Жанр: Мемуары
Воспоминания
... елку
собиралось много детей и их родителей.
В доме Кудрявцевых я часто встречался с племянниками Ольги Яковлевны -
Глебом и Кирюшей. Глеб - рослый и сильный, с красивым, немного грубоватым
открытым лицом, с уверенной манерой держаться и громким голосом. Кирюша -
тихий и застенчивый. Он был сирота. Когда мы на Пасху раскрашивали яйца
(Ольга Яковлевна и Всеволод Александрович были верующие), Кирюша украсил
каждое яйцо изображением могил с крестами. Пасха ассоциировалась для него с
посещениями могилы мамы. Ольге Яковлевне была свойственна некоторая
профессорская элитарность. Я помню ее негодование уже после войны, что Глеб
на фронте женился на медсестре, которая ухаживала за ним в госпитале.
Судьба Кирюши сложилась трагически. Он был танкистом, горел в танке и после
госпиталя отказался вновь пойти в танковую часть, был отправлен в штрафбат
и погиб. Как будто это про него: "ведь грустным солдатам нет смысла в живых
оставаться..."
Олег с детства решил, что будет историком. Он читал необыкновенно много и
все прочитанное - включая хронологию - безупречно запоминал. Увлекался
древними, особенно античными, мифами, античной историей, произведениями
Жюль Верна (и я - под его влиянием) и называл себя, полуиграя, "ученый
секретарь ученого общества" (Жак Паганель из "Детей капитана Гранта").
Олег легко запоминал и любил стихи, именно он привил мне вкус к ним. Он
наизусть декламировал огромные куски из "Илиады" и "Одиссеи" (тогда еще в
русском переводе, потом он стал читать их в подлиннике), начало "Фауста" -
Пролог, разговор с духом Земли, появление Мефистофеля в виде пса на
крестьянском празднике, Пушкина из "Полтавы" и "Бориса Годунова" -
очевидно, в силу исторической ориентации. Он был добродушен и рассеян, как
его отец. Когда другие ребята дразнили его (очень глупо) "Князь Капуша
кончил кушать", он неизменно говорил: "Я свирепею" - и этим все кончалось.
Из-за болезни (ревматизм) он потерял несколько лет и по этой причине не
попал в армию, окончил истфак уже во время войны. После войны я лишь
несколько раз был у него и у его мамы на Моховой. Один раз он навестил нас
с Клавой (моей женой) на какой-то снимавшейся нами квартире. В его манерах,
в его вежливости было что-то старомодное и даже смешное, но очень
располагающее. Он стал специалистом по истории античности, написал огромную
диссертацию - в 600 страниц на машинке - о внешней политике Рима во втором
веке нашей эры (он подарил мне оттиски некоторых своих статей, легших в
основу диссертации, в 1953-1954 гг.).
В 1956 году в возрасте 35-ти лет Олег умер во время операции - у него
оказался рак пищевода. Его маму я через несколько лет после этого видел
как-то в театре, но не спросил адреса, а по старому она уже не живет.
Недавно я встретил одного нашего общего знакомого, но он ничего мне не мог
рассказать. Незадолго до смерти Олег женился на выпускнице истфака - они
работали вместе в какой-то редакции. Ее звали Наташа.
Олег с его интересами, знаниями и всей своей личностью сильно повлиял на
меня, внес большую "гуманитарность" в мое миропонимание, открыв целые
отрасли знания и искусства, которые были мне неизвестны. И вообще он один
из немногих, с кем я был близок. Мне очень горько, что я мало общался с ним
в последующие годы - во многом это моя вина, непростительное проявление
замкнутости на себя, на свои дела!12)
В 1932 году наша группа распалась. Я зимой 1932/33 года ходил заниматься к
двум пожилым сестрам-преподавательницам, которые жили в том же доме, что
мой крестный Александр Борисович Гольденвейзер, в Скатертном переулке, и я
часто к нему заходил. На лестнице меня терроризировал мальчишка по имени
Ростик, сын какого-то командарма или комбрига, который чувствовал себя
высшей породой по сравнению с такими, как я; я с ужасом думаю о последующей
судьбе его отца и всей семьи, которую ей нес 37-й год.
