Жанр: Мемуары
Воспоминания
...едо
мной. В синей папочке вместе с текстами Конституции Сахарова. В этой папке
их три, два из них идентичны. Мы не знаем, какой вариант был передан М. С.
Горбачеву. Но я согласна с Леонидом Баткиным и Эрнстом Орловским, что
последним является тот, который опубликован в Прибалтике и в московском
журнале "Горизонт".
В последнем телефонном разговоре - в четверг 14 декабря в восемь часов
вечера - Андрей Дмитриевич сказал, что он еще поработает над текстом
Конституции в конце недели и отдаст окончательный текст в воскресенье
вечером. После этого он сказал мне, что хочет что-то сократить в статье о
функциях Президиума и в каком-то другом месте. Но я не запомнила. А через
час Андрея Дмитриевича не стало. Это так странно, так не в его характере,
чтобы он не закончил какую-то работу. Вот книгу завершил. Еще утром в тот
день положил мне на стол листы с последней правкой и вечером, уходя
отдохнуть, сказал, чтобы я разбудила его в половине одиннадцатого - будем
работать. А на Конституцию ему не хватило трех дней.
17
Прогулки с Пушкиным
До войны физфак был куда меньше, чем теперь, и к началу второго семестра мы
все, поступившие в 1938 г., более или менее перезнакомились друг с другом.
А тут еще начал работать физический кружок нашего курса, куда ходили
человек 20-25. В их числе и Андрей Сахаров, который сразу выделился
неумением ясно и доходчиво излагать свои соображения. Его рефераты никогда
не сводились к пересказу рекомендованной литературы и по форме напоминали
крупноблочную конструкцию, причем в логических связях между отдельными
блоками были опущены промежуточные доказательства. Он в них не нуждался, но
слушателям от этого не было легче. Один из таких рефератов (об оптической
теореме Клаузиуса) был настолько глубок и темен, что руководителю нашего
кружка - С. Г. Калашникову - пришлось потом переизлагать весь материал
заново.
Мне кажется, что Андрей искренне и простодушно не осознавал этой своей
особенности довольно долго. На учебных отметках она практически не
отражалась, ибо глубина и обстоятельность его знаний все равно выпирали
наружу. Но зато из-за нее он абсолютно не котировался у наших девочек во
время предэкзаменационной горячки, когда другие мальчики вовсю натаскивали
своих однокурсниц. Правда, был особый случай. Одна из наших девочек по уши
влюбилась в молодого доцента-математика. Ей было мало его лекций и
семинарских занятий и она стала ходить на предусмотренные учебным
регламентом еженедельные консультации, которые, естественно (в середине
семестра!), никем не посещались. Загодя она разживалась "умными вопросами",
и, когда подошла очередь Андрея, он придумал ей такой тонкий и
нетривиальный вопрос, что консультация, вместо обычных 15-20 минут,
растянулась - на радость нашей Кате - часа на полтора.
Сам Андрей вгрызался в науку (физику и математику) с необычайным упорством,
копал глубоко, всегда стремясь дойти до дна, а все узнанное отлагалось в
нем прочно и надолго.
На втором курсе я делал в кружке доклад о "цепочке Лагранжа" - бесконечной
эквидистантной веренице упруго связанных точечных масс. Почти год спустя на
лекции по "урматфизу" нас бегло познакомили со специальными функциями. И
дня через два Андрей с тетрадочным листком в руке подошел ко мне:
- Смотри, если в уравнениях для цепочки Лагранжа
xn = s2(xn+1 + xn-1 - 2xn)
перейти к новым переменным
z2n+1 = s(xn - xn+1), z2n = xn
то все zk - четные и нечетные - будут удовлетворять одному и тому же
уравнению
zk = s(zk-1 - zk+1),
совпадающему с формулой для производной функции Бесселя. Ты тогда
рассматривал только гармонические по времени колебания. А с помощью
бесселевых функций можно, выходит, решить и начальную задачу для цепочки
Лагранжа.
