Жанр: Мемуары
Попытка диалога
...а, приводят таможенников в затруднительное недоумение. Так, например,
наш замечательный баянист, впоследствии зав. отделом культуры МК партии, вез в
футляре рядом с баяном несколько тонких банок шпрот. Сам по себе черный
обшарпанный футляр и незнакомый инструмент в нем насторожили таможню, но когда
офицер стал осторожно извлекать из пространства между футляром и собственно
инструментом одну за другой плоские металлические лепешки, завыла сирена.
Замигало что-то... Прилетевший коллектив был моментально окружен автоматчиками,
сам баянист был схвачен двумя дюжими пограничниками, а третий осторожно водил
миноискателем по шпротам. Сигнала не зазвучало, и тогда главный таможенник
жестами попытался спросить будущего идеолога: что это за снаряды? Будущий
идеолог, в совершенстве не владея ни одним языком, также жестами пытался
объяснить офицеру, что он это ест. Так как любой цивилизованный человек,
взглянув на коробку шпрот, понимает, что есть это нельзя, будущего идеолога
попытались арестовать. Тогда решительный солист оркестра неожиданно выхватил
маленький перочинный нож, со скоростью звука привычно вскрыл банку и на глазах
ошеломленной таможни этим же ножом сожрал нехитрое содержимое минообразной
емкости. Главный офицер охнул, испуганно взглянул на огромный коллектив с
огромными чемоданами и, махнув рукой, дал команду пропустить дикарей оптом...
Огромный двухэтажный автобус мчал прославленный театральный коллектив по осенней
Италии. Было весело, бездумно, раскрепощенно... Огромный двухэтажный автобус
подвозил вечером прославленный коллектив к мотелю под Миланом. Огромный мотель,
отдаленно напоминающий санаторий 4-го управления, был пустынно мертв -
в нем царило осеннее безлюдье. И вдруг такая неожиданная радость - подъехал
огромный автобус с людьми, и моментально вспыхнули люстры вестибюля, зажглись
огни на кухне ресторана, с улицы сквозь окна первого этажа членам изумленного
прославленного коллектива стало видно, как застучали ножи в руках поваров, как
забеспокоились официанты в ресторанном зале.
Коллектив готовился к выгрузке и поселению... "Кило-ваттники не включать! Убью!"
- раздалась команда-призыв Анатолия Дмитриевича Папанова, и коллектив потупил
взоры... Дело в том, что ведерный кипятильник (в просторечье "киловаттник") уже
неоднократно срывал зарубежные гастроли прославленного коллектива. Рассчитанный
на огромное ведро и подключаемый, очевидно, напрямую к Днепрогэсу, он никак не
влезал в эмалированные кружки, не подключался к сети даже через хитрые
переходники в виде двух оголенных проводов, прикрученных на советские спички, и,
что самое гнусное, замыкал электрическую сеть предохранителей любого отеля.
Возили же его некоторые буйные головы исключительно из-за скорости закипания в
любой емкости, куда его удавалось вводить, вплоть до биде.
Итак, прославленный коллектив прошествовал мимо услужливых портье и заискивающих
метрдотелей к лифтам и, получив ключи, стал размещаться. Прошло минут шесть
после приезда прославленного коллектива, в мотеле прозвучал знакомый звук
лопнувшего воздушного шарика, и настала тьма. Зашебуршившийся коллектив выполз
из номеров с криками:
- Ведь предупреждали! Нельзя врубаться всем сразу... Что за жлобство!..
- Соковнин! Убью! - перекрыл весь гомон властно-гневный крик Папанова...
Очевидно, Толя заподозрил Юрочку Соковнина в баловстве с киловаттником, и теперь
прославленный коллектив во главе с Папановым на ощупь пустился на поиски
гастролера-нарушителя Соковнина, чтобы изъять нагревающее средство и наказать,
если удастся.
Свет дали не сразу, потому что, как выяснилось, Соковнин вырубил не только
отель, а всю фазу микрорайона.