Затем я поступил в 5-й класс 110-й школы (на углу Мерзляковского и
Медвежьего переулка), но так как я уже пять лет учился дома, не считая
подготовительного класса, это было явной потерей года. 110-я школа была не
совсем обычной. В ней училось много детей начальства, в том числе дочь
Карла Радека. Она называлась "школа с химическим уклоном", имела хороший
химический кабинет. Директора звали Иван Кузьмич Новиков, он пользовался
определенной самостоятельностью. В один из первых дней я сразу попал на его
беседу на тему о любви и дружбе, по тем временам не тривиальную. Новиков
вел у нас раз в неделю специальный урок "Газета", ученики по очереди делали
обзоры. Я помню, я рассказывал об автопробеге Москва - Кара-Кумы - Москва,
о полете стратостата. Это тогда были очередные сенсации, те порции дурмана
для народа, которые одурманивали и отвлекали его. Я, конечно, не знал
тогда, что трасса автопробега охранялась на всем пути войсками. Затем
последовали новые спектакли - челюскинцы, полеты на Северный полюс и т. п.
И опять мы многого не знали; например, лишь через сорок лет из
замечательной книги Конквеста "Большой террор" я узнал, что СССР отказался
от американской помощи в спасении челюскинцев, т. к. рядом стоял транспорт,
в трюмах которого погибали тысячи заключенных, и их никак нельзя было
показать.
А во второй половине 30-х годов главным переживанием была Испания. Это было
настоящее и трагическое событие, но у нас его подавали тоже как отвлекающий
спектакль. Странно - прошло почти 45 лет, а волнения и горечь испанской
войны все еще живут в нас, подростках тех лет. Тут была какая-то
завораживающая сила, что-то настоящее - романтика, героизм, борьба (и,
может быть, трагическое предчувствие того, что несет фашизм). Тогда мы
очень возмущались позицией "невмешательства" западных стран. Теперь мы
знаем, что и роль СССР, его тайных служб была не однозначной в событиях
того времени. Лишь в 55 лет я прочитал "По ком звонит колокол", потом -
"Памяти Каталонии" Орвелла13), а совсем недавно - книгу К. Хенкина "Охотник
вверх ногами".
Учиться мне было легко, но ни сойтись с кем-либо, ни, наоборот, войти в
конфликт я не смог. Некоторые трудности и переживания у меня были на уроках
труда. Почти только их я и помню. В 5-м классе это было столярное дело. Мне
всегда было трудно что-либо сделать руками. Я тратил в несколько раз больше
времени, чем более способные ребята. Во время одного из первых уроков труда
два мальчика постарше решили испытать меня, не ябеда ли я, и, засунув мою
руку под верстак, зажали там. Я вытерпел это испытание, скрывая слезы на
глазах. На следующем уроке один из них предложил мне свою помощь в
столярном деле, оказавшуюся мне очень полезной (я мучился над изготовлением
табуретки).
С нового года мои родители, которые не могли примириться с тем, что я теряю
год, взяли меня из школы и устроили ускоренное прохождение программы за
пятый и шестой классы, чтобы я мог сдать экзамены. Это были напряженные и
важные для меня в умственном отношении месяцы. Папа занимался со мной
физикой и математикой, мы делали простейшие опыты, и он заставлял аккуратно
их записывать и зарисовывать в тетрадку. Трудно поверить, но у меня были
очень чистые тетрадки и хороший почерк, похожий на папин (у папы он таким
остался до конца дней). Я, как мне кажется, понимал все с полуслова. Меня
очень волновала возможность свести все разнообразие явлений природы к
сравнительно простым законам взаимодействия атомов, описываемым
математическими формулами.
Я еще не вполне понимал, что такое дифференциальные уравнения, но что-то
уже угадывал и испытывал восторг перед их всесилием. Возможно, из этого
волнения и родилось стремление стать физиком. Конечно, мне безмерно повезло
иметь такого учителя, как мой отец. Домой приходили учительницы по химии,
истории, географии и биологии. Учительница географии Аглаида Александровна
Дометти стала близким другом нашей семьи. Для занятий русским языком и
литературой мама возила меня к профессору Александру Александровичу
Малиновскому, который занимался со мной в своем кабинете, все стены
которого были уставлены книгами, вызывавшими у меня зависть и уважение.
Кроме физики и математики из всех учебных предметов мне всегда легче всего
давались и больше всего нравились биология и химия. Мне очень нравились
эффектные химические опыты - причем не только внешне, а я что-то уже
понимал. Было решено, что я должен поступить в ту же школу, где преподавала
Аглаида Александровна. Эта школа считалась хорошей (тогда 3-я образцовая,
на следующий год - школа 113).
