Жанр: Мемуары
Попытка диалога
...ра сказал с дорогими современниками
"Давайте выпьем за то, что все мы - после того, как мы за себя выпили
= - -
театральных и спортивных кругах хорошо знают милого, интеллигентного конферансье
Евгения Кравинского, мужа моей любимой партнерши по театру Эфроса, блистательной
актрисы Антонины Дмитриевой, и отца моего любимого ученика по Театральному
институту Кости Кравинского. Женя энциклопедически образован в спорте, особенно
в футболе. Он помнит все составы команд всех времен и народов, с фамилиями,
именами, голами и травмами. Второй такой энциклопедист - Георгий Менглет,
который, разбуди его ночью и спроси, какой счет был в 1947 году в июне месяце у
"Динамо" - ЦДКА, ответит не задумываясь. Так вот, Женя Кравинский, человек
редкой общительности и открытой доброжелательности, был, как и мы в молодости,
завсегдатаем нашего любимого, безвременно сгоревшего в прямом смысле слова
ресторана Дома актера. Входя в зал ресторана, он только часа через полтора
добирался до своего столика, так много остановок совершал он, чтобы побалакать с
приятелями и обменяться душераздирающими сплетнями.
И вот вспоминается трагический случай. В зале ресторана я вдруг увидел в углу за
столиком одиноко сидящего Женю Кравинского с потухшим взором. Зрелище было
настолько необычным, что я невольно подсел к нему: что случилось?
"Только что прилетел из Грозного, со стадиона", - беззвучно прошипел он. "Что с
голосом?" - "Сорвал на стадионе: микрофон отказал. Вообще, жуть! Сейчас же
Ленинские дни. Представляешь? Объявлено массовое зрелище: "Ленин и теперь живее
всех живых!" Рушиться начало все подряд. Переверзев заболел, у Пуговкина съемки,
Никулин с цирком за границей, а Вицин с Моргуновым без него не хотят. Харитонов
без фонограммы не соглашается петь свою "Если б гармошка умела", а фонограмму не
привезли, а они все в афише. А тут еще объявлен Крамаров, и, как назло, суббота,
а в субботу правоверные евреи, если тебе известно, не работают. А никто и в
мыслях не держал, что любимец российской шпаны, косой уркан Савка Крамаров по
совместительству правоверный еврей. Жуть... Полный стадион. Я выхожу, звучит
"Ленин всегда живой", а "Ленин" еще не прилетел из Донецка со вчерашнего
стадиона. Срочно гримируют местного артиста,
который больше похож на Горького, чем на Ильича, сажают в пролетку и под
фонограмму везут два круга по беговой дорожке. Но забыли про Крупскую, и в
последний момент меня хватают, заворачивают в плед, и я два круга под потной
ленинской подмышкой мотаюсь по стадиону за те же полторы ставки! Ну, можно так
жить?"
Жить так действительно было нельзя, и постепенно эти грандиозные шедевры
площадного искусства угасли, и на смену им на эти же стадионы вышли смелые и
архипопулярные солисты и даже несколько "речевиков". Отсюда и возник одно время
условный ценз актерского рейтинга: "Он собирает стадионы", "Он собирает Дворцы
спорта", "Он не собирает"... и т.д.
Вечная боль эстрадного артиста - отсутствие репертуара. Дефицит эстрадных
авторов существовал всегда и достиг апогея в наши дни, когда они просто исчезли
- исчезли не физически, а как профессионалы. Было светлое время, когда ситуация
на эстрадном фронте была строго дифференцирована. Замечательные наши друзья
Арканов, Горин, Хаит, Курляндский, Жванецкий, позднее Задорнов и другие писали,
писали под стоны, просьбы, истерики, а артисты, вымучив для себя материал,
бросались его "подминать" под себя и исполнять...
Все кончилось! Все авторы теперь читают сами. Мы - голые и босые. Я иногда
думаю: откуда возникла такая уродливая ситуация? Конечно, авторы тоже люди и
хотят кушать, а жить и кушать можно, только если тебя узнают в лицо на улицах и
в магазинах, а в лицо тебя могут узнавать, только если ты мелькаешь на
телеэкране, и чем чаще, тем сытнее ты живешь. Но, конечно, не только животный
меркантилизм бросает нынешних сатириков на теле-и эстрадные подмостки.