По возникновении света и некоторой стабилизации настроений те, кто ужинает без
подогрева (сыр, хлеб, вода из-под крана), спустились в холл и небрежно
раскинулись в креслах, ведя интеллектуальные разговоры о том, кто чего съел. В
дверях ресторана стоял весь коллектив заведения, включая поваров, и с ужасом
непонимания глядел на проживающих. Как! Подъехав вечером в мотель, расселившись,
помывшись и спустившись в холл, ни один из шестидесяти трех приехавших даже не
подошел к двери ресторана и бара...
"Инопланетяне!" - было написано на лицах служащих. А из-за их спин "пахло
жареным", что-то кипело и, судя по всему, сервировалось. Ах, гастроли застоя!
Рядом с мотелем простиралось свежеубранное поле кукурузы... Артисты утром
выходили подышать свежим воздухом, делали на поле зарядку - поклоны вперед и в
стороны - с одновременным собиранием довольно обильного урожая кукурузы, так как
даже там потери при уборке довольно велики. Вообще, если правильно построить
свой быт за границей, не упиваться собственной фанаберией, прожить можно. Милый,
милый, добрый и наивный покойный Даня Каданов стеснялся, например, рыться во
вспаханном поле, но в парке культуры и отдыха какого-нибудь Милана, сидя у
фонтана с коркой черного хлеба, занимался небольшим change (обменом) с ручными
белочками, снующими по аллеям... Аборигены кормили белочек бананами,
апельсинами, грецкими орехами. Даня же, увидев в лапах белки очередной продукт,
привлекал ее внимание коркой черного хлеба, которая для нее была экзотикой.
Белка прыгала к Данечке на колени, тот незаметно отнимал у нее орех или
надкушенный банан и ждал следующую жертву.
Только очень дальновидные и серьезные артисты умели правильно подготовиться к
долгим гастролям. Например, в голодную Италию. Пижоны, типа меня с Андрюшей,
делали вид, что будут жить по-человечески, не крохоборствовать: "черт с ними, со
шмотками! - один раз живем" и т.д. Все эти пижонские настроения кончались через
секунду после приземления, но... было уже поздно... есть хотелось, а в
чемоданах, кроме кривой палки сухой
колбасы, ничего... Начинались муки бродяжничества с протянутой рукой.
Рим! Прославленный коллектив расселяется в пригородном мотеле, где у каждого из
"первачей" свой коттедж и лужайка при нем. Коттеджи все не пронумерованы, а
имеют экзотическо-ботанические названия - "Лилия", "Роза", "Эдельвейс".
Помывшись в "Розе" и откусив по куску копченой колбасы, мы с премьером стали
думать: к кому? Выбор был невелик, ибо закон гастрольных джунглей очень суров.
Через лужайку уютно светился коттедж "Эдельвейс" - место проживания Спартака
Васильевича Мишулина. Поколебавшись минуту-другую, мы короткими перебежками
пересекли лужайку и поскреблись в дверь всегда гостеприимного, но крайне
осторожного Спартака...
- Кто? - услышали мы испуганно-хриплый голос хозяина, как будто в далекой
сибирской сторожке неожиданно зимой постучали в дверь.
- Спартачок, это мы.
- Одни?
- Одни...
- Сейчас. - Раздался звук чего-то отодвигаемого, потом погас свет, повернулся
ключ, и в небольшую щель полуоткрытой двери мы протиснулись в жилище. А жилище
"Эдельвейса", надо сказать, было удивительно роскошно-уютным... Огромная зала с
ковром, камином и телевизором, низкие кресла около лакированного стола, направо
- глубокий альков с неимоверно широкой кроватью и вдалеке за дубовой дверью
"совмещенный узел" величиной метров в тридцать, с глубокой ванной-бассейном,
биде, двуспальным унитазом и т.д. Все это стояло на белом мраморном полу с
подсветами... Духота и жара в "Эдельвейсе" стояли невозможные, ибо были закрыты
все окна, спущены металлические жалюзи и задернуты темные шторы. Сам гастролер,
босой, в длинных семейных трусах и больше ни в чем, радушно сказал: "Ну, что...