Сейчас я, конечно, помню плохо, что рассказывалось на кружке, но он сыграл
определяющую роль в наших отношениях с Андреем. Дело в том, что мы учились
в разных группах и в обычные дни мало пересекались. А кружок начинался
ближе к вечеру, и после окончания заседания все расходились по домам.
Андрей и я жили неподалеку друг от друга (он - в Гранатном переулке, я - у
Никитских ворот), так что нередко шли вместе пешком от Моховой до
"Тимирязева", иногда прихватывая бульвар или кусок Спиридоньевки. И
довольно скоро в тогдашних наших разговорах прорезалась тема, линия которой
пунктирно протянулась на пятьдесят лет.
Началась эта линия так.
С. Г. Калашников, опытный педагог, предложил перечень докладов, имевший
целью углубление и расширение лекционного курса. Нам же хотелось поскорее
ворваться в новую физику - теорию относительности и квантовую механику.
Калашников, ссылаясь на Эренфеста, втолковывал нам, что и Эйнштейн, и Бор
любили и до тонкостей знали классическую физику и именно поэтому осознали
вынужденную необходимость отказаться от нее. Понимание новой физики не
сводится к правилам и формулам, ее надо выстрадать и пережить, как говорил
Ландау. Ворча про себя, мы покорились. По дороге домой Андрей сказал:
- Сергей Григорьевич прав. Не надо уподобляться Сальери.
- При чем тут Сальери?
- Вспомни:
... Когда великий Глюк
Явился и открыл нам новы тайны
(Глубокие, пленительные тайны),
Не бросил ли я все, что прежде знал,
Что так любил, чему так жарко верил,
И не пошел ли бодро вслед за ним
Безропотно, как тот, кто заблуждался
И встречным послан в сторону иную?
Нельзя бросать, а потом бодро и безропотно следовать. Разрыв со старым
должен быть мучительным.
Не будь этого случая, Пушкин все равно возник бы в наших разговорах. Еще не
сошла на нет огромная волна пушкинского юбилея 1937 г. Печатался по кускам
роман Тынянова, переиздавали Вересаева, шел спектакль, в котором Пушкин
говорил стихами Андрея Глобы; в другом спектакле пушкинский текст был
подправлен Луговским. Зощенко написал шестую повесть Белкина "Талисман".
Все это занимало нас. В сборнике стихов, сочиненных учениками
Антокольского, Андрей напоролся на обращение:
Ты долго ждал, чтоб сделаться счастливым...
Теперь сосредоточенны, тихи,
Районные партийные активы
До ночи слушают твои стихи.
Четверть века спустя он вспомнил это четверостишие:
- Драгоценное свидетельство современника, как сказал бы Пушкин. А ведь
действительно в тот страшный год всюду проходили и такие активы.
Единственные в своем роде - после них все участники расходились по домам.
В другом стихотворении описывалось, как Наталья Николаевна укатила во
дворец на бал, а Пушкин остался дома поработать. Но ему не пишется,
одолевают ревнивые мысли:
Сейчас идешь ты, снегу белей,
Гостиною голубой.
И светская стая лихих кобелей
Смыкается за тобой.
- Боже мой! - воскликнул Андрей. - Как мог Антокольский включить такое? И
неужели он не знает, что жена камер-юнкера не могла быть на придворном балу
без мужа?
Сам Андрей в свои 18 лет это хорошо знал. Он не просто читал и перечитывал
Пушкина - он как-то изнутри вжился в то время. Много лет спустя он сказал
мне, что кусок русской истории от Павла I и до "души моей" Павла
Вяземского* существует для него в лицах. Но и 18-й век Андрей знал очень
хорошо. Когда в 1940 г. МГУ получил новое имя (мы поступали в "имени М. Н.
Покровского"), Андрей сказал сразу, что основателем и куратором
университета был граф И. И. Шувалов, хотя первоначальная идея шла, конечно,
от Ломоносова.