Неизлечимая зараза публичного успеха хватает мертвой хваткой актерского
тщеславия наших подчас не очень внешне приспособленных к пребыванию на сцене
авторов и лишает нас литературной пищи.
Ну, это все, Боренька, полушутки, хотя и небезосновательные. Но основа упадка
эстрадной литературы кроется, как мне кажется, в другом. С незапамятных времен в
нашей могучей советской литературе существовали могучие
писатели, имеющие Союз, Литфонд, наконец, гордое звание "инженеры человеческих
душ" и т.д. Люди, пишущие специально для эстрады, даже пишущие ярко и
великолепно, никогда в писатели не допускались - они всегда назывались "авторы".
Если попадался поэт, пишущий для эстрады, к нему тут же пришлепывали: песенник.
Эстрадные авторы тем самым образовывали некий второй и третий эшелоны
литераторов, не попадающих в Союз, с трудом и пренебрежением допускавшихся в
Дома творчества и т.д., не имевших возможности стать "инженерами душ", а в
лучшем случае они могли добраться до сантехника этих душ. Сколько на моей памяти
было криков, споров о незаслуженном принижении этого клана, о пересмотре
принципов приема авторов в Союз писателей. Все это кончилось тем, что при
Всесоюзном управлении охраны авторских прав была создана секция эстрадных
авторов с сомнительным уставом и все тем же второсортным статусом. Они не
печатались в толстых журналах и не издавались в серьезных издательствах, они
были неименитыми - они были авторы. А отсюда уже рукой подать до расхожего нынче
сочетания "автор и исполнитель". Вот они и бросились исполнять - круг замкнулся,
но нам, артистам, которым нужны слова, от этого не легче.
Поэтому, Боря, девяносто процентов того пародийного материала, который мы
позволяем себе показывать зрителю на ТВ или концертах, - это актерская
импровизация и авторская самодеятельность. Так как я работаю на эстраде довольно
редко и льщу себя надеждой, что считаюсь все-таки театральным актером, то и
репертуар держится довольно долго, ибо когда он становится старым, то тут же
возникает спасительная рубрика "Перелистывая страницы" и материал из старого
превращается в вечный. Работать на эстраде одному, да еще со старыми монологами
скучно, и работаем мы с напарником.
Наш дуэт с Державиным возник издревле: сначала мы просто родились в одном
роддоме имени Грауэрмана, что ныне выполз на Новый Арбат, а при нашем появлении
скромно стоял возле уютной Собачьей площадки. Была такая удивительная площадка в
прошлой Москве, с памятником собаке, старинным особнячком, где размещался
Институт Гнесиных, деревянными пивными ларьками, где пиво закусывали
бутербродами с красной рыбкой и не менее красной икрой, где зимой в ледяное пиво
доливали его же из большого чайника, подогретого почти до кипения, чтобы
жаждущие аборигены не простудили горлышко, а на фасаде заведения было большое
воззвание: "Требуйте до-лива пива после отстоя пены!" Потом мы "дружили домами"
- Державин жил и живет в доме, где помещается Театральное училище им.Щукина,
которое мы с ним впоследствии закончили (он позднее, как молодой, я раньше, как
старый), а в детстве часто собирались в миниатюрной двухкомнатной квартирке на
первом этаже этого же дома, где жила семья Журавлевых, где было весело и шумно,
где вокруг младших Журавлевых - Маши и Таты (наших подруг и почти ровесниц) -
устраивались балы, вечера шарад и импровизаций, где пели, читали и танцевали под
аккомпанемент Святослава Рихтера, - думаю, мало кто может похвастаться тем, что
имел в своей биографии такого "тапера". Страсть к "эстрадному" пребыванию
родилась у нас с Михаилом Михайловичем с "капустников" еще в первом нашем
совместном театре (а мы их вместе поменяли в своей жизни три, включая, надеюсь,
последний - Театр сатиры), в Театре имени Ленинского комсомола, куда мы попали
со студенческой скамьи и где прожили разную, но веселую и молодую актерскую
жизнь. У нас с Мишей есть одна эстрадная зарисовка, которая сопутствует нам уже
более тридцати лет и, как нам кажется, не стареет. Долгожительство ее
предопределено формой. Державин (не владеющий, к сожалению, впрочем, как и я, ни
одним зарубежным языком) имеет патологическую способность к имитированию
мелодики разных иностранных языков на словесной абракадабре... Номер строится
как интервью с приехавшим иностранным гостем, со всеми нюансами советского
перевода, где говорится явно одно, а переводится явно другое. Где гость говорит
в течение двух-трех минут, а перевод звучит как "Здравствуйте, друзья!". Эта
форма проверила себя десятилетиями и не стареет, ибо "резиновая". В каждой
ситуации, в каждой аудитории, в каждый данный момент она наполняется
сиюсекундным содержанием, что приводит публику в некое ошеломление.
