Жанр: Мемуары
Театр моей пмяти
...дцатой и говорить нечего. Ее смотришь и наутро, и в повтор, под нее
бюллетенишь, о ней пишешь письма и растешь от письма к письму, от серии к
серии...
Только я бы название изменил. Неблагозвучно говорить "первая серая",
"вторая серая"...
Почему серая?
У нас много цветных!
Я бы предложил отсчитывать фильмы в "ярках": "первая ярка", "вторая
ярка", третья... Тогда это сольется в единую симфонию многояркостных
телекинофильмов, и каждый поспешит с работы - досмотреть это дело от сих до
сих, от "ярки" до "ярки"!
Главное - чтобы людям было весело! Не надо бояться трудностей, не надо
валить на свое начальство, я знаю по своему начальству: они тоже были
когда-то как мы, так что не будем их судить за то, чего у них нет, а будем
судить о них по тому, чего у них нельзя отнять.
Я знаю как автолюбитель: не всегда то, что думаешь, то и надо пить. Можно
и важно держать себя в руках.
Дорогие "экрановцы"!
Еще смелее разверните самокритику вторых и третьих режиссеров!
Невзирая на лица, давайте бичевать язвы закадровых исполнителей!
Еще полнее ударим по рукам нерадивым уборщицам!
Ваши фильмы снискали любовь, ваши фильмы снискали славу, они снискивали и
будут снискивать еще больше любви, они снищут себе самую великую,
эпохальную, они снищут - "Любовь Эровую"! И для этого каждый работник
"Экрана" не должен бояться "Хождения по нервам". Тогда-то и будет высота,
достойная Останкинской башни.
Кстати, это старое название. Когда-то здесь не было бюро пропусков, а
стояли только музей да крепостной строй. Тогда и назвали место: "Отстань,
кино".
Ну что это за название - "Отстань, кино"? Я бы в честь юбилея "Экрана"
переименовал бы район в "Экранкино", а башня бы тогда звучала: "Экранкинская
башня". А саму студию за подъем надежд и духа дальше бы звали "Подъемный
экран".
Я желаю, чтобы ваши фильмы шли с "Вечным зовом", с вещим звоном, с легким
даром, словно счастливая симфония судьбы!
Спешу закончить, пока у вас не настал "Вечный зев"".
Я закончил. Визбор показывает из-за кулис большой палец. В фойе Володя
Высоцкий и Марина Влади тоже подбадривают: дескать, после такого выступления
они должны разрешить "Хилу" (Хилькевичу) тебя снимать в "Мушкетерах".
Визбор, штатный сценарист "Экрана", подводит меня к начальнику. Б.М.Хессин
благосклонно улыбается, хвалит мои шуточки и предлагает пригласить его... на
"Мастера и Маргариту". О, конечно! Говорим обо всем, кроме главного дела.
Привычный диалог по формуле "два пишем, пять в уме"... Что же у нас на уме?
а) Хилькевичу доверяют. На "Мушкетеров" возлагают особые надежды -
талантливо отвлечь советский народ от его трудовых подвигов;
б) Хессин уже пару раз вычеркивал меня из числа кандидатов на роли в
других фильмах, но я об этом "как бы не знаю";
в) ненавистную "Таганку" при желании можно обойти, поскольку я много
работал и на стороне - как режиссер, писатель, актер в телепередачах;
г) наконец, "Три мушкетера" - это все-таки не "Рожденные революцией", и
Атос - не Дзержинский. Фильм развлекательный, что с него взять. Режиссер
беспартийный, актеры - тоже (кроме Табакова, да и тот студию норовит открыть
какую-то антисоветскую).
Словом, утвердили меня на роль Атоса, а моего товарища по "Таганке", Сашу
Трофимова, - на роль кардинала Ришелье.
ХВАЛИТЬСЯ ИЛИ НЕ ХВАЛИТЬСЯ?
Нет пророков в своей киногруппе! Во Львове, в 1978 году, посреди шума и
хлама, в Доме культуры, где переодевали массовку, выписывали ордера,
гримировали актеров, где звучала из уст "гвардейцев кардинала" густая
украинская мова, где истошно хрипел постановщик Георгий Юнгвальд-Хилькевич,
- ничто, казалось, не предвещало успешного киноискусства.