Весной 1934 года я вместе со своими будущими одноклассниками держал
экзамены за 6-й класс. После полугода домашних занятий это показалось мне
легким делом (потом учителя рассказывали моим родителям, что их поразили не
столько мои знания, сколько манера держаться - по-домашнему свободно и
непринужденно). Я был зачислен в 7-й класс.
Папа хотел выигранный год использовать, чтобы я до вуза поработал
лаборантом, но в 1938 году изменился призывной возраст14), а поступление в
вуз стало очень трудным, и этот план отпал. В 7-м классе я учился ровно. Я
пытался заниматься в литературно-творческом кружке, но из этого ничего не
получилось. После первого неудачного опыта я решил, что писатель и
журналист из меня не выйдет, и сбежал из кружка.
Первого декабря 1934 года был убит Киров. В школьном зале собрали учеников,
и директор (старая большевичка), с трудом справляясь со слезами, объявила
нам об этом. Папа увидел у соседа в трамвае в газете траурный портрет, ему
показалось, что это Ворошилов, и он приехал очень испуганным (боялся
повторения красного террора 1918 года). Но он успокоился, узнав, что это
Киров. Эта фамилия ему ничего не говорила - это показывает, как далека была
наша семья от партийных кругов и партийных дел (Киров был вторым человеком
в партии)1. На другой день, однако, в газетах появился указ о порядке
рассмотрения дел о терроре16) и большая фотография Сталина у гроба Кирова.
На страну, только что перенесшую раскулачивание и голод, надвигался период
тридцать седьмого года.
Эпоха тридцать седьмого года (1935-1938, 1937-й - максимум) - это только
часть общего многомиллионного потока ГУЛага, но для жителей больших
городов, для интеллигенции, административного, партийного и военного
аппарата, кадровых рабочих - это был период наибольших жертв. Очень
существенно: из жертв эпохи 37-го, к какому бы слою населения они ни
принадлежали, меньше всего заключенных вернулись из лагерей и тюрем живыми.
Именно тогда всего сильней работала организованная система массового
уничтожения, смертных Колымских и других лагерей, именно тогда действовала
формула "десять лет без права переписки". Беломорканал унес множество
жертв, но все же тогда это еще не было всеобщей системой. Послевоенные
лагеря были очень страшными, но цель их была уже другая - в значительной
мере экономическая (рабовладельческая), и смертность в них (за некоторыми
исключениями) - далеко не такая, как в лагерях 36-44-го годов. То же
относится и к современным лагерям, при всей их бесчеловечности. Если
говорить о духовной атмосфере страны, о всеобщем страхе, который охватил
практически все население больших городов и тем самым наложил отпечаток на
все остальное население и продолжает существовать подспудно и до сих пор,
спустя почти два поколения, - то он порожден, в основном, именно этой
эпохой. Наряду с массовостью и жестокостью репрессий, ужас вселяла их
иррациональность, вот эта повседневность, когда невозможно понять, кого
сажают и за что сажают.
Университет в первый военный год.
Москва и Ашхабад
22 июня 1941 года я вместе с другими студентами нашей группы пришел на
консультацию перед последним экзаменом 3-го курса. Неожиданно нас всех
позвали в аудиторию. В 12 часов дня было передано сообщение о нападении
Германии на Советский Союз. Выступал Молотов. Он окончил словами, которые 3
июля повторил Сталин:
"Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!"
(В 1950 г. то же самое при других обстоятельствах повторил Ким Ир Сен.)
Начало войны, всегда ломающее всю жизнь, - всегда потрясение, всегда
общенародная трагедия. Для нас же тогда прибавлялось еще одно - очень
странное - чувство. Долгие годы все в нашей стране психологически
ориентировались на возможную, верней неизбежную, войну с фашизмом. События
в Испании воспринимались как прелюдия. Под этим знаком шла наша юность.
Потом, однако, были годы альянса с Гитлером, мира и дружбы с фашизмом,
ставившие в тупик. Новый резкий поворот как бы возвращал все на прежнее,
привычное место, но ощущалось это еще тревожней, еще трагичней.
Что я, мои близкие, другие люди, с которыми я сталкивался в жизни, думали
(тогда, в 1941 году, и после) о войне, о нашей стране? В двух словах не
ответишь, я буду возвращаться к этому еще не раз.