Действительно, приезжая на какой-нибудь провинциальный
Что такое слава? Особенно актер екая, к которой надо стремиться, и все только
этим и занимаются Всего два параметра
1 Видеть свою фамилию на газетной полосе
2 Видеть, что тебя узнают на улице
Это общие положения Но у каждого артиста "пик славы" индивидуален У меня -
когда подходят с улыбкой на улице и, дружески-фамильярно хлопнув по какомунибудь
месту тела, говорят "Здорово, Державин, привет Ширвиндту1"
ШСЛУЖВАШ ЗН4КО/ИСТВ
Мне 34 года, рост 180 см, инженер, брюнет, комплекцией и внешностью напоминаю
актера Ширвиндта. В браке не состоял. Противник табака и крепкого вина, круг
интересов обширен. Буду рад познакомиться с симпатичной, стройной, трудолюбивой,
интеллигентной девушкой из хорошей семьи, не состоявшей в браке. В женщине ценю
доброжелательность, искренность, уравновешенность. Лиц с какими либо
расстройствами речи прошу не писать. Живу в одном из областных центров Верхнего
Поволжья. Буду благодарен за фотографию. Абонент № 14090005.
"f№*
afflsress
"Пик" моей популярности - публикация "службы знакомств" в приложении к газете
"Вечерняя Одесса"
Мы действительно любили друг друга и дружили
Я придумал эпохальный дуэт
"Вероника Маврикиевна и Авдотья Никитична"
(В Тонкое и Б Владимиров)
Многие фотографии в этой книге помещены только из рекламных соображений. Если
обычно под фотографиями такого типа в биографической литературе
скромно пишется: "Слева направо Станиславский, Качалов, Дункан и автор этих
строк, Ялта, 1901 г.", то у меня будет честно надписано: "Я знаком с
Г.Хазановым"
^^^^^ири^ротг
завод, мы до концерта расспрашиваем местных об острых проблемах производства,
узнаем об одиозных фигурах данного предприятия, и когда на сцене "иностранец"
говорит, что он потрясен женщинами номерного завода, после этого закатывает
глаза и с вожделенным вздохом произносит: "О! Григорьева", а я "перевожу": "Он
без ума от Камзол-киной", - зал встает в едином порыве, ибо никак не может
понять, откуда заезжие столичные артисты могут знать фамилии главного бухгалтера
предприятия и начальника ВОХР (военизированной охраны).
Работать и существовать вдвоем многие годы довольно сложно. Недаром, очевидно,
так долго проверяют кос- ,| монавтов на совместимость перед полетом, недаром
распадалось столько дуэтов на сцене и в жизни. Мы пока держимся. Почему? Очень
разные! Как только накапливается взаимное раздражение, тут же возникает
неожиданная разрядка, чаще всего из-за удачной шутки, а также сложилась негласно
внутренняя субординация нашего "коллектива", которую Державин формулирует так:
"Я парторг и артист, а Ширвиндт худрук и директор".