проголодались? А я предупреждал! Пошли!.."
Вдали, в центре санузла, горел костер... На мраморном полу лежал кусок асбеста
(для изоляции), стояла костровая тренога, висел котел, и горящий экономно сухой
спирт подогревал булькающее варево... Рядом стоял открытый
большой чемодан с исходящим продуктом. Там было все, включая можайское молоко...
В данный момент варилась уха из сайры. Хозяин раздал складные ложки и пригласил
к котлу. Готовил Спартак незамысловато, но очень сытно. Беда заключалась в том,
что оголодавшие коллеги и сам хозяин никогда не могли дождаться окончательной
готовности пищи и начинали хлебать полуфабрикат. По мере сжирания содержимого
котла возникала опасность недоедания, и по ходу трапезы в котел бросался тот или
иной продукт из чемодана.
Так, я никогда не забуду удивительного вкусового ощущения, когда в ту же уху
(это фирменное гастрольное блюдо Мишулина) влили банку сладкой сгущенки...
Спартак со своим костром прошел многие подмостки мира. Он варил за кулисами
Гамбурга, в гримерной Будапешта, на обочине автобана Берлин -Цюрих...
Его кухню обожали все - от Плучека до рабочего сцены. Помню, заходили на огонек
его закулисного костра и немецкие актеры - хвалили!
Прогастролировав в Италии и точно рассчитав дружеские заходы на подкормку к
коллегам до последнего дня пребывания, прославленный коллектив вылетел из Милана
на гастроли в Чехословакию. Зная, что в самолете будут кормить, прославленный
коллектив перед вылетом дожирал последние крохи, а некоторые наиболее
прижимистые даже пытались дарить оставшуюся тушенку горничным отеля, очевидно,
боясь, что кто-нибудь из обслуги случайно обнаружит в актерских чемоданах
россыпи мыла и шампуней, собранных со всех отелей Италии. Итак, Милан - Прага! С
посадкой в Цюрихе! Звучит грандиозно и мощно...
Но эта посадка в Цюрихе и оказалась роковой для окончательного подрыва и без
того расшатанной нервной системы труппы. Ну, во-первых, эта посадка длилась
всего несколько часов, так как прилетели мы из Милана в Цюрих утром, а рейс на
Прагу был вечерний. Во-вторых, большой прославленный коллектив, как выяснилось,
не влезал целиком в самолет, и десяти гастролерам надо было перекантоваться до
утра в ожидании следующего рейса. Возникла тихая паника в рядах руководства и
труппы. В уголке под пальмой расположился "треугольник", расширенный
сопровождающими коллектив лицами, и
шепотом обсуждал сложившуюся нелегкую ситуацию. По какому принципу
оставлять на произвол судьбы и ночной свободы в стране пересадки эти десять
человек? Если по партийной принадлежности, то внешне эта команда выглядела не
слишком респектабельно для международного аэродрома; если по значимости, то
неуправляемость актерских темпераментов на свободе тоже представляла опасность.
Пока шло совещание, сам коллектив тоже безмолвно бушевал. В нем кипели две
страсти: что предпочесть - проситься остаться на ночь в неизвестной Швейцарии
или, поддавшись стадному страху, лететь сразу?.. После часовых мучений
расширенный "треугольник" вынес соломоново решение: создать некую символическую
сборную из этих десяти транзитников. Так, в ней оказались директор театра,
главный дирижер, главный осветитель Намиот - легендарный театральный художник по
свету, всегда ходивший по театру с таким видом, будто он придумал лампочку
Ильича. Кроме того, кто-то про него сказал, что Намиот знает какой-то язык,
может быть даже и немецкий. Оставлялись пара членов партбюро из рабочих сцены,
один из сопровождающих гастроли "искусствоведов" и три артиста - Миронов,
Мишулин и Ширвиндт, - на всякий случай, если спросят, к какой профессии
относятся десять оставшихся, и придется чего-нибудь изобразить.
