Жанр: Мемуары
Попытка диалога
...1967 году в Кремле вручали награды группе деятелей литературы и
искусства, среди других медалью "За трудовое отличие" была отмечена и Адриенна
Сергеевна. Притом что человеком она была нетщеславным, видели бы вы, как
счастлива она была в тот день.
Конечно, разные люди получали разные награды. Одним и вешать их уже было
некуда... Адриенна Сергеевна впервые в жизни удостоилась тогда такой чести.
Безусловно, если сравнивать все, что сделала какая-нибудь известная актриса,
такое сопоставление, вероятно, будет не в пользу Адриенны Сергеевны. Но с другой
стороны, в любом деле, в том числе и в искусстве, без таких, как Шеер или
Борисова, ничего настоящего создать невозможно. Я знаю и иных, таких же верных,
преданных своему делу людей. И не только в театре. Да и они ведь не только
театру служили. Иначе как объяснить Комсомольск-на-Амуре, военные годы, работу в
самодеятельности Трудовых резервов?
Отчего же она всегда была там, где в ней больше всего нуждались? Ведь никто не
неволил, могла бы жить спокойно. Но такой уж у Адриенны Сергеевны был
беспокойный характер. Плюс особое чувство ответственности. За себя, за другого,
за дело. И хотя в двенадцать лет девочка стала атеисткой, помогал ей все-таки
Бог!
Впрочем, если действительно есть загробная жизнь, уверен, Адриенна Сергеевна,
покинувшая нас почти два десятилетия назад, и там нашла себе занятие по душе.
Такой уж она уродилась, такой прожила достойную жизнь, такой и ушла из нее в
вечность. Как говорят в подобных случаях, пусть земля ей будет пухом!..
На букву "ш" у нас есть еще один дорогой номер телефона.
ШПИЛЛЕР
Дачный поселок НИЛ (наука, искусство, литература) расположен в Истринском районе
у станции Ново-Иерусалимская. Станция названа в честь грандиозного НовоИерусалимского
монастыря (точной копии израильского подлинника), стоящего с
новыми позолоченными куполами, ибо после полного разрушения во время войны
довольно быстро по нашим меркам восстанавливается. На купола ушло всего сорок
семь лет после окончания Великой Отечественной войны, и я думаю, что, если
Истринский район не захочет с оружием в руках отделяться от Волоколамской
области, мои правнуки увидят храм "в сборе". Аборигены Нового Иерусалима в
бытовых беседах отбрасывают для беглости речи приставку "Ново", и их беседы для
неискушенных иногородних звучат абсолютно потусторонне: "Мань! Мань! В
Иерусалиме яйца выбросили!" Расшифровка названия нашего дачного поселка как
"наука, искусство, литература" имела под собой основание в период его создания в
конце тридцатых годов. Действительно, здесь поселились А. Дикий, М.БлюментальТамари-на,
Л.Леонидов, Б.Захава, В.Политковский, И.Рапопорт, Д.Журавлев,
И.Эренбург, И.Попов (для непосвященных - автор легендарной пьесы "Семья" про
В.И.Ленина, в которой ваш покорный слуга играл кучку меньшевиков в пенсне в
спектакле Театра имени Ленинского комсомола, в постановке С.В.Гиацинтовой, по
совместительству игравшей мать Ульянова), академики В.Веснин и В.Семенов, на
даче которого я и пишу эти строки, будучи женатым на его внучке. С годами
название осталось, а содержание постепенно выветривается. Из артистов
сохранились, пожалуй, я и Игорь Ойстрах, купивший когда-то осиротевшую эренбурговскую
дачу.
С литературой в нашем районе еще жиже, если не считать, что в Истринской
больнице врачевал Антон Павлович Чехов.