Каждый съемочный день - гибель нервных клеток. Конечно, нет пророков, и
теперь, с расстояния в двадцать с лишним лет, видишь, что для той поры и той
страны все было сделано отлично. И Хилькевич и директор Бялый - молодцы. Но
тогда я исходил язвительным юмором: "Что может быть хорошего в группе, где
режиссер Хилый, а директор Вялый?!" Единственный мастер, который вызывал
уважение вместо юмора, - Саша Полынников, оператор фильма. Да и тот, отвечая
на вопросы, спокойно признавался: "Дюму этого не дочитал, от книги не в
восторге, в шуме не участвую, гляжу себе в глазок камеры и снимаю..."
Кто бы мог подумать, что спустя годы это станет почти "культовым кино",
любимым, ежемесячно смотримым в России и везде, где "наши"?
...Незадолго до съемок я ехал по Москве в "жигуленке" Юры Визбора.
Свисток милиционера: Юра нарушил правила движения. "Гаишник" посреди
Садового кольца представляется лейтенантом Петровым, требует документы у
водителя, но тут Юра разворачивает светлое лицо и строго вопрошает: "А что,
лейтенант, разве вам не передали по рации, что Борман едет?" Пять, десять,
семнадцать секунд... И счастливый Петров козыряет Юре - проезжайте, товарищ
Борман, только будьте осторожны. Юре чуть-чуть неловко за такую игру, а я
думаю про себя: я бы так не смог. Но я смог, не прошло и двух лет.
По Москве - слух: ГАИ ловит грязные машины: эпидемия чистоплотности и
поборов с граждан. Мне свистят, я торможу. Голос снаружи: "Ваши документы!"
Мой "жигуленок" - грязнее грязи. Я разворачиваюсь смуглым лицом к офицеру:
"Добрый день!" Офицер переворачивает штрафную квитанцию: "Дайте автограф,
товарищ Атос, а машину все-таки помойте..."
Четыре года спустя мы с моей Галей и Юрой Визбором отдыхали в январе в
любимой Ялте. На обратном пути, в аэропорту, вдруг выяснилось, что Галина
сумка с книгами осталась в микроавтобусе. Вечная проблема - добраться из
Ялты в Симферополь. Водители Крыма имели твердый "левый" заработок. И тот,
кто нас привез, как я помню, спешил назад, через перевал, в Ялту.
Мудрый Юра находит кабинет военного коменданта, поражает воображение
офицеров своим знаменитым лицом, и уже через десять минут я слышу: он на
связи с отделением милиции, что находится прямо на перевале.
"Товарищ Антонов, - строго указывает он в трубку. - Задержите,
пожалуйста, микроавтобус синего цвета с названием "Интурист". Он следует в
гостиницу "Ялта". В его салоне осталась черная сумка с книгами господина
Атоса. Сообщите о результатах поиска. Информацию передайте капитану
Ивахненко, лично для Бормана".
Через сорок минут звонок, и Юра слышит: "Докладывает лейтенант Антонов.
Автомашина "Интуриста" номер такой-то с водителем таким-то возвращается в
аэропорт, встречайте. Товарищу Борману и Атосу счастливого полета".
В подобных случаях я повторяю про себя: "Слава богу и спасибо Хилу", то
есть режиссеру-постановщику бессмертного сериала о мушкетерах Георгию
Юнгвальду-Хилькевичу.
Двадцать лет я крепился, стеснялся развлекать публику "байками" о
съемках. Всегда было неловко за коллег, которые после показа своих фильмов
бодро врут в микрофон, морочат головы кинолюбителям... Ах, как тяжело
сниматься! Какая это кропотливая, трудоемкая, опасная работа! Сколько нужно
таланта и мужества! Никакой театр не сравнить с кино!