Тогдашние суждения Андрея о Пушкине запомнились мне своей независимостью и
нестандартностью. Он, например, категорически не соглашался с
расширительным толкованием строк
И неподкупный голос мой
Был эхо русского народа
вырванных из реального контекста стихотворения, написанного в 1818 г. Эти
две строки перекочевывали из одной юбилейной публикации в другую, а в наше
время вошли уже в названия статей и книг, не говоря о миллионах школьных
сочинений. Почему Пушкин, гордящийся 600-летним дворянством и столь
щепетильный в вопросах чести, декларирует свою неподкупность? Откуда у
19-летнего юноши самоуверенная претензия быть эхом народа? На самом деле
все объясняется просто. Стихотворение было написано в честь императрицы
Елисаветы Алексеевны. Произведения подобного жанра обычно вознаграждались
(скажем, табакерками с алмазами). Поэтому Пушкин сразу отметает такое
оскорбительное предположение. Любовь народа к царствующим особам было общим
местом мировоззрения того времени, и эту народную традицию отражает (эхо!)
голос ни на что не претендующего молодого поэта. И нечего притягивать сюда
замыслы будущих декабристов отдать Елисавете трон ее мужа.
Точно так же Андрей относился к рассуждениям о том, что заключительная
ремарка "Бориса Годунова" передает навеянный сочинениями декабристов взгляд
Пушкина на глубинные совесть и нравственные устои народа. В законченном
накануне восстания и принятом с восторгом в Москве 26-года "Борисе" народ
не безмолвствовал, а кричал: "Да здравствует царь Дмитрий Иванович!".
Такими были тогда взгляды Пушкина, и к такому финалу вели законы трагедии,
которым он учился у "гениального мужичка" Шекспира*. А безмолвствие
появилось лишь в беловой рукописи 30-года, представленной цензору.
Кстати, много лет спустя по случаю очередного некруглого юбилея в газете
напечатали "Слово о Пушкине", произнесенное одним из литературных
генералов. И там были слова о народном осуждении убийства детей Бориса.
Андрей засек этот ляп и с горечью сказал:
- Ну ладно, он может и не знать, что Ксения досталась на потеху Самозванцу.
Но почему он не дал себе труда прочитать пушкинские тексты, мыслями о
которых он счел нужным поделиться?
В "Юбилейном" Маяковского, которое тогда было у всех на слуху, Андрей с
ехидством отметил, что предрекаемая Дантесу участь никак не связана с
убийством Пушкина, а опирается только на происхождение (Ваши кто родители?)
и занятия до 17-го года. По этим правилам отбора и Пушкина с Лермонтовым мы
тоже "только бы и видели". И тут он вдруг добавил, что мальчиком долго не
мог преодолеть барьер имени, начиная и бросая читать "Графа Монте-Кристо"**.
Неожиданной для меня оказалась его неприязнь, переходящая в ненависть, к
Данзасу. Как тот мог допустить?! Бывшие в то время в ходу объяснения и
оправдания - доверие Пушкина, нехватка времени, дворянские понятия о
дуэльной чести - Андрей отметал с порога:
- Иван Пущин был человек чести, а он уверенно писал, что не допустил бы
дуэли. И особого ума тут не требуется. На Черной речке лежал глубокий снег.
Данзас должен был подать Пушкину заряженный пистолет со взведенным курком.
И тут он мог оступиться, падая "нечаянно" спустить курок и ранить самого
себя (в ляжку, а не в бок!). При кровоточащем секунданте дуэли быть не
может, д¦Аршиак бы не согласился. Поединок откладывается, потом друзья
успевают вмешаться***...
Пожалуй, стоит упомянуть еще об одном литературном событии того времени. В
школе мы проходили "Сказки" Салтыкова-Щедрина и "Пошехонскую старину".