Улетающий коллектив, увидев в числе оставшихся эту троицу, дико заволновался,
поняв, что их в очередной раз обманули, увозя в соцлагерь на ночь раньше, а
"этих" интриганов ждет в Цюрихе неслыханный разврат. Но... было поздно, и
коллектив ушел на посадку.
Сбившись в привычную кучку, транзитная группа стала обсуждать свою ночную жизь.
Мнения разделились. Богемная часть оставшихся умоляла идти к пограничникам и
требовать ночной визы для выхода в не менее ночной заманчивый Цюрих. Более
осторожная и идеологически подкованная часть транзитных пассажиров умоляла не
суетиться, а сразу ложиться на полу в семь часов вечера среди хрустального
аэропорта, что было тоже рискованно, и поэтому пошли под руководством якобы
немецкоговорящего Намиота требовать ночной визы. Здесь должен честно сказать,
что нынешнее огульное пренебрежение к сопровождающим лицам по меньшей мере
неинтеллигентно.
Разные люди нас сопровождали, разные у них были обязанности и разные характеры
и, главное, неспокойная жизнь. Без чувства юмора такая работа, мне кажется,
вообще смертельна. Когда посоветовавшаяся команда решила идти к пограничникам за
визами, оказалось, что милый Слава, прикрепленный к оставшимся, от усталости и
волнений заснул в кресле рядом с собранием и тем самым перестал бдить. Сволочи
артисты моментально нашли кусок картонки и, написав: "Славик! Мы все остались в
Швейцарии!" - пошли требовать выхода на панель. Когда через полчаса эта
футбольная команда с коллективной бумажкой на право выхода в Цюрих до четырех
часов утра победно возвращалась к Славику, предвкушая картину встречи, глазам
изумленных шутников предстал спокойно спящий Славик, у которого на груди висел
наш плакат, перевернутый на другую сторону, с короткой надписью: "Я с вами!"
Учитывая, что все это происходило за очень много лет до начала шабаша гласности
и вседозволенности, ответный юмор Славы выглядел мужественно... Ночной Цюрих
оказался довольно постным после Италии, и если не считать часов и бриллиантов в
витринах каждого второго магазина (а сосчитать их действительно невозможно),
ночной поход несколько разочаровал команду, и мы даже досрочно вернулись в
ночной аэровокзал, где движение самолетов приостановилось и шла тихая уборочная
жизнь. Бесшумные пылесосы в руках элегантных лордов пытались высосать что-то из
мягких ковров, тихо играла неземная музыка, и горсточка прославленного
коллектива стыдливо приблизилась к единственному работающему в три часа ночи
бару... Решение было такое: при помощи Намиота и Кремера, которые в складчину
могли чего-нибудь сказать по-немецки, просить холодной воды со льдом и запить
этой водой один кекс, случайно вынесенный кем-то с рейса Милан - Цюрих. Всухую
этот группенкекс съесть было невозможно, да и пить хотелось. Переговоры с
барменом были долгие не только из-за слабого знания немецкого языка ходоками, но
и из-за полного непонимания барменом смысла просьбы. Он начал предлагать любые
прохладительные напитки, включая пиво и джин-тоник, но стойкие Намиот и Кремер
снисходительно объясняли бармену, что валюты
временно нет. Тогда бармен, сообразив, что мы транзитные пассажиры, неспешно
сказал, что можно платить любой валютой. На что ходоки снисходительно объяснили,
что у господ нет никакой валюты. Бармен опять не понял и спросил, откуда
свалился ему на голову этот ночной табор. Ему с гордостью показали советский
паспорт. Он вздохнул и сказал, что, учитывая сложность ночной ситуации, он готов
из сострадания и для экзотики напоить коллектив сырой водой на советские деньги.