Конечно, среди киноактеров есть исключения, когда мастеру и в плохом
фильме удивишься, когда мастер и сквозь холодный экран будто светится и
прожигает огнем своей личности. Но никто из мастеров, наверное, не будет
перехваливать место актера на экране. Экран обходится - и прекрасно себя
чувствует! - без профессиональных актеров (итальянский неореализм) и без
актеров вообще (документальное кино, мультфильмы). Хороший режиссер из
плохого актера делает чудо, а в театре это - невозможно. В театре какой ты
есть, таким тебя и видят. Конечно, когда появляется лицо крупным планом, сам
себе можешь показаться очень большим и значительным. Но истина остается
истиной: главные "роли" в этом виде искусства - за режиссером, за
оператором, за монтажером, а сценаристы и актеры делят свои честные 4-5
места.
Хотя в кино мне приходилось падать с крыш и лошадей, валяться в снегу,
ездить в упряжке чукотских собак-лаек и переворачиваться в море вместе с
лодкой, но с трудом на сцене это не сравнить. Если искать подходящее
сравнение для кинопроцесса, то мне, выходцу с "Таганки", самым близким
кажется... процесс санаторного отдыха. Если курорт дорогой (вроде
"кремлевского-цэковского"), то там тоже на каждого клиента - по пять
ухажеров, пылинки с тебя сдувают, дышать на тебя боятся. Меня на съемках
радикулит разбил, так меня человек восемь нежно водружали в седло и обратно.
Бывают и в санаториях залы для фехтования или поля для верховой езды. И там
отдыхающие хвастают своей ужасной усталостью от процедур и горных
восхождений, и там падают на кортах и с лошадей... Но я отвлекся.
Двадцать с лишним лет назад и сами съемки, и рабочий материал, и весь
процесс работы - все мне казалось не слишком серьезным, так что победы я
никак не мог ожидать. Виноваты в этом и малый опыт работы в кино, и
театральная "фанаберия". Не угадал я, когда пророчил скучную премьеру. Когда
же среди поклонников фильма (и книги, разумеется) я обнаружил таких
блестящих людей, как писатель Натан Эйдельман и поэт Давид Самойлов, - я
окончательно расстался с сомнениями. Хотя надо точно знать цену каждого
труда, а тысячи писем и уважение сотрудников ГАИ полагать приятным казусом.
Смешно читать о себе в журнале "Советский экран": "По опросам зрителей, в
1987-1991 годах Вениамин Смехов назван в числе 10 самых популярных актеров
кино СССР". Я видел эти списки: "Лучшие 100 актеров". В первых строчках год
за годом оказывались герои "Мушкетеров" и "Гардемаринов". Я обнаруживал
имена Е.Евстигнеева, О.Табакова, О.Борисова где-то на 80-90-х местах, а
кого-то из моих любимых актеров и вовсе не находил. Странно? Конечно. Скорее
всего, выбор публики отражал явления жизни, а не культуры. В жизни людям не
хватало такой романтики, лихости, честного слова и верной дружбы.
За двадцать лет "Д'Артаньян и три мушкетера" на моих глазах "вырос", и мы
стали играть лучше. Так что теперь я без зазрения совести на своих концертах
воздаю хвалу "мушкетерам" и даже рассказываю "байки" о съемках.
КЛАВДИЙ, ЯГО И БАБА-ЯГА
Гастролирую в Израиле, где пятая часть населения - "наши люди", где
смотрят три телепрограммы из России и где, судя по афишам певцов и артистов,
скоро будет узаконен филиал Московской филармонии. Встречи на перекрестках
гастрольных дорог. Под Хайфой, в городке художников, мы обедаем с Левой
Дуровым. Вечером у него спектакль в Реховоте, а у меня концерт в Хайфе.
Застолье веселое, а Атос со своим капитаном Де Тревилем не могут оторваться
друг от друга и от воспоминаний. И уже трудно понять, что это: судьба,
разобранная по "байкам", или "байки", составляющие судьбу.