Один атрибут у Державина, в силу обстоятельств, от него не зависящих, отпал, и
он остался только артистом, но артистом замечательным. Кроме Михаила Михайловича
я работал на эстраде с Андреем Мироновым. Предательства здесь не было, ибо, как
известно, театральные актеры работают на эстраде урывками, между спектаклями, а
Державин всегда был, есть и будет одним из самых репертуарных актеров театра.
Злой, но вполне замечательный Валентин Гафт, сочинивший много точных
стихотворных гадостей в наш адрес, писал:
Державин Ширвиндта заметил, Благословил, но в гроб не лег, Им равных не было в
дуэте .
Дальше - хамство:
Ушел Державин в "Кабачок", Но Ширвиндт пережил разлуку. Ему Миронов протянул
Свою "брильянтовую руку"
Часто на творческих вечерах, когда и Державин, и Миронов были на основной сцене,
я делил площадку с А.Д.Папановым. Мы не играли с ним вместе - мы сосуществовали:
отделение - он, отделение - я. Всегда поражался и поражаюсь до сих пор какой-то
прямо-таки "звериной" отдаче Папанова на сцене. Маленький, занюханный
провинциальный клубик, сцена Дворца съездов - одна и та же запредельная мощь и
стопроцентное "отоваривание" зрителя.
Мне всегда было страшно трогательно слушать, с чем бы он ни выступал, будь то
пушкинский "Медный всадник", монолог Городничего или блестящий шедевр -
музыкальный монолог полотера Дома писателей из пьесы Дыховичного, Слободского,
Масса и Червинского "Гурий Львович Синичкин", где он, в полном гриме Льва
Николаевича Толстого, с босыми ногами (сделанными по личному папановскому
эскизу, с пятнами половой мастики на ступнях, с огромными "рабочими" пальцами),
заканчивал свое отделение неприхотливым стишком:
Не знаю, сколько жить еще осталось, Но уверяю вас, мои друзья, Усталость можно
отложить на старость, Любовь на старость отложить нельзя.
Он вкладывал в это четверостишие какой-то тройной, одному ему понятный смысл,
как будто знал, что жить осталось недолго и надо успеть отдать всю свою огромную
любовь к сцене зрителю.
Одним из самых мощных атрибутов культурной жизни "застоя" были правительственные
концерты. Попасть на сцену Большого театра, а в дальнейшем Дворца съездов была
огромная честь и жуткая ответственность. Страшной голгофой как для участников
концерта, так и для организаторов был выбор репертуара, его редактирование и
цензурирование... Самый большой ужас подстерегал так называемых "разговорников",
ибо если даже "Аппассионату" и "Умирающего лебедя" прослушивали и просматривали
по нескольку раз, дабы не проникла туда неожиданная крамола, то уж актерское
словоизвержение на сцене после пленума ЦК таило в себе огромную и роковую
опасность. Текст гулял из МК в ЦК, в Управление культуры, оттуда
в Министерство культуры, опять к авторам, опять в ЦК и так до бесконечности, ибо
ни один из отвечающих за концерт чиновников, начиная с вечных
"правительственных" режиссеров Туманова, Ансимова и Шароева и кончая зав.
отделом ЦК Шауро, не мог, не в силах был сказать окончательное "да", а нести
миниатюру на просмотр к Брежневу не полагалось.
Но обязательно в концерте должен был быть "юмористический отсек". Добрый,
оптимистический, позитивный, никого не задевающий. Волнения с текстом
продолжались до последней секунды, на каждой репетиции что-то убиралось и какоето
слово заменялось. А репетиций этих была масса, и волнений, естественно,
столько же. Поэтому ре-чевики с черной завистью смотрели на лежащий на полу в
предкулисье Ансамбль песни и пляски Советской Армии, который был уже проверен
раз и навсегда с "Песней о Родине". Они привычно лежали группами по четыре на
полу и ждали сигнала: "Ансамбль Армии, на сцену", чтобы гаркнуть: "Партия...
это!.."
Я долгое время не понимал, зачем у каждого певца ансамбля, находящегося за
кулисами, были полурасстегнуты штаны и из них на белой тесемочке болтался
небольшой матерчатый мешочек, подобно тем, в которых дети оставляют свою сменную
обувь на вешалке в школах. Только однажды я понял назначение этого атрибута.