Последним из могикан нашего поселения является Наталия Дмитриевна Шпиллер. Всеми
силами своего существа она пытается сохранить в своей и нашей жизни атмосферу
покоя, интеллигентности, уютного, несуетливого
мирского пребывания. Если задуматься и попробовать одним словом
охарактеризовать облик Наталии Дмитриевны, точнее всего сказать: мудрость. Она
была мудра, когда мы Бог знает что делали вокруг нее в молодые годы (а мы - это
ее дочь, моя подруга и однокашница по Театральному училищу имени Б.Щукина Мария
Святославовна Кнушевицкая - артистка Театра имени Моссовета, в миру Мирка; это
муж Мирки - мой незабвенный покойный друг Михаил Рапопорт - режиссер Театра
оперетты). Наталия Дмитриевна была мудра, когда появились наши дети и мой
любимый "нильский" детеныш Андрюша, ее внук, разносил в клочья дачный поселок. А
сегодня, оставшись единственным мужчиной в своей разновозрастной дамской семье,
благодаря ее терпению и мудрости превратился в самого трогательного и
заботливого человека, которого я знаю из этого непредсказуемого поколения. Она
была мудра и спокойна, когда начались баталии в Большом театре, и гордо
существовала "над схваткой", оставаясь самой собой. Она была спокойна, когда в
консерватории сгустились тучи над уникальным виолончелистом, ее мужем
Святославом Кнушевицким, и не позволила ему погибнуть под напором "новой волны"
консерваторских реформаторов-виолончелистов во главе с Мстиславом Ро-строповичем
(оказалось, что не всегда гении человечески идеальны). Она сегодня с легкостью
перелетает, допустим, в Саратов и сидит во главе вокального конкурса, придавая
своим именем и видом высокую престижность данному "мероприятию".
Она сидит сегодня во главе стола на своей уютной террасе, как сидела пятьдесят,
сорок, тридцать, двадцать лет назад, и все мы, как мотыльки, слетаемся к ней,
чтобы окунуться в гипнотизирующую атмосферу антисуеты и покоя.
Бушуют страсти в поселке: приватизировать срочно дачи, делить большие участки и
прописывать на них родственников, не отдать ни пяди земли, успеть создать новое
товарищество вместо старого - крик, визг, валидол, хамство, глупость. Выпущен
первый пар на правлении, и потихоньку-потихоньку все взоры обращаются к Наталии
Дмитриевне, которая медленно и царственно говорит: "Не будем торопиться - все
это уже было, и все обойдется опять".?¦ lkl
Иосиф Михайлович Туманов и Наталия Дмитриевна Шпиллер
Кипят страсти и вокруг поселка - я имею в виду всю страну. Угроза переворота -
путч. Под крышей каждой дачи собираются домашние советы, возникают споры и ссоры
- мнения, мнения, извечные российские вопросы "что делать?", "кто виноват?",
кончаются силы и аргументы, и все мы оказываемся невольно на террасе тети
Наташи, и она говорит: "Какое счастье, что мы все собрались, какое счастье, что
как раз есть пирог". Вспоминает что-то смешное о Рейзене или Михайлове. Она
сидит во главе стола, очень красивая, царственная и простая, и всем своим видом
внушает суетящейся "молодежи": "Дети, спокойно - все уже было, и все пройдет".
эскины
Велик талант истинного администратора! Когда мне, артисту, брезгливо выдают
несколько билетов на общественный просмотр моего же спектакля и в жидкой
стопочке билетов четыре места в 5-м ряду партера, два - в 13-м и 6 мест в
амфитеатре, у меня выступает холодный пот от предвкушения обид за неравноценное
расселение друзей в зрительном зале. У Эскина "премьеры" в Доме актера были
почти ежедневно, и почти ежедневно он рассаживал театральную элиту в
трехсотместном зале так, что ни одной кривой физиономии в креслах не было.
Гениальное чутье на сегодняшнее значение данного субъекта театральной федерации
определяло точный ценз рассадки светил в зрительном зале, и если ты неожиданно
перемещался из 6-го ряда в 8-й, надо было срочно задумываться о своей творческой
жизни. "Дом актера" - нехитрое название, но в те далекие времена как нельзя
более точно определяло сущность жизненной ситуации. Это был не "дворец
искусств", не "клуб театральных работников" - это был дом.