У меня во время съемок была своя беда: не отпустил Любимов из театра - я
репетировал Плюшкина в "Ревизской сказке" - пьесе по "Мертвым душам" Гоголя
- и два месяца летал по выходным, по средам, на львовскую натуру. Летать во
Львов - мука, ибо билет достать - приключение, на самолет попасть -
приключение, а в срок попасть к утреннему гриму - редкость, ибо
администраторы нерадивы, всё путают, ибо директор Михаил Бялый уже устал
сражаться и в глаза нам твердил о "худшем фильме всех времен и народов".
Прилечу, схвачу дозу упреков от Хилькевича ("Мы тут кровью харкаем, а ты там
на Таганке - весь в цветах и овациях"), сразу - костюм, грим, тренировка
драки или стрельбы на свежем воздухе... Борода, усы, шпага и белый конь
Атоса... Тренер кричит: "Спину, спину держи, граф!" Я держу спину и не
успеваю струсить, как слышу: "Мотор!"
Вспоминаем с Левой очередное бешенство азарта и риска - ночной рейс во
Львов, билетов нет и всесильные администраторы - бессильны. На Таганке идет
"Гамлет". В Театре на Малой Бронной - "Отелло". Я играю злодея Клавдия,
короля Дании. Лев Дуров играет злодея Яго. Я умоляю Высоцкого-принца,
Демидову-королеву, Нину-помрежа: хоть на десять минут пораньше окончить
спектакль. Высоцкий делает исключение из правил: поддерживает злодея, но
только в честь своей дружбы... с "Хилом". Антракт на пять минут ужимается, и
отлаженный ритмический механизм любимовского спектакля с трудом дает
желанный результат: я вылетаю пулей из театра на пятнадцать минут раньше.
Такси у входа. Таксист, с хорошим грузинским акцентом, обещает домчать до
Внуково за сорок минут. Ура, могу поспеть! Уже созвонились с Дуровым: Яго
тоже уговорил своих, будет вовремя.
Несутся из двух театров в одну точку два шекспировских негодяя. В одну
точку земного шара стремятся их мечты: во Львов, на съемку "Трех
мушкетеров". Таксист мой ловко объезжает всех, дает резкий вираж из туннеля
Садового кольца вправо, к Ленинскому проспекту. Его прижимает машина ГАИ.
Радиоголос велит прибиться к обочине. Таксист, не сбавляя скорости,
сближается с врагом, кидает в окно начальнику десятку, орет: "Извини,
дорогой, мушкетер на самолет опаздывает!"
Я - во Внуково. А вот и Дуров. А вот и очередь на посадку. Дуров каким-то
чудом уже сговорился с пилотами, нас ждут! Но дежурная, проверяя пассажиров,
вдруг страстно возненавидела нас обоих - не пущу, и всё! Мы и так, и эдак -
она уже кричит: "Отойдите без билетов, самолет не пойдет, здесь командую я!"
И правда, без ее слова взлета не будет.
Лева с разбегу прошмыгнул и исчез вдали. Тетка совсем обозлилась. Я в
отчаянии: не быть мне во Львове, а завтра - все актеры будут в кадре, без
меня нельзя, другого дня такого не предвидится, Хилькевич сойдет с ума. И
при последних свидетелях из очереди я внезапно и вдохновенно пророчествую:
"Слушайте, вы! Запомните мои слова! Скоро выйдет фильм "Три мушкетера". Его
полюбит весь советский народ! И когда его все полюбят, я найду ваш дом,
приеду к вашим детям и скажу им: дети, хотите знать, кто эта тетка,
Баба-Яга, которая одна на всю страну мешала снимать ваш любимый фильм? Это
ваша мать, дети!"
Тетка остолбенела от моей наглости и крика, а я скрылся в момент ее
столбняка и вспорхнул по трапу в салон самолета. Команда и пассажиры - наши
болельщики. Когда дежурная взошла на проверку, нас нигде не оказалось. Народ
секрета не выдал! Самолет взлетел. Мы вышли из своих укрытий: Яго-Де Тревиль
покинул рубку пилотов, а Клавдий-Атос вышел из гардероба, где задыхался меж
синих габардиновых пальто летчиков.