На что ходоки, ухмыльнувшись, сказали, что и советских денег ни у кого нет, так
как последнюю святую тридцатку, разрешаемую в те годы для вывоза из Страны
Советов, все давно обменяли на какую-то итальянскую мелочь. Тут бармен на глазах
стал мутиться разумом, так как не мог себе представить, что в конце XX века,
ночью, в центре Европы стоят в баре десять взрослых, более или менее прилично
одетых мужчин, не имеющих ни одной монеты ни в одной валюте мира, вплоть до
монгольских тугриков. Надо оговориться, что вины в этом не было ничьей, ибо
посадка в Цюрихе была вынужденная - лиры кончились, а кроны, естественно, еще не
начались. Бармен ошалело оглянулся и принес на подносе десять хрустальных
бокалов со льдом. Благодарный и благородный Кремер, подмигнув коллективу, вынул
из глубоких штанин заветный металлический рубль с Иль-ичем на фасаде и
торжественно вручил бармену. Бармен осторожно взял монету, взглянул на барельеф
и, с восторт гом пожав Кремеру руку, воскликнул: "О! Муссолини!"
Оскорбленный коллектив расположился на водопой, одновременно приглядывая места
для ночлега. Перед залеганием в кресла состоялась еще одна летучка. На повестке
ночи стоял вопрос о проникновении в сортир, где дверь открывалась при помощи
опускания какой-то мелкой монеты в щель. Кремер категорически отказался еще раз
обращаться к бармену, и пошел один Намиот. Что он говорил бармену, осталось
навсегда тайной, ибо Намиота давно нет среди нас, а бармен, очевидно, после этой
ночи попал в психушку и у него тоже правды не добьешься, но вернулся Намиот с
мелкой монетой. Вторая задача состояла в том, чтобы пропустить через одну монету
всех гастролеров. И тут неожиданно ярко и смело повел себя директор театра. Он
сказал, что дверь эта, очевидно, на фотоэлементе и
если при первом открывании этот элемент обнаружить и перекрыть, то дверь
останется открытой на любой срок, а учитывая однополый состав страждущих,
стесняться тут нечего. Дверь открыли монетой моментально, обнаружили под верхней
фрамугой элемент. Наиболее цепкий партийный рабочий сцены повис на двери и телом
перекрыл глазок. В солдатском порядке, быстро и организованно, прошла процедура,
и удовлетворенный коллектив расположился на заслуженный отдых, закончив свое
путешествие по Швейцарии.
Об этом пока все. А сейчас, Борис Михайлович, я хочу перебросить Вас в сферу, о
которой даже ты знаешь меньше, чем я, ибо перестал посещать кинематограф, когда
он был еще "великим немым", а я знаю его уже озвученным.
Итак:
ПРОБЫ СТАВИТЬ НЕГДЕ
Год рождения - неразборчиво. Рост - 185 сантиметров. Волосы - шатен светлый.
Глаза - карие, в сединку.
Владение языками - английский, немецкий, французский, испанский - в
совершенстве. Польский - хорошо. Финский - слабо. Турецкий - говорю, но не
читаю. Корейский - читаю, но не перевожу. Хинди - слышу, но не понимаю.
Каким видом спорта занимаюсь - мотоцикл, стрельба, травяной хоккей, первый
разряд по стоклеточным шашкам, чемпион страны по бобслею...
Танцы - все бытовые танцы.
Музыкальные инструменты - арфа, ксилофон, трехрядка в пределах музыкального
училища и т.д.