Сегодня у меня такое ощущение, что не было дня, когда бы я не заскакивал
"домой", на угол улицы Горького и площади Пушкина. Мне нравилось там все:
возможность гордо пройти мимо бдительных пенсионерок на входе и, не предъявляя
обязательного "членства", дружески-снисходительно поприветствовать строгих
стражей театральной
диаспоры; мне льстило, что пальтишко мое вешалось без номерка, а в дальнейшем я
вообще допускался в святая святых любого заведения - внутрь гардероба, где
раздевался безнадзорно-самостоятельно и мог при желании уйти в любом манто. Мне
импонировала дружба со швейцаром ресторана Димой, когда я, на глазах страждущей
стайки артистов у двери переполненного зала, пропускался им без очереди в
заветную щель приоткрытой двери и попадал в объятия Симы - метрдотеля ресторана,
которая на весь зал кричала: "Валя, твой пришел!" - и мощная, аппетитная Валя,
радушно улыбаясь, вела меня к столику.
Умер Эскин, сгорел Дом актера, ушли в небытие почти все великие "домовые"
кабинета Александра Моисеевича - сегодня пылкая и непредсказуемая Маргарита,
наследница Эскина в прямом и служебном смысле, несется в вихре политических
эмоций, стараясь не ударить в грязь лицом перед напором современных
псевдокапиталистических финансово-спонсорных структур, и с титаническим
темпераментом пытается совместить несовместимое - сделать уютным семиэтажный
министерский домище, собрать на чашечку чая "друзей дома", которые
предварительно стыдливо спрашивают: "А почем чай?", устроить непринужденные
актерские "посиделки" в "овальном зале", где все незаметно зыркают на маленькую
дверь, боясь, что вот-вот оттуда появится из своего кабинета министр Демичев,
создать, не без моей помощи, актерский клуб "Театральный Арбат", где в анфиладе
пяти кабинетов замминистров расположились гостиные, казино, бар, музыкальный
салон, бильярд и где две "ночные бабочки", Ирина Александровна и Ирина
Дмитриевна, тщетно пытаются реанимировать дух актерских "посиделок при свечах".
Мы все сегодня судорожно и утомительно "организуем отдых", а раньше на Тверской
мы просто отдыхали.
Клуб! Клубом был кабинет Эскина и позже - Эскиной. За круглым столом сидели мы,
молодые нахалы, и, бесконечно и неравноценно остря, что-то придумывали. Рядом,
за своим столом, сидел хозяин и смотрел на нас влюбленными, доверчивыми глазами.
Он почти никогда не слушал, что мы говорим, - он верил и надеялся. Он верил, что
будет весело, он надеялся, что нам хорошо, он отгонял от себя предвкушение
скандала из-за нашей юношеской
безапелляционной смелости. В креслах по углам сидели то Утесов, то Плятт, то
Раевский, то Канделаки. Появлялся сам Михаил Иванович Жаров, настороженно
взглянув на хихикающих возмутителей спокойствия, садился ненадолго на место
Эскина, а Эскин перемещался ненадолго на стул с другой стороны стола. За время
бесконечного общения они внешне стали похожи друг на друга как две капли воды до
такой степени, что на одной из "посиделок" я подменил их в эфире, и этот трюк
удался. Заглядывала иногда в дверь суровая, но справедливая Ирина Николаевна
Сахарова - жена Эскина, чтобы проверить, не слишком ли часто я "тыкаю" ее мужу.
Вплывал Иосиф Михайлович Туманов после очередной репетиции правительственного
концерта и делился последними впечатлениями от зав. от делом культуры ЦК партии.
Забредал, тяжело дыша, Яншин и жаловался на Театр Станиславского, где он побывал
худруком. Поднимался Павел Александрович Марков отдохнуть от ресторана и
увидеться с друзьями. А когда входила Серафима Германовна Бирман, нас сметало
молниеносно, и мы переселялись в малый зал, чтобы до глубокой ночи старательно
выдумывать смешное. Все было! Были и меценаты, подбадривающие и подкармливающие
голодную молодую братию в ночи, - это два "интеллигентнейших" ухажера наших
любимых буфетчиц с 5-го этажа Дома актера, могильщики с Ваганьковского кладбища.