УТРО ВО ЛЬВОВЕ
Конечно, администраторы спутали рейсы, нас не встретили, и мы сами
кое-как добрались до города. Я видел: администрация не справляется, порядка
никакого, актеры и режиссер надрываются, а директорская компания
бездельничает и ноет: "Мы привыкли обхаживать две-три звезды на одну группу,
а с остальными - кое-как; и никто не жаловался. А здесь - что ни роль, то
капризы: и номер ему подавай отдельный, и к самолету не опаздывай, и с
оплатой поторопись... Кого ни возьми - сплошные "звезды"... Психопаты, ни
минуты отдыха ни себе, ни людям, ни лошадям! Трюки делают сами, прыгают,
стреляют, боевыми клинками сверкают - страх! И все сами, без дублеров, без
техники безопасности... И тренер у них - головорез какой-то. Такие ставит
драки - смотреть больно. (Владимир Болон - доблестный фехтовальщик, гвардеец
Де Жюссак и живая пружина актерского энтузиазма.) А что они после съемок
творят, когда от усталости все нормальные лошади и администраторы уже при
смерти? По большому блату, львовский обком партии доверил киногруппе самое
дорогое, что у него есть, - отель "Ульяновск". И под эту вывеску, после
съемок, каждый день - все поголовье симпатичных девчонок города и области -
туда-сюда! Ночью заходят, утром выходят. Ни стыда, ни совести! Водки выпито,
бутылок разбито, клиентов гостиничных распугано - не счесть!"
И бежали с поля боя малодушные администраторы: брали бюллетени, расчеты и
отпуска по поводу грыжи...
Приехали мы с Дуровым во Львов. Как всегда, путаница с номерами в
гостинице, и в комнате со мной - чужой, активно храпящий гражданин. От
дирекции мы услыхали в оправдание - вернее, в нападение: "Шо вы за прынцы
такие! И то им не то, и это им не то, шо вы кипятитесь, как эти, все равно
шо? А вот была перед вами Алиса Бруновна Фрейндлих, не хуже вас звезда и
народная артистка, и никаких капризов! Даже голову у нас мыла холодной
водой!" Я, как обещал, сочинил сатиру на нерадивых халтурщиков и в конце
съемок, уже в Одессе спел в репродуктор, и меня слышало все население
киностудии. Хотя, конечно, и не классика, но песня на испорченный мотив из
"Вертикали" звучала так:
Горит цветным огнем
Одесское кино,
Похожее слегка
На детское... вино.
Четыре мушкетера -
(здесь ритм ломается, и смысл тоже)
Ацетон, Протон, Д'Артамон
И стройный Армавир -
Слетелись, спились, спелись
И храбро порешили:
Что весь крещеный мир
Они затмят собой...
Припев:
А Фрейндлих мыла голову
Холодною водой!
А Фрейндлих мыла голову
Холодною водой!
Земшар стареет наш.
Так громче грохот чаш!
Нас всех, несовместимых,
Соединит монтаж!
Четыре мушкетера -
Антон, Понтон, Д'Артамон
И трезвый Армавир!
Мы все, чего стесняться,
Так хороши собой...
Припев:
А Фрейндлих мыла голову
Холодною водой!
А Фрейндлих мыла голову
Холодною водой!
Почему Арамис (фамильярно названный Армавиром) превратился из "стройного"
в "трезвого" во втором куплете - об этом чуть ниже. А пока что - утро во
Львове. Успех прилета выветрился вместе с несостоявшимся сном. Дом культуры,
и я шагаю через тела, как через бревна, к Паше-гримеру.
Паша всегда в хорошем настроении, я слегка дремлю под его руками. Рядом
вповалку спят Арамис, Портос и Д'Артаньян. Это и есть "бревна", через
которые я шагнул к Паше. Они явились раньше, но решили отдохнуть, прямо в
мушкетерской форме. Видимо, опять вчера не скучали без Атоса, что хорошо
передает аромат в гримерной. Когда я готов к бою, мне обидно, и я
художественно и зычно бужу их стишком из стенгазеты "Львовский ленинец" -
типичным примером лирики пионерской эпохи:
Ленину ридны!
Учителю наш!...
Ниже в стенгазете стояла подпись: "Оксана Копейка. 9 лет".