Сейчас широко известно - только слепо-глухие этого не замечают или делают
вид, что не замечают, - что сформировавшийся в стране режим, и в первую
очередь сам Сталин и его ближайшие приближенные, - ответственны за
чудовищные преступления, не имеющие равных в истории, за гибель миллионов
людей, за пытки, за смертельный организованный голод в разоренной,
обворованной деревне, за нелепую дезорганизацию обороны страны и
уничтожение командного состава перед войной, за опаснейшее заигрывание с
Гитлером ради передела мира (а не только ради отсрочки, о чем твердит
советская пропаганда; отсрочка к тому же была очень плохо использована).
Договор Сталина с Гитлером оказался спусковым механизмом войны, ее
непосредственной причиной, вместе, конечно, с Мюнхенскими соглашениями, но
и они отчасти были порождены недоверием Запада к преступному сталинскому
режиму. Да и сам приход Гитлера к власти имел одной из своих причин
сталинскую политику разрушения социал-демократии, а более глубоко - общую
дестабилизацию в мире, вызванную политикой нашей страны. О секретных
статьях советско-германского договора стало известно лишь много поздней. Но
уже тогда мы были свидетелями раздела Польши между гитлеровской Германией и
СССР, нападения на Финляндию, захвата Прибалтики и Бессарабии - все это
явно стало возможным благодаря установившимся в 1939-1941 гг. "особым"
отношениям с Гитлером. Мы читали в газетах выступления Молотова, которые и
тогда, и сейчас не могли восприниматься иначе, чем образцы цинизма. Теперь
ясно, что Сталин в 1939 году "поставил" на Гитлера, связал себя с ним и
думал, что Гитлеру тоже с ним по пути, цеплялся за эту иллюзию до последней
возможности - и просчитался (во всяком случае, это была основная линия
политики; другие же "линии" были слишком плохо развиты).
Расплачиваться за это пришлось народу миллионами жизней.
Полностью все вышесказанное, наверное, тогда понимали очень немногие. Я
понимал совсем мало. Сейчас я на многое смотрю иначе - и в этом, и в другом
вопросах. И все же я и сейчас убежден, что поражение в войне с германским
фашизмом было бы величайшей трагедией народа, большей, чем все, что
досталось на его долю от собственных палачей. Выстоять, победить было
необходимо. А тогда это было настолько само собой разумеющимся, что об этом
и не надо было задумываться. Всю войну я не сомневался, что наша страна,
вместе с союзниками, победит - это тоже понималось само собой, интуитивно.
И так - я в этом убежден - чувствовало и думало подавляющее большинство
людей в нашей стране. Так что слова "наше дело правое" - не были пустыми
словами, кто бы их ни говорил. Странно, когда кто-то сейчас пытается
доказать обратное.
Тогда, в июне 1941 года, все казалось трагически простым.
Во время одной из бомбежек я встретился в подъезде с тетей Валей (я писал
выше, что ее муж был расстрелян). Она сказала:
- Впервые за много лет я чувствую себя русской.
Я хочу, однако, быть правильно понятым и в другом. Я не пишу здесь о РОА, о
национальных антиимперских выступлениях, даже о целых частях, перешедших на
сторону немцев или частично сотрудничавших с ними. Ни у одной из воевавших
во вторую мировую войну стран не было такого числа перешедших к противнику
солдат, как у нас. Это - самый суровый приговор преступлениям режима, не
народу. А людей этих не будем осуждать, их выбор был очень трудным и
неоднозначным, часто и выбора-то не было, или альтернативой была смерть.
Иногда у них была надежда как-то суметь найти со временем достойную в том
или ином смысле линию действий - и многие находили ее в боях за Прагу или в
других местах; надежды большинства не оправдались; все они мучениями и
смертью сполна заплатили за свой выбор, за свою ошибку, если такая была.
Война стала величайшей бедой для народа, ее раны не зарубцевались до сих
пор, хотя прошло почти сорок лет с момента ее окончания и уже сменилось
целое поколение. Выросшие дети тех времен помнят похоронки, помнят слезы
своих матерей. Наверное, нет ни одной мысли, которая так бы владела всеми
людьми, как стремление к миру - только бы не было войны. И в то же самое
время воспоминание о войне для многих ее участников - самое глубокое, самое
настоящее в жизни, что-то, дающее ощущение собственной нужности,
человеческого достоинства, так подавляемого у рядового человека в
повседневности - в тоталитарно-бюрократическом обществе больше, чем в
каком-либо другом. В войну мы опять стали народом, о чем почти уже забыли
до этого и вновь забываем сейчас. ("Народа нет ни за какие деньги", -
написал один из современных советских писателей18).)