Самые острые программы были созданы при подкормке этих ритуальных структур, а
когда один из меценатов ушел на повышение, а другой бросил буфетчицу, острота
программ несколько спала.
Когда стал меркнуть домашний очаг Дома актера на Тверской? Мне кажется, я знаю
точную дату. Это день смерти мамы Александра Моисеевича. Многое кончилось в его
жизни, и из большого, нежного ребенка он стал превращаться в старого человека.
Дом процветал, "мероприятия" чередовались, шумела дряхлеющая молодежь, но все
кончилось...
Умер Эскин! Сгорел Дом актера! В нынешнем кабинете Маргариты Александровны
Эскиной есть уцелевшие предметы папиного кабинета - несколько портретов, цара
кресел, знаменитый круглый стол.
Иногда, в редкие минуты антисуеты, мы с Маргошей садимся в эти кресла под вечным
портретом Яблочкиной,
Александр Моисеевич Эскин
смотрим молча друг на друга, вздыхаем и бежим на 6-й этаж открывать казино,
спонсируемое очередными "могильщиками" Дома актера.
ЗАЧЕМ?
Какая-то не то восточная, не то античная мудрость гласит, что жизнь прожита не
зря, если ты посадил хоть одно дерево.
В нашей стране слово "посадить" никогда не ассоциировалось со светлым смыслом
земного существования, а являлось его трагическим существом.
Перелистывая сегодня справа налево свою биографию, я счастлив, что ничего и
никого не посадил и тем самым ничего жуткого не оставляю благодарным потомкам. С
этими благодарными потомками тоже какое-то пижонство и литературщина... Вопервых,
потомки никого не благодарят, а в основном поносят и презирают. Вовторых,
если уж потомки выборочно набрасываются на какую-нибудь предыдущую
фигуру с благодарностью и почтением, то делается это так оголтело и безвкусно,
что хочется тихого забвения. Почему только начиная с панихиды Евгений Евстигнеев
стал великим русским актером? Почему только после трагического ухода Папанова и
Миронова стало ясно, что без них нельзя? Почему годами нужно добиваться, чтобы
имя Аркадия Райкина можно было увидеть на фронтоне созданного им театра? и т.д.
У нас ставились при жизни бюсты на родине только не то трижды, не то дважды
Героям Социалистического Труда. Почти никого из этих "героев" не осталось в
живых, а в историю они в основном вошли так, что лучше бы и не входили. И вот
расставлены по городам и селам облупившиеся лица вершителей нашей прошлой
судьбы.
Однажды, много лет назад, в Кривом Роге после концерта на сцену поднялась
очаровательная девочка лет восьми и протянула мне огромную книгу "Криворожье",
изданную, естественно, в Финляндии и весившую килограммов десять. Когда я в
гостинице открыл этот печатный мемориал области,
то увидел трогательную надпись. Четким трехклассным почерком было написано:
"Дарагому Александру от благородных криворожцев".
Ребенок еще не знал, что надо всех и за все благодарить, включая заезжих
артистов, и, совершая надпись под диктовку родителей, ошибся и создал
замечательное послание. Пусть будет как можно меньше благодарных потомков и как
можно больше благородных детей.
Зачем пишется эта книга? Из привычного тщеславия? Из ощущения неслыханной своей
значимости и необходимости поведать человечеству нечто такое, что ему и в голову
не может прийти? Из графоманской жажды исписать словами огромное количество
дефицитнейшей бумаги, и все время о себе, о себе, о себе любимом!
Да, если быть честным, то все это присутствует, но если быть честным до конца,
то действительно хочется хоть чуточку закрепить свое время, своих друзей, свой
дом, а значит, свою жизнь. На наше поколение сегодня поставлено снисходительносострадательное
клеймо - "шестидесятники". Да, конечно, мы жили тогда и даже
немного вдохнули сырого воздуха "оттепели", но родился я задолго до "оттепели" и
в четырехлетнем возрасте уже что-то понимал, когда из комнаты рядом в нашей
коммуналке ночью забирали соседа, а через некоторое время исчез на семнадцать
лет мой родной дядя. Еще задолго до "оттепели" мы, шестилетние интеллигентские
дети, в теплушках эвакуировались в Чердынь Соликамской области.