А теперь объяснюсь насчет "трезвого Армавира". История эта связана с
лошадью. Лошадь - это не только животное, но еще и тот знак гороскопа, под
которым прошел-проскакал весь съемочный год. Как я помню, ни один из героев
до съемок не умел пользоваться этим видом транспорта.
Одну заповедь старательно повторял львовский тренер: лошадь - существо
деликатное, если почует на себе пьяного - понесет. Мы тренера не
расстраивали и кивали. Однако так получалось, что все мушкетеры бывали в
седле обязательно навеселе. Даже если я прилетал утром, то летевший рядом
Володя Болон - наш мушкетерский эталон - прямо в самолете раскупоривал
трехлитровку своей знаменитой "шморовидлы"... И вдруг однажды красавец
Старыгин - Арамис прибывает из Москвы после спектакля, по чистой случайности
не выпив ни грамма спиртного.
Утром - съемка, мы красиво взлетаем в седла. Я держу спину и поводья,
умело скрываю от всех (кроме лошади) свои чувства и с завистью поглядываю на
моих товарищей. Портос и Д'Артаньян беззлобно поддевают Игоря-Арамиса. Если
бы Дюма-папа услышал, как шутят над его героями его же герои - ей-богу, он
бы охотно вставил наши тексты в роман. Арамис не отвечает на шуточки и
как-то непривычно задумчив. Не успели мы тронуться в путь, как вдруг
рванулся Арамисов конь, стал резко крупом сбрасывать Игоря с себя. И
сбросил, и убежал. Причина, как мы поняли, была в том, что к трезвому
Арамису лошадь не привыкла и переменой в своем герое была огорчена. Значит,
неважно, трезвый или пьяный, важно не меняться.
Боярский, будучи натуральным гасконцем, с ходу овладел своим Хасканом и в
фехтовании тоже быстро преуспел. Он мне кажется человеком, который тяготится
ученичеством, быстро схватывает любое интересующее его дело... и уже рапира
поет в его руках, и лошадь влюбленно послушна всаднику.
Смирнитский, обаятельный Портос, не расставался с Боярским ни во время,
ни после съемок и, скача рядом с ним, не мог позволить лошади узнать о своей
неопытности.
Я лично легко бы согласился сниматься не на самой лошади, а где-нибудь
рядом, но судьба и Хилькевич распорядились по-своему. Мой старый белый Воск
не часто видел меня, но ни он, ни я не скучали друг без друга. В Москве я по
два раза в неделю тренировался на ипподроме. Тренер - пожилая дама - сразу
сообщила, что в войну ухаживала за лошадьми Буденного. Неудобно было
спросить - какую из двух войн она имела в виду, но сохранилась тренер
превосходно. Так что "шагом" и "рысью" я под ее руководством овладел, а с
галопом мы не успели. Зато во Львове от нас с Воском требовали именно
скоростной езды. Но Воск, хоть в войне и не участвовал, был, что мне в нем
нравилось, утомлен жизнью и никуда не спешил.
Спасибо М.Боярскому: он научил моего коня, двадцативосьмилетнего Воска,
галопу. Говорили, что Воск в двадцати двух фильмах актеров носил -
надорвался, память, видимо, притупилась. Миша ему все сразу напомнил, и я
полетел - как в детских снах, со свистом в ушах.
Итак, галоп состоялся, и мы летим вчетвером. Летят наши лошади, летят
наши кудри, а я лечу впереди товарищей и вдогонку слышу вопль изумленного
Боярского: "Атосик! Это уже аллюр!"
Не успеваю сообразить, к добру или во вред мне это хитрое французское
словечко. Воску явно в радость вопль гасконца, и мы летим еще шибче, я
прижимаюсь еще ниже к потной гриве, и судьба моя летит аллюром.
Миша кричит: "Атосик, молодец!"
Режиссер кричит: "Мушкетеры, отлично!"
Оператор кричит: "Стоп, сняли!"
