о нем напечатано, запретят. А я горячился, ибо знал еще в 78-м
году, что вся публикация набрана, что вот-вот придет верстка-правка...
Несколько раз переверстывали и переправляли. Наконец, спасибо вмешательству
Федора Абрамова, книжка "Авроры" вышла, и я выиграл пари... Я подарил
Высоцкому журнал на предпоследнем "Гамлете"... За день до его смерти у него
дома был Валерий Плотников, чьи фотографии сопровождали мою публикацию. Он
увидел красненькую книжечку "Авроры" № 5, спросил у Володи и услыхал в
ответ: "Приятно о себе почитать... не на латинском шрифте..." И сыновьям
своим велел раздобыть экземпляры журнала.
Все, что успел о себе и своего сочинения прочитать на родном языке поэт
Высоцкий: публикация в "Дне поэзии", публикация в журнале "Химия и
жизнь"(!), статья Н.Крымовой в журнале "Клуб и художественная
самодеятельность" о его творческом вечере в Доме актера в 67-м году, буклет
с описанием киноролей члена Союза кинематографистов Вл. С.Высоцкого, добрый
труд Ирины Рубановой... И вот, мой выигрыш в нашем пари, "Аврора" № 5...
Но Высоцкий умел мстить за обиду необыкновенно: власти запрещали печатать
стихи и выступать публично, а он, как оказалось после смерти, звучал и был
любим, как никто другой...
В день похорон Высоцкого, 28 июля 1980 года, такие люди, такой поток
личностей прошел мимо гроба Высоцкого на Таганке! И ночью, в доме Владимира,
Белла Ахмадулина от себя и от всех послала душе поэта, в небеса, от сердца
сказанное спасибо - за то, что он впервые одарил нас правом назвать
население - "народом". С уходом Высоцкого вдруг реализовалась метафора -
"всенародная любовь"...
Когда я был Атосом
НАЧАЛО
Если бы я писал книгу "Кино в моей жизни", то многосерийный фильм о
мушкетерах, где я сам сыграл роль графа де ля Фер, в ряду выдающихся изделий
искусства назван бы не был. Я бы смаковал впечатления кинолюбителя по другим
адресам. Статистика успеха "Мушкетеров" несоизмерима со шкалой ценностей в
искусстве. Можно было бы объяснить это термином "шлягер", но с ним легко
запутаться. "Шлягером" был "Бродяга", "Веселые ребята" тоже, ну, а "Чапаев"?
"Кабаре" - тоже? Не знаю ответа, я не специалист.
Значит, эта глава - не про кино? Нет, она все-таки про такое кино,
которое любят смотреть разные люди и с удовольствием вспоминают участники
съемок. Один из них как раз и вспоминает.
Итак, в январе 1978-го друг моих друзей, Юра Хилькевич, художник и
режиссер из Одессы, звонит и говорит:
- Веня, по заказу телестудии "Экран" я запускаю три серии фильма о
мушкетерах. Потрясающий сценарий Розовского, гениальные песни Максима
Дунаевского на грандиозные стихи Ряшенцева. Веня, я беру тебя на роль Атоса
- без всяких проб! Приезжай в Одессу, поищем грим, обо всем договоримся. Мне
дали "зеленую улицу", все решаю я сам. Согласен?
Через короткое время, уже после моего визита в Одессу, переговоров и
пробы грима снова звонит в Москву Хилькевич:
- Я послал в "Экран" список всех, кого хочу снимать. Утверждать должны
хозяин студии Хессин и его команда. Веня, меня только что предупредили, что
с "Таганки" не только Смехова, но даже Трофимова не допустят. Я буду стоять
насмерть, но ты мне помоги. Посветись перед начальством: выступи на вечере в
Доме кино, ладно?
На сцене Центрального Дома кинематографистов - праздник, 15 лет студии
"Экран". Ведет вечер Юрий Визбор. Пародируют дуэт "журналист-актер"
А.Ширвиндт и А.Миронов. Поет Н.Сличенко. В зале кроме трудящихся экрана -
чиновники, руководители... Словом, друзья кино. Десять минут шучу по
бумажке:
"Я буду говорить ровно семнадцать мгновений и уйду...
Стоит только закрыть глаза, и сразу встает прошлое: битком набитые залы
кинотеатров, фильмы идут один другого... лучше не вспоминать, а нынче -
поглядим в окно, постучим в любую дверь... Что идет сегодня в кинотеатре
"Перекоп"? Пожмут плечами, не ответят. А спросите любого: что шло сто
семьдесят четыре дня назад по второй программе ЦТ в 21.15? И любой улыбнется
наивности вопроса и нежно ответит с точностью до...
И чем дольше и чаще, тем ярче и сильнее желание людей досмотреть до
конца, чему-то поучиться у шестой серии, чему-то улыбнуться в двенадцатой, о
чем-то погрустить в пятнадцатой, чего-то не заметить в шестнадцатой, а о
семна
...Закладка в соц.сетях