Задолго до "оттепели", в 1943 году, катался я по заснеженным арбатским переулкам
на коньках, привязанных бельевой веревкой с палкой "на закрут" к валенкам. Играл
в футбол консервной банкой из-под американской тушенки и, учась в 110-й мужской
школе, раздельно от девчонок, ходил в соседнюю 100-ю женскую школу на
танцевальные вечера, где танцевал падеграс, паде-патинер, мазурку и другие
вымершие бальные танцы, щеголяя в сером клетчатом пиджачке, перелицованном (был
такой способ омоложения одежды, когда изнанка становилась лицом) из маминого
костюма, с пуговицами, переставленными на "мужскую" сторону.
Задолго до "оттепели", в 1953 году, меня не хотели держать в театральном вузе,
производя чистку студенческих рядов на фоне "дела врачей".
Задолго до "оттепели" мы, молодые артисты, рассказывали и придумывали анекдоты,
играли и сочиняли "острые капустники", вызывающие сегодня ироническую усмешку у
безнаказанно-безнадзорных остряков.
Да и после "оттепели" все еще жили, любили, смеялись, играли хорошие роли у
замечательных режиссеров. И сегодня из последних сил, в атмосфере неслыханной
молодежной конкуренции, пытаемся что-то создать и кому-то пригодиться.
Да, я действительно шестидесятник, ибо в нынешнем году по мне должно ударить
этой цифрой всерьез, а так как выгляжу я по гороскопу как Рак, то вынужден
прислушаться к профессиональным звездочетам, которые уверяют, что Рак склонен к
созерцательности у воды и пристрастию к одному и тому же месту пребывания. Вот,
исходя из астрологии, я и мечтаю, что пишу эту книгу, чтобы сидеть с удочкой на
одном месте у озера и созерцать, как у соседней заводи мои внуки листают это
издание, с трудом купленное ими на свои личные сбережения у перекупщика в
подземном переходе за бешеные деньги.
СОДЕРЖАНИЕ
Автобиография 7 Я мог бы быть
Первое впечатление 35 интеллигентом 194
У меня родился сын! 38 Зачем мне это
Антиюбилей Утесова 43 нужно?. 229
Не надо лакировать Не званием единым... 237
историю! 52 Выборы президента
Из королей клуба "Золотой Остап" 251
"капустника" - В настоящем времени 256
к Анатолию Эфросу Телефонная книжка
и Валентину Плучеку 63 Арканов 263
Избранные монолога 115 Буров 266
Юрий Гагарин, Володин 268
Наталья Лебединская Гердт 273
и другие 123 Горин 277
На Диком Западе 127 Плятт 283
Пробы ставить негде 141 Плятт и Лосев 290
"Посиделки" 172 Поюровский 294
От "посиделок" Рязанов 296
к "Театральным Шеер 300
встречам" 174 Шпиллер 308
А судьи кто? 186 Эскины 312
Эра стадионов 191 Зачем? 316
Б.М. Поюровский, А.А. Ширвиндт
П67 Былое без дум. - М.: ЗАО Изд-во Цептрполиграф, 2001. - 319 с.
ISBN 5-227-00484-6
"Былое без дум" - это мемуары, написанные в форме диалога двух друзей, начавших
свою сознательную жизнь в начале 50-х годов, самом расцвете застоя, как теперь
принято называть то время
Книга адресована широкому кругу читателей. Один из разделов называется
"Телефонная книжка". В нем представлены прославленные деятели российского
театрального искусства. Авторы пишут о них с необычайной теплотой и
искренностью.
Каков жанр книги? Это не детектив, не фантастика, не научный труд. Это просто
юмористические заметки на нолях собственной жизни.
УДК 882 ББК 84(2Рос-Рус)6
ISBN 5-227-00484-6
9 785227 004840
Борис Михайлович ПОЮРОВСКИЙ
Александр Анатольевич ШИРВИНДТ
БЫЛОЕ БЕЗ ДУМ
Закладка в соц.сетях