Они сняли, а я все несусь. Сапогами сжимаю лошажьи бока, кричу: "Стой,
сволочь!" Узду перебираю, как учили, а он все быстрее вперед. Уже Украину
проехал, уже Белоруссия позади... Конь, куда несешься ты, дай ответ! Куда
мчит тебя разбуженная память? Ору, матерюсь, скорость космическая, на ходу
уже с мамой-папой и с детишками простился, вдруг смотрю - овраг! Воск бы и
его перемахнул, коньком-горбунком бы обернулся, ему-то что? Но тут я, как
Илья Муромец, силу безмерную почуял, вздернул поводья - конь мой столбом
встал. В цирке это "свечкой" называется. Жаль, полюбоваться некому:
единственный зритель на земле лежит. Из обморока вывел меня Володя Болон
(шепотом): "Веня, если ты живой - не признавайся. Мы из дирекции оплату
трюковых под твою смерть выбьем". И трюковые выбили, и меня оживили.
Кстати, о моем Воске я услыхал совсем недавно, именно во время гастролей
по Израилю, печальную новость. В доме друзей, в Иерусалиме, оказался славный
парень из Львова. Теперь он ди-джей, а в тот год Лошади он мальчишкой
помогал нашему тренеру и ухаживал за лошадьми. Припомнил он белого Воска и
весело сообщил, что Воск после съемок был очень печальным, работать
отказывался и его, по старости лет, прикончили и... съели. И парень из
Львова перестал мне казаться славным.
НЕСРАВНЕННЫЙ ГАСКОНЕЦ
Когда вышел фильм, его обругали во всех газетах. Критики осуждали
режиссера и исполнителя главной роли за то, что Д'Артаньян получился не
такой уж интеллектуальный. Увлеченные руганью (а ругань всегда украшает
критика), журналисты спутали гасконца с принцем Гамлетом или князем
Мышкиным. А Боярский, как теперь знает каждый новорожденный, был и остается
лучшим, талантливейшим Д'Артаньяном нашей советской эпохи.
Где-то через неделю после премьеры фильма по телевидению я выступал в
одном из институтов Академии наук. И какой-то профессор, поклонник
"Таганки", встает с места и говорит: "Мы вас знаем по ролям в театре, а тут
увидели в кино. Ну, Атос еще ладно и другие - ладно, но уж Боярский-то
совсем не Д'Артаньян!" Меня взорвало, и я удачно разгорячился. "Представьте
себе, - начал я, - длинную, в сорок километров, дорогу из Львова в Свирж.
Съемки длятся, пока длится световой день (то есть от рассвета до заката). На
каждом из нас тяжелая одежда плюс оружие, плюс грим. А кругом жара. Укрыться
негде. Лошади фырчат, мотают гривами. К концу работы плохо выглядят - и
кони, и люди. Когда дан сигнал отбоя, ограждавшие шоссе сотрудники милиции
на машинах и мотоциклах снимают заслон. (Однажды, перед тем как снять грим,
мы сели в мотоцикл с коляской, чтобы сфотографироваться вчетвером вне
съемок. Снимок вышел памятный.) Силы еле теплятся, пока снимают грим.
Разделся и - в автобус, а там падаешь как подстреленный. Теперь вообразите
длинную кавалькаду машин. Мы возвращаемся из Свиржа во Львов. Усталые до
смерти режиссер, оператор, ассистенты, звуковики и актеры спят в разных
машинах. Ползут по дороге тонвагены (машина звукозаписи), лихтвагены
(светотехника), автобусы с массовкой. Ползут большие грузовики-скотовозы.
Даже лошади от усталости валятся с ног. Но кто это патрулирует всю
полусонную кавалькаду, кто там так молодо гарцует позади колонны? Да это
гасконец Д'Артаньян, взявший себе странный псевдоним - М.Боярский или, по
моей игре слов, - "Бо'Яртаньян!"".
И пристыженный профессор сдался, признал фильм стоящим, а Боярского -
настоящим гасконцем.
Из-за Миши выносливость у меня на съемках оказалась - как на войне. Но
там хоть святая цель была, за родину-мать, а тут - за что? За чью маму?
Видимо, рядом с Мишей стыдно было трусить. Он один своим куражом
реализовывал
...Закладка в соц.сетях