Тогда людьми владела уверенность (или хотя бы у них была надежда), что
после войны все будет хорошо, по-людски, не может быть иначе. Но победа
только укрепила жестокий режим; и солдаты, вернувшиеся из плена, первыми
почувствовали это на себе, но и все остальные тоже - иллюзия рассыпалась, а
народ стал распадаться на атомы, таять.
Сильные, истинные чувства людей - ненависть к войне и гордость за то, что
совершено на войне, - ныне часто эксплуатируются официальной пропагандой -
просто потому, что больше нечего эксплуатировать. Повторяю, тут много
настоящего - и в искусстве, и просто в человеческих судьбах, воспоминаниях,
глубоко волнующих нас, тех, кому сейчас 60 или около того. Но есть и
манипуляция, культ Великой Отечественной войны на службе политических целей
сегодняшнего дня, и это - отвратительно и опасно!
В начале июля часть студентов курса (только комсомольцы) были посланы на
так называемое "спецзадание". Я не был комсомольцем (думаю, что просто по
причине своей пассивности, не по идеологической - тогда - причине), и мне
никто даже не сказал, что происходит. Когда со спецзадания вернулись
девочки, стало известно, что это было рытье противотанковых рвов на
предполагаемой линии обороны. Мальчиков прямо оттуда забрали в ополчение.
Многие из них через несколько недель попали в окружение, многие погибли
(среди них Коля Львов, о котором я писал выше, бывший рабочий автозавода),
некоторые попали в плен, одного из моих однокурсников расстреляли, как я
слышал, за невыполнение приказа командира.
Я хочу тут рассказать о моей позиции по отношению к армии, фронту (может,
не совсем сознательной: словами я выразил это для себя позднее). В эти дни
многие из моих сверстников оказались в армии. С нашего курса никого не
призывали, но после ополчения многие были переведены в регулярные части
(впрочем, потом часть из них была демобилизована). Некоторые, не подпавшие,
как я, под призыв, в особенности девочки, - пошли в армию добровольцами (в
эти дни добровольно пошла в армию Люся, моя будущая жена). Я не помню,
чтобы я думал об этом. Я не был уверен в своей физической пригодности для
фронта, но не это было главное. Я знал о том горе, которое моя возможная
гибель принесла бы родным, но и тут я понимал, что так же у всех. Просто я
не хотел торопить судьбу, хотел предоставить все естественному течению, не
рваться вперед и не "ловчить", чтобы остаться в безопасности. Мне казалось
это достойным (и сейчас кажется). Я могу честно сказать, что желания или
попыток "ловчить" у меня никогда не было - ни с армией, ни с чем другим.
Получилось так, что я никогда не был в армии, как большинство моего
поколения, и остался жив, когда многие погибали. Так сложилась жизнь.
В первых числах июля всех мальчиков, имевших хорошую успеваемость, меня в
том числе, вызвали на медкомиссию. Отбирали в Военно-Воздушную Академию.
Медицинский отбор был очень строгий, и я не прошел. Я тогда был этим
огорчен, мне казалось, что в Военной Академии я буду ближе к реальному
участию в общей борьбе, но потом считал, что мне повезло, - курсанты почти
всю войну проучились, а я два с половиной года работал на патронном заводе,
принося пусть малую, но своевременную пользу. Среди тех, кого приняли, был
Женя Забабахин, один из тех двух бывших рабочих автозавода.
В конце июня или начале июля я пошел работать в университетскую мастерскую,
организованную профессором Пумпером для ремонта военной радиоаппаратуры,
работал с большим напряжением, частично компенсировавшим мои слабые навыки.