Сверх того читали, конечно, "Помпадуров" и "Историю одного города". Но вот
где-то на третьем курсе наш однокурсник и мой близкий друг Кот Туманов
открыл "Современную идиллию". Читая ее каждый у себя дома, мы целую неделю
обменивались в университете находками. Андрей гордился тем, что первым
нашел в росписи расходов менялы Парамонова пятиалтынный "на памятник
Пушкину" и больше тысячи "в квартал на потреотизм...". Лет двадцать тому
назад, уже во времена опалы, мы смотрели телевизионное выступление некоего
седовласого ученого мужа, несшего высокопарную ахинею. Андрей, тщательно
выговаривая фонемы, сказал:
- Сумлеваюсь, штоп сей старик наказание шпицрутенами выдержал, - и был
доволен, когда я сразу подхватил:
- Фтом же сумлеваюсь.
Еще раз он вспомнил "Современную идиллию", прочитав "Зияющие высоты" А.
Зиновьева. К сожалению, сделанное им тогда тонкое замечание полностью может
быть оценено только физиками. Он сказал, что "Зияющие высоты" обладают
свойствами пластинки с голограммой и в этом (но не только в этом!) схожи с
"Современной идиллией". Кусок в 30-40 страниц обеих книг дает хоть и
бледноватую, но полную картину замысла и средств автора, а дальнейшее
чтение лишь делает эту картину более четкой и яркой.
Однокурсников Сахарова часто спрашивают о его общественно-политических
взглядах довоенных времен. В моей памяти сохранились только две истории,
имеющие к этому отношение.
Главный инженер МГУ подрядил студента нашего курса Стасика Попеля выкопать
большую яму на заднем дворе, а когда работа была кончена, отказался
заплатить обещанные деньги (уговор был устный), утверждая, что яма рылась в
порядке общественной нагрузки. Долгое препирательство кончилось тем, что
Стасик врезал ему по морде. После этого деньги были сразу отданы, но
инженер накатал телегу в партком, напирая на политическую окраску и разрыв
в связи поколений строителей коммунизма: комсомолец избил и ограбил члена
ВКП(б). Дело разбиралось на факультетском комсомольском собрании. Вузком
настаивал на исключении, после чего, разумеется, автоматом следовало
отчисление из студентов. Старшекурсники и аспиранты, пережившие собрания
37-го года, поддерживали вузком. Мы же вовсю отбивали Стаса, казуистически
доказывая, что была пощечина, а не мордобой. Андрей очень переживал эту
историю и, сидя в коридоре (он не был комсомольцем), расспрашивал выходящих
покурить о ходе судилища. Еще перед началом собрания он предупредил об
уязвимости нашей линии защиты: отрыв яму, Стасик настолько заматерел, что
пощечина по намерению вполне могла оказаться мордобоем в исполнении. Но все
кончилось благополучно. Стасик отделался строгачом с предупреждением, и
больше всех радовался Андрей, поздравляя Кота Туманова и меня с тем, что
нам удалось оттянуть часть наказания на себя (нам обоим влепили какой-то
мелкий выговор за безобразное поведение на собрании).
... Летом 86-го года в первый час нашей встречи, когда мы укрывались от
моросящего дождика под навесом почтового отделения в Щербинках и разговор
был рваным и скачущим, Андрей засунул руку в карман моего плаща. Я крепко
сжал его замерзшие пальцы и неожиданно для самого себя спросил:
- Что ты чувствовал после того, как врезал Яковлеву?
Андрей ответил коротко:
- Знаешь, я вспомнил Стасика Попеля.
В физпрактикуме работал ассистент Туровский, резко отличавшийся от своих
коллег непонятной робостью. Если по коридору шла навстречу ему ватага
студентов, Туровский прижимался к стене. Задачи практикума, даже явно
сляпанные на халтуру, он всегда принимал с первого раза и всячески избегал
и тени возможного конфликта со студентами. Кто-то из них однажды повел себя
слишком нагло, вышла тягостная сцена, а потом Андрей со слов своего отца
рассказал мне о тайне Туровского. Его родители были Троицкие, после
революции эту поповскую фамилию поспешили сменить на "Троцкий", а десять
лет спустя с еще большей поспешностью ее переменили на нейтральную
"Туровский". И теперь он больше всего боится любых событий и обстоятельств,
могущих потревожить в отделе кадров его личное дело, содержащее графу об
изменении фамилии. По этой причине он, кажется, и не пытался защитить
диссертацию.