Это не история болезни и не анкета супермена. Это типичная "учетная карточка"
актера из картотеки "Мосфильма". Безнадзорно и самостоятельно заполняя свою
"карточку", актер наивно (общеизвестно - актер как ребенок...) верит в свои
"показания", верит в магическую силу "учетной карточки" , так как актеры в
большинстве своем хотят сниматься в
Первая моя фотопроба - В.Горемыкин снимал меня во ВГИКе для курсовой работы
Остапом Бендером
Мой незабвенный, ближайший друг Вилли Горемыкин - Богом данный операторхроникер,
человек глубоко и по-настоящему ненавидевший театр. При всей любви ко
мне не смогший за нашу . тридпатипятилетнюю дружбу досмотреть ни одного
спектакля. У него была редкая болезнь -
"чахотка театральная": он начинал кашлять минут через 5 - 6 после открытия
занавеса и, немного поборовшись с недугом, осторожно уходил, чтобы не мешать
наслаждаться спектаклей рядом сидящим. После его смерти жить стало намного
нустее и глупее
Ну а те выдающиеся режиссеры, которые серьезно и искренне хотели меня снимать и
так же искренне этого не случалось (говорю без надоевшей иронии), чтобы как-то
подсластить пилюлю, посылали дружеский привет с завышенной оценкой. Так, я имел
счастье (без всякой иронии) пробоваться
у Г.Панфилова в "Прошу слова"
и мучительно долго -
у потрясающего и невыносимого
Алексея Германа в "Хрусталев,
машину!". Конечно, неловко
воспроизводить такие тексты
на бумаге, но живем один раз,
а печатаемся и того меньше.
Пусть потомки знают,
с кем могли бы иметь дело
Дорогой Шура!
Смонтировав и посмотрев Ваши пробы, я убедился, что Вы лучший артист, с которым
мне когда-либо приходилось работать и я был бы счастлив сделать эту картину с
Вами. Более того, я собираюсь, да, собственно, чего там собираюсь, мы уже делаем
сценарий, где значительная роль пишется на Вас, если, конечно, Вы не откажитесь.
Это 1914 год, Крым, контрразведчик русской армии, история локальная
драматическая и остросюжетная. В сценарии должны быть две мужские роли: Ваша и
еще одного актера (какого, пока говорить не буду), впрочем, надеюсь, сами
прочтете сценарий.
С "Глинским" же, Шура, ничего не вышло потому, что проба окончательно убедила
меня, что никаким проводником Вы быть не можете, при Вашей ироничности и
интеллигентности стать частью этого народа, раствориться в нем - не выйдет, хоть
стригись, хоть не стригись.
Обнимаю Вас, дорогой Шура. Буду искренне рад, если сохраните ко мне десятую
часть той любви и уважения, которые я испытываю к Вам.
Искренне Ваш
А.Ю.Герман
Большим артистам сниматься в массовках, эпизодах стыдно. Нужно, очевидно, быть
таким огромным артистом, чтобы уже не имело значения, каков километраж твоей
роли. А если твоя "огромность", мягко говоря, относительна, то сняться в эпизоде
- святое дело, ибо иногда в микрозарисовке можно сыграть больше, чем в сорока
сериях, когда твое незамысловатое лицо прочно войдет в каждую семью и станет
предметом ночных кошмаров миллионов телезрителей, так как презирать, поносить и
измываться над артистом может каждый, а выключить телевизор не в силах никто.
(Как говаривал покойный Андрей Миронов: "Обидеть художника может каждый, а
материально помочь - никто".)
В эпизодах лучше всего сниматься у режиссеров - друзей или подруг, ибо они
понимают, на какой дружеский подвиг идет приятель, согласившись "украсить" (так
обычно характеризуют друзья-режиссеры жертву, приносимую другом-актером на
алтарь будущего шедевра) ленту своим талантливым присутствием. Снявшись у
большого художника и одновременно большого друга, можно
неожиданно прославиться и стать любимцем так называемого народа. Самая заветная
мечта артиста - чтобы его узнавали и любили во дворе и местах общего пользования
(я имею в виду магазины, бензоколонки, всевозможные кассы, станции обслуживания
и т.д., то есть там, где подразумевается очередь). У Эльдара Александровича
Рязанова я снялся в пяти эпизодических ролях, пробовался на две большие и
отказался сниматься в одной главной, в "Гараже", где действительно была написана
для меня замечательная роль, а я выпускал в театре спектакль "Ее