Дело в том, что, лежа и сидя на полу в течение изнурительного репетиционного дня
с тремя-четырьмя прогонами концерта, славные воины-певцы резались в домино
(неудобно, говоря о правительственном концерте, употребить словосочетание
"забивали козла"). К моменту команды по радио: "Александровцы, на сцену" -
партия (домино), как правило, была на середине розыгрыша, и, чтобы не
возобновлять игру и не начинать расстановку костяшек на полу, певцы смахивали
свои костяшки в мешочек, засовывали в штаны и, гремя домино, бежали на сцену,
врубали "Партия", а затем ложились снова и, расстегнув ширинки, продолжали
увлекательную игру до следующего призыва к творчеству.
Для пущей наглядности хочу показать тебе, Боря, текст одного их моих
правительственных опусов в исполнении известных тебе и любимых нами артистов.
Миронов. Позвольте мне с точки зрения Театра сатиры... Ширвиндт. С сатирой рано
еще!..
Миронов. В связи с этим я бы хотел как представитель Театра сатиры...
Ширвиндт. Куда вы торопитесь? Придет время, вас вызовут! Москва всегда рада
предоставить свои сцены и экраны нашему многонациональному искусству. В связи с
этим актерам часто приходится преодолевать языковой барьер. И очень радостно,
что сегодня среди нас присутствуют актеры-полиглоты, которые за свою творческую
жизнь сыграли представителей всех национальностей нашей Родины. Народные артисты
РСФСР Владимир Этуш и Армен Джигарханян, к микрофону! Вам дается контрольная
фраза: "Добро пожаловать в Москву!" Азербайджан!
Этуш. Хош гяльмйшсинйз! Ширвиндт. Эстония!
Джигарханян. Тёре тулемаст Москвассе! Ширвиндт. Белоруссия! Этуш. Кали ласка у
Маскву! Ширвиндт. Киргизия! Джигарханян. Куш келйпсиз Москвага! Ширвиндт.
Таджикистан! Этуш. Хуш омадёд! Ширвиндт. Латвия!
Джигарханян. Лайпны луудзам .Маскваа! Ширвиндт. Казахстан! Этуш. Кош кёльдиниз
Москвага! Ну и так далее... Оба. Ух!..
Ширвиндт. Тяжело? Этуш. Тяжело.
Джигарханян. Но приятно.
Миронов. Значит, так! Долго вы еще будете зажимать мою критику?
Ширвиндт. Почему? Давайте вашу критику. Андрей Александрович Миронов,
представитель Театра сатиры, заслуженный артист республики.
Миронов. Меня вот тут зажимали, не давали говорить, но должен честно,
нелицеприятно, со всей прямотой и резкостью, даже если кому-то это придется не
по душе и покажется горьким, но я, как сатирик, не могу молчать! И пусть меня
осудят, пусть косо посмотрят, но истина дороже всего, и, ничего не приукрашивая,
не преуменьшая, не закругляя острых углов, не боясь последствий, я заявляю: нет,
товарищи! Мне все
нравится! И наши прекрасные театры, наши талантливейшие актеры, плодовитейшие
драматурги, чуткий московский зритель и мой потрясающий художественный
руководитель! В общем, у нас все хорошо, а остальное прекрасно! Извините за
резкость!
Ширвиндт. Это вся ваша критика? Миронов. Вся.
Ширвиндт. Ну что ж. И на этом спасибо... (Возникает музыка из кинофильма "День
за днем".) И наконец, наши неувядаемые ветераны, наставницы молодого поколения,
народные артистки СССР Нина Сазонова и Татьяна Пельтцер'
Сазонова. Выходи, подружка! Пельтцер. Запевай, товарка! Сазонова (запевает).
Стоим в искусстве рядышком. Пельтцер (подхватывает).
Уже играем бабушек.
И часто вспоминаем о былом. Сазонова. И жизнь идет, как водится,
И мне играть приходится,
И роль за ролью, будто день за днем. Вместе. И роль за ролью, будто день за днем
Сазонова. Смотри, стоит отличная
Девчоночка столичная.