- Только ты никому не говори об этом. Не дай бог оказаться камешком,
породившим страшную лавину.
Я и не говорил все пятьдесят лет. Но теперь об этом можно рассказать.
В том, что наши разговоры происходили, как правило, на ходу, не было ничего
удивительного. В довоенной Москве, с ее коммунальными квартирами, и
товарищество, и долголетняя дружба завязывались и развивались во дворах и
переулках. За три года студенческой жизни я всего несколько раз забегал на
Гранатный взять или отдать книгу из домашней научной библиотеки отца
Андрея, и из всего, сказанного мимоходом Дмитрием Ивановичем, запомнил
только одно, поразившее меня сообщение: во двор моего дома, оказывается,
выходили окна квартиры О. Н. Цубербиллер - составительницы знаменитого
математического задачника! И Андрей тоже несколько раз заходил ко мне - у
нас было довольно много книг о декабристах, в частности успевшие выйти до
разгрома "школы Покровского" первые тома Следственного дела... В сентябре
1968 г. Андрей попросил меня рассказать о Вадиме Делоне и Павле Литвинове,
которых я знал с малолетства. Когда-то Вадим подарил мне тетрадочку своих
стихов. В нее был вложен листок с текстом будущего знаменитого шлягера
"Поручик Голицын". С орфографией у Вадима всегда были расхождения, и Андрей
сразу же споткнулся на "корнет Абаленский". Потом сказал, что ведь
некоторые декабристы, да и сам князь Оболенский в собственноручных ответах
на вопросы Следственной комиссии тоже писали, кто - Аболенский, кто -
Обаленский, а кто совсем, как у Вадима. А Бестужев-Рюмин вообще просил
разрешения писать ответы по-французски. То был век богатырей, слабых в
русской грамоте.
И вдруг он взял несколькими октавами выше:
- Знаешь, я ведь имел дело и с генералами, и с маршалом. Все они жидковаты
в сравнении с Алексей Петровичем Ермоловым. В сношении с начальством
застенчивы.
Андрею очень нравился этот ермоловский оборот и он не раз метил им своих
коллег по Академии наук. Например, после появления знаменитой статьи 111
Уголовного кодекса1.
В моем рассказе о студенческих годах Андрея Сахарова пропорции, конечно, не
соблюдены. О физике и математике речь, разумеется, шла чаще, чем о Пушкине.
Но разговоры о науке относились к ее учебно-методической стороне (за три
года мы не дошли даже до классической электродинамики) и поэтому плохо
удержались в памяти.
Война и судьба развели нас на пятнадцать лет. Встретились снова среди
деревьев большого двора, окаймленного жилыми домами ЛИПАНа на 2-м
Щукинском. Андрей быстро заметил, что мне мешает тактичное присутствие
"секретаря", и повел к себе домой знакомить с женой и дочками. Тут разговор
пошел вольный, вольнее даже, чем в былые времена, но Андрей больше
спрашивал, чем рассказывал сам. Сказал только:
- Теперь я и академик, и герой. Такой герой, что о мореплавателе не может
быть и речи.
И действительно, за морем он побывал лишь три десятка лет спустя. А данный
им обет молчания свято исполнял до последнего дня жизни. И все, что я знаю
о подводной части научного айсберга "Сахаров", имеет источником
общефизический фон, начало которому положили слухи, возникшие сразу после
академических выборов 1953 г.
Андрей сказал, правда, что все последние годы он по горло в неотложных
текущих делах, так что нет ни времени, ни сил на чистую теоретическую
физику. А там есть чем заняться. Обнаружив мое дремучее невежество (в
Тюмени не было никаких физических журналов, кроме "Физика в школе" и
разрозненных тетрадей УФН), он объяснил мне сложное и запутанное положение
вещей, существовавшее тогда, то есть до знаменитой работы Ли и Янга. Уже в
середине этого объяснения, происходившего за чайным столом, я внезапно
осознал, что манера изложения Андрея не имеет ничего общего с той старой,
довоенной. Все было логично, последовательно, систематично, без столь
характерных для молодого Сахарова спонтанных скачков мысли. Я подивился
вслух такой перемене.