превосходительство", и мою замечательную роль замечательно сыграл В.Гафт, что, с
одной стороны, замечательно, а с другой - обидно. И все же пик результативности
моих творческих взаимоотношений с Рязановым - это "Ирония судьбы, или С легким
паром". Эпизод в предбаннике перед отправкой одного из героев в Ленинград стал
многолетней классикой сначала советского, а потом российского кино. Ко мне
повсеместно подходили "простые советские люди", часто подвыпившие, и, любовно
полуобняв, спрашивали: "Анатолич! (обращение,
Письмо Э.А.Рязанова
обозначающее высшую степень уважения и приятельства, ходящее в партийных и
дворовых кругах). Слушай, Анатолич! Мы тут с корешами заложились: я говорю, это
бани-то Серпуховские, а эти чмуры говорят, что Пятницкие". Я, конечно,
подтверждаю версию того, кто меня первый узнал и обнял, хотя, честно говоря, вся
история с баней снималась ночью в холодном коридоре "Мосфильма", ибо собрать в
человеческое рабочее время этих четырех господ, работающих в разных театрах и
снимающихся в разных фильмах, оказалось физически невозможно. Привезли пальмы из
Сандунов, настоящее неразбавленное пиво в бочках, наняли сборную по дзюдо или
самбо (память слабеет - святых вещей не помню) для изображения счастливых
посетителей и снимали две ночи этот ключевой эпизод знаменитой эпопеи. Могли бы,
наверное, снять и за одну ночь, но мимолетная потеря бдительности киногруппы и
лично тов.Рязанова заставила всех мерзнуть под лестницей вторую ночь. Случай
трагический, но поучительный. Многие помнят, а кто не помнит, я напомню: смысл
эпизода состоял в том, что честная
компания напивалась в бане холодным пивом с водкой до бессознательного состояния
и в отпаде отправляла не того человека в Ленинград. Учитывая игровые
обстоятельства, холодные ночные подземелья родного "Мосфильма", исключительно
для жизненности эпизода, а также для поддержания творческих сил участники сцены,
почти не сговариваясь, притащили с собой на съемку каждый по пол-литра... Все
эти пол-литры были заменены ими очень тонко и умело на реквизиторские с водой и
сложены в игровой портфель незабвенного Жоры Буркова, который по ходу сцены
доставал их одну за другой и руководил "банным трестом". Как я уже говорил, пиво
было свежее и настоящее, а водка на свежесть не проверяется, а настоящая она
была точно. Сняв первый дубль и ощутив неслыханный творческий подъем, мы
потребовали второго дубля, совершенно забыв, что при питье разных напитков ни в
коем случае нельзя занижать градус, то есть можно попить пивка, а потом
осторожно переходить к водке, и никак не наоборот, ибо старая российская
мудрость гласит: "Пиво на вино - говно, вино на пиво - диво".
После третьего дубля даже высочайший кинопрофессионал, но совершеннейший
дилетант как алкоголик Э.Рязанов учуял неладное, так как не "учуять" это
неладное было практически невозможно. "Стоп! - раздалось под сырыми сводами
"Мосфильма". - Они пьяные!" Истерика и ненависть Эльдара не ложатся на бумажный
лист, и я оставляю их для воображения читателя. На следующую ночь до начала
съемки все четверо участников были подвергнуты тщательному "таможенному
досмотру". Перед командой "мотор", зная, с кем имеет дело, Эльдар Александрович
лично откупоривал все бутафорские водочные бутылки и нюхал с пристрастием свежую
воду. Снимали тот же эпизод - играли пьяных, шумели, старались хорошим
поведением скрасить перед Рязановым вчерашний проступок. "Стоп! Снято!" -
прозвучал наконец под утро усталый, но, как нам показалось, довольный голос
Рязанова, что дало право всей компании подойти к нему и робко намекнуть, что, по
просвещенному мнению компании, материал, снятый вчера и сегодня, вряд ли
смонтируется, ибо вчера был пир естественности, а сегодня потуги актерского
мастерства. Эльдар сказал, что вот как раз случай проверить, с какими артистами
он имеет дело, ибо иначе проще было бы взять на эти роли людей под забором. Мы
виновато удалились, но в картину вошли кадры, снятые в первую ночь! Вот и верь
после этого в искусство перевоплощения. В киноэпизодах надо
...Закладка в соц.сетях