Таких теперь не сыщешь днем с огнем. Пельтцер. Ты подойди к нам с ласкою
Да загляни-ка в глазки нам,
Так мы еще и спляшем, и споем. Вместе. Так мы еще и спляшем, и споем.
(Перепляс) Сазонова. Что было - не забудется,
Что было, то и сбудется.
У всех нас в жизни главное одно: Пельтцер Пускай театры разные,
Москвой навеки связано
Судьбы нашей актерской полотно. Вместе. Судьбы нашей актерской полотно.
(Подхватывают все участники приветствия и со словами последнего куплета покидают
сцену.)
Вот такая была милая, елейная простота, что хуже воровства. Но все же лучше, чем
вранье, что никто из актеров, в
той или иной степени, этим не занимался. Занимались, еще как занимались...
Но хватит самобичевания, перейду к святому - моей педагогической деятельности -
и задам риторический вопрос:
ЗАЧЕМ МНЕ ЭТО НУЖНО?..
Я сравниваю свое пребывание в Училище с формой заболевания неизвестной болезнью.
Я плохо помню школьные азы театрально-учебного процесса, я стесняюсь
теоретизировать на уроках, меня "допускают" только до дипломников - я запоздало
получаю ученые степени, но... люблю, и все тут. А тут еще твой брат критик.
Когда серьезный театральный журнал начинает интересоваться твоими соображениями
в педагогике, вдруг остро и очень лично ощущаешь страшное отставание в деле
изучения человеческой психики вообще и психики педагога театрального училища в
частности. Действительно, сидишь себе беззаботно, с привычным профессорским
ощущением собственного достоинства, и вдруг подходит к тебе милая девушка с
умными серыми глазами и бесхитростно говорит: "Здравствуйте!" Другой бы
растерялся, но мы, вооруженные до зубов театральным образованием, моментально
находимся и отвечаем, даже слегка привстав, а это уже само по себе
обескураживает: "Здравствуйте... чем могу..." - хотя где-то подсознательно
понимаете, что это лишь фраза, а на самом деле, если подумавши, вы ничем не
можете... но так уж мы привыкли к бессмысленным словообразованиям... Итак, вы
говорите: "Чем могу?" И слышите в ответ, что думающие глаза присланы из журнала
"Театр" и что журналу остро необходимо задать вам несколько вопросов как
педагогу. Столь резкий поворот застает врасплох, но вы, как всегда, прячете
непосредственную реакцию за хорошо отработанную маску человека, не способного на
проявление чувств, и говорите: "Да, слушаю вас!" - и по-доброму, устало
улыбаетесь...
- Нуждается ли современная театральная педагогика в каких-нибудь реформах?..
О! Это удар ниже пояса. За что?..
Дипломный спектакль Щукинского училища "Беда от нежного сердца" Н Гундарева и А
Граббе
Дипломный спектакль Щукинского училища Профессор Ю В Катин-Ярцев в роли сэра
Оливера в "Школе злословия" Р Шеридана
С участниками спектакля "Школа злословия"
И^^^ИИН!^^
"Недоросль" Д Фонвизина Спектакль Театра сатиры Режиссер А Ширвиндт А Диденко, Н
Защипина, В Рухманов, Н Пеньков
Сдержанно глотая воздух, с одновременным судорожным цеплянием за смысл вопроса,
пытаюсь оттолкнуться от слова "реформа". Но, увы, ничего, кроме отмены
крепостного права, из реформ вспомнить не могу. Да где-то, правда, на задворках
воспоминаний мелькает еще и денежная реформа...
"Нуждается ли современная театральная педагогика в каких-либо реформах?" - слышу
я снова настойчивый голос и вижу умные, по-прежнему серые глаза, удивленные тем,
что я сразу не могу ответить на столь легкий вопрос
Ну, думаю, стоп, так просто меня не возьмешь - соберусь в пружину и
безапелляционно-трагически скажу: "Да!" Открываю уже рот, но, к счастью, не
успеваю произнести роковое "да", так как вслед несется вопрос-расшифровка: "Если
да, то в каких???"