- Жизнь заставила, - ответил Андрей. - Чтобы добиться того, что я хотел,
надо было многое объяснить и нашему брату физику, и исполнителям всех
мастей, и, может быть, самое трудное, генералам разных родов войск.
Пришлось научиться.
- В Ульяновске он этому еще не научился, - вмешалась Клава. - Он ведь
предложил мне руку и сердце не на словах, а в письменном виде. Не от
робости или застенчивости, а чтобы я все правильно поняла. Может быть, я
единственная женщина в России, которой во время войны сделали предложение
совсем как в старинных романах!
Потом Андрей подробно расспрашивал о Тобольске и Ялуторовске -
декабристских городах Тюменской области. И по-свежему, как будто только
вчера об этом узнал, огорчился из-за пушкинского "неразлучные понятия жида
и шпиона" в дневниковой записи о встрече с Кюхельбекером.
- Слава Богу, это писано им только для себя. Это подкорка той эпохи, а не
его светлый ум! Да и слово "шпион" звучало тогда иначе. Как у Фенимора
Купера.
На моей памяти Андрей неоднократно возвращался к "черному пятну" (его
слова) в дневнике Пушкина. Последний раз во время анти-Синявской кампании,
раздутой Шафаревичем:
- Игорь Ростиславович и его журнальные друзья и единомышленники давно не
брали в руки Пушкина. А может быть, и вообще прочли только какой-нибудь
однотомник. А то бы они не упустили возможности пойти с такого козыря.
Андрей был очень опечален деградацией И. Р. Шафаревича. Когда раскрылось
авторство первоначально анонимной "Русофобии", я сочинил ехидные стишки.
Прочитав их, Андрей сказал:
- Тебе что, у тебя с ним шапочное знакомство. А мне обидно и противно...
"Он между нами жил...".
Публицистические страсти, в которых оба лагеря "пушкиноведов" размахивали
как хоругвями каждый своим Пушкиным, вызывали у него грустную усмешку.
Опять вырванные из реалий писем 1836 года цитаты. Одни повторяют "черт
догадал меня родиться в России с душою и талантом", не прочитавши начала
предложения, говорящего о тяготах ремесла журналиста. Другие напирают на
"Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить
отечество...", забыв, что письмо Чаадаеву могло, по расчетам Пушкина,
пройти через перлюстраторов, а может быть, даже - не дай Бог! - попасть в
руки жандармов. Так что в нем многое не сказано. Но никто не вспомнил про
письмо Вяземскому 1826 года, посланное незадолго до казни декабристов. А в
нем: "Я, конечно, презираю Отечество мое с головы до ног - но мне досадно,
если иностранец разделяет со мною это чувство. Ты, который не на привязи,
как можешь ты оставаться в России?"
Сейчас передо мной томик Пушкина, а тогда Андрей наизусть проговаривал
почти половину письма, вплоть до "удрал в Париж и никогда в проклятую Русь
не воротится - ай да умница". И добавил, что это письмо ведь читали все,
охочие до подробностей интимной биографии Пушкина: в нем конец так
называемой "крепостной любви". Или им остальное неинтересно?
Олег Кудрявцев
Андрей Дмитриевич написал об Олеге Кудрявцеве: "Олег с его интересами,
знаниями и всей своей личностью сильно повлиял на меня, внес большую
"гуманитарность" в мое миропонимание, открыв целые отрасли знания и
искусства, которые были мне неизвестны. И вообще он один из немногих, с кем
я был близок." (стр. 51 первого тома).
Поэтому мне хочется немного дополнить рассказ Андрея об Олеге и его семье
(вдова Олега Наталья Михайловна Постовская прислала мне подробный рассказ о
них).