Все - это конец! Я попался, ибо если даже попытаться использовать последний
вариант и сказать "нет!", то, естественно, последует: "Если нет, то почему?"
И тут каким-то чудовищным наитием я мямлю, чтобы оттянуть время: "Мне было бы
проще (проще мне, видите ли, было бы) сразу услышать все вопросы редакции..."
- Пожалуйста. Второй вопрос: "Падает ли уровень профессиональной подготовки
актеров?"
Успев несколько прийти в себя, начинаю глубокомысленно молчать и жду,
естественно, вопроса-уточнения. И он моментально несется вдогонку:
- Если да, то в чем причина? "Если нет, - жду я, - то почему???"
- Так-так, - заинтересованно давлюсь я. - Дальше, пожалуйста!..
- Согласны ли вы, что театральная педагогика - один из видов режиссерского
творчества?
"Если согласны, - жду я, - то с кем? А если нет, то по какой статье?!"
Дальше рассудок мой окончательно мутнеет, и я уже издалека слышу:
- Как осуществляется в вашей работе связь с "живым" театром?
"А?! - наконец соображаю я, потусторонне улыбаясь. - Это ведь вопрос оттуда - из
прошлой моей земной жизни, они просто интересуются, есть ли различие между живым
театром и моим родным театром теней, и если есть, то
в чем?!"
"Учитываете ли вы в своей работе достижения современной режиссуры?" -доносится
до меня вопрос с того света... Если нет, то да, а если да, то... суд встает,
слышится барабанная дробь., я пытаюсь признаться во всем и в ужасе...
просыпаюсь...
Солнечное утро...
23-я аудитория Щукинского училища... До ужаса знакомая: щербатые столы, видавшие
Ульянова и Яковлева, Любимова и Быкова, Демидову и Борисову, Дмитриеву и
Симонова...
Сегодня за ними сидят шесть моих учеников и просто-таки по складам читают
искрометный водевиль. Но я уже влюблен в них... я гоню от себя старческое: "Вот
при нас Училище - это было Училище... а сейчас..."
Оно прекрасно и сейчас - оно изобретает артистов, это можно фактически
доказать... Потому что, получая свой месячный педагогический гонорар в размере
4111 рублей 47 копеек, я уверен: нет! не нуждается мое Училище в реформах, не
падает уровень, осуществляется связь, учитываются достижения - нет, нет... Мое
Училище не нуждается!!
Потому что если нет, то это прекрасно, а если да... то зачем, думаю я, мельком
взглянув на сумму гонорара, зачем я здесь?
Боря! Письма два-три назад ты не дал мне вклиниться между твоими посланиями:
терпи теперь сам.
НЕ ЗВАНИЕМ ЕДИНЫМ...
Чем дольше конструируется эта книжка, тем меньше остается былого и больше
наваливается дум. Читаю я послание-эссе Бориса Михайловича - и все жду по
привычке шаблонных театроведческих ярлыков по моему адресу. Хотя изначально мы
договаривались категорически уйти от самовосхваления и умиления друг другом, а
также от попыток каких-либо категорических оценок кого-нибудь или чего-нибудь.
Жизнь бежит, точнее, пробегает, люди
У всех есть какие то страстные желания, маниакальные устремления, ожидания
сбывшейся мечты и т д К стыду своему, должен признаться, что с годами круг
моих мечтаний чрезвычайно и резко сузился Одни желания исполнились, другие
отпали, третьи исполнились, но не мной Сегодня с честной чистосердечностью
должен признаться, что всепоглощающе ведет меня по сроку пребывания на земле
одна, очевидно последняя, заветная страсть - ожидание Когда можно будет не
бриться Я считаю дни и часы до возможности такого периода, я выкраиваю
последние минуты перед уходом в театр, на съемку, концерт, чужие гости (в свои
гости можно и не бриться) Женщины говорят, что рожать больно, и часто
инкриминируют это мучительное превосходство мужчинам Думаю, что если
суммировать все мораль
...Закладка в соц.сетях