Отчим отца Олега - знаменитый историк Александр Александрович Кизеветтер,
член ЦК кадетской партии. Богатейшая библиотека, которая так потрясла в
детстве Андрея Сахарова, - тщательно сохраняемая библиотека А. А.
Кизеветтера, высланного из России в 1922 г. на печально известном
"философском пароходе", а коммунальная квартира, в которой Кудрявцевы
занимали две большие комнаты, когда-то принадлежала ему.
Мать Олега - дочь архитектора, специалист по истории искусства, до рождения
сына работала в Румянцевском музее.
В 1951 г. Олег защитил кандидатскую диссертацию, которая была опубликована
в книге "Эллинские провинции Балканского полуострова в II в. н.э.". Позже
Олег принимал участие в написании и редактировании двух первых томов
"Всемирной истории".
Эта статья была написана Еленой Георгиевной Боннэр к первой годовщине со
дня смерти Андрея Дмитриевича Сахарова и была напечатана в "Литературной
газете" 12 декабря 1990 г.
#
Фрагмент статьи Е. Г. Боннэр, написанной в январе 1992 г. и напечатанной в
• 8 журнала "Огонек" за 1992 год.
#
Выдержки из книги Е. Г. Боннэр, выпущенной в Москве в 1996 г. издательством
"Права человека".
#
Письмо А. Д. Сахарова, В. Ф. Турчина и Р. А. Медведева Генеральному
секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу, председателю Совета Министров СССР А. Н.
Косыгину и председателю Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорному
печатается по "Собранию документов Самиздата", т. 5 (Мюнхен: Радио
"Свобода", АС • 360) (см. I том, стр. 415 - 422). В России публикуется
впервые.
#
Эта статья была написана А. Д. Сахаровым специально для американского
еженедельника "Parade" и была в нем опубликована в августе 1981 г. Мы
печатаем ее по рукописи, хранящейся в Архиве Сахарова в Москве. В России
публикуется впервые.
#
Печатается по "Материалам Архива Самиздата", 1982, вып. 31 (Мюнхен: Радио
"Свобода", АС • 4721). В России публикуется впервые.
#
Письмо участникам встречи "Наука и мир: ответ лауреатов Нобелевской премии"
печатается по "Материалам Архива Самиздата" (Мюнхен: Радио "Свобода", АС •
5063). В России публикуется впервые.
#
Предлагаемый фрагмент этой записи печатается по газете "Российские вести"
от 3 октября 1992 г.
#
Печатается по копии, переданной Архиву Сахарова в Москве из Архива
Президента РФ. В России публикуется впервые.
#
Предлагаемый фрагмент этой записи печатается по газете "Сегодня" от 8
февраля 1994 г.
#
Печатаются по копиям, переданным из Государственного архива РФ Архиву
Сахарова в Москве. В России публикуются впервые.
#
Экземпляр этого письма А. Д. Сахаров отвез в редакцию еженедельника
"Московские новости", однако вместо полного текста редакция 3 апреля
опубликовала короткую заметку "За спокойствие и мудрость". Здесь мы
печатаем как эту заметку, так и - по рукописи, хранящейся в редакции
еженедельника - само письмо (см. II том, стр. 319-323).
#
Эта хроника написана специально для данного двухтомника.
#
Эта "лекция" А. Д. Сахарова была опубликована в • 21 журнала "Огонек" за
1991 год - к его 70-летию. Вступительную заметку Е. Г. Боннэр мы печатаем с
сокращениями.
#
Печатается по [8].
#
Фрагмент воспоминаний Елены Георгиевны Боннэр о том, как Андрей Дмитриевич
Сахаров писал свой проект Конституции, мы печатаем по [9].
#
Воспоминания М. Левина об Андрее Дмитриевиче мы печатаем по сборнику
"Михаил Львович Левин. Жизнь. Воспоминания. Творчество" (Нижний Новгород:
Институт прикладной физики РАН, 1995).
#
* "душа моя" - слова из шуточного обращения Пушкина к маленькому сыну П. А.
Вяземского "Душа моя, Павел, Держись моих правил
...Закладка в соц.сетях