Потом, по предложению другого профессора, Михаила Васильевича Дехтяра19),
перешел в руководимую им изобретательскую группу - мне было поручено
выбрать схему и изготовить опытный образец магнитного щупа для нахождения
стальных осколков в теле раненых лошадей (работа велась по заданию
ветеринарного управления армии). Я выбрал схему магнитного моста, питаемого
переменным током технической частоты. Прецизионное изготовление опытного
образца (его главный узел - мост, сложенный из листов трансформаторного
железа, вырезанных в форме буквы "Н"; на средней "палочке" помещалась
измерительная катушка) потребовало от меня огромных усилий. Прибор
получился не очень удачным и не пошел в "дело" - мне не удалось достичь
требуемой чувствительности. Но приобретенные знания в области магнитной
дефектоскопии и физики магнитных и ферромагнитных явлений оказались мне
чрезвычайно полезны позже при работе на патронном заводе, а психологическое
значение этой работы (практически первой самостоятельной научной работы)
было существенно для моей дальнейшей научно-изобретательской работы. Тогда
же я вступил в ряды ПВО при университете и при домоуправлении. В первые же
воздушные налеты на Москву я участвовал в тушении зажигалок (одну из них,
наполовину сгоревшую, я поставил на свой стол), в тушении пожаров. Начиная
с конца июля почти каждую ночь я смотрел с крыш на тревожное московское
небо с качающимися лучами прожекторов, трассирующими пулями, юнкерсами,
пикирующими через дымовые кольца.
Как-то, дежуря в университете, я услышал грохот взрыва в районе Моховой.
Освободившись от дежурства на рассвете, пошел туда и увидел дом Олега
Кудрявцева, разрушенный авиабомбой. Кровать родителей Олега свисала с
четвертого этажа, зацепившись ножками. В этом доме погибло много людей, но
ни Олег, ни его родные не пострадали - их не было в городе. В убежище этого
дома погибли все.
Папа тоже был в отряде ПВО при домоуправлении. Обычно после отбоя воздушной
тревоги я звонил домой - родители успокаивались, услышав мой голос. Один
раз, в день, свободный от дежурства, воздушная тревога застала меня в бане.
Кончив мыться, я решил пренебречь всеми правилами и пошел домой по
опустевшим улицам, глядя на пересеченное трассирующими пулями, освещенное
отблесками пожаров небо. Вдруг меня по башмаку ударил осколок зенитного
снаряда, рикошетом отлетевший от стены дома. Я получил лишь легкую царапину
на ботинке.
Летом и осенью 41-го года студенты выходили на субботники, разгружали
эшелоны с промышленными и военными грузами (на губах целыми днями был
горький вкус от каких-то компонентов взрывчатых веществ), копали траншеи,
противотанковые рвы. Помню, в один из таких дней, уже к вечеру, когда все
порядком устали, одна из наших девушек обратилась к нам с небольшой речью,
призывая поработать еще несколько часов и разгрузить оставшиеся вагоны. Это
была Ирина Ракобольская; впоследствии она служила в женском авиационном
полку, а теперь - жена моего однокурсника и мать молодого сотрудника
Теоротдела Физического института Академии наук СССР (ФИАН), где я работаю
(Андрея Линде).
16 октября я был свидетелем известной московской паники. По улицам,
запруженным людьми с рюкзаками, грузовиками, повозками с вещами и детьми,
ветер носил тучи черных хлопьев - во всех учреждениях жгли документы и
архивы. Кое-как добрался до университета, там собрались студенты - мы
жаждали делать что-то полезное. Но никто ничего нам не говорил и не
поручал. Наконец мы (несколько человек) прошли в партком. Там за столом
сидел секретарь парткома. Он посмотрел на нас безумными глазами и на наш
вопрос, что нужно делать, закричал:
- Спасайся, кто как может!
Прошла суматошная неделя. По постановлению правительства была организована
эвакуация университета. На вокзале меня провожали папа и мама. Пока ждали
электричку, папа, я помню, рассказывал о появлении на фронте нового оружия
("Катюш" - реактивных минометов, но тогда никто толком этого не знал, и
слово "Катюша" - народное - появилось позднее). Это было 23 октября 1941
года. Лишь через месяц я узнал, что в тот же день наш дом в Гранатном
переулке был разрушен немецкой авиабомбой. Погибло несколько человек, мои
родные не пострадали. Они и другие, оставшиеся в живых, со спасенной частью
имущества разместились в пустующих яслях на соседней улице.
Студенты вместе с преподавателями с несколькими пересадками добрались до
Мурома. Дорожная встреча со студентами какого-то инженерного вуза. Хорошо
экипированные, умеющие постоять за себя, они казались нам другой породой:
на "сильно интеллигентных" университетских смотрели с некоторым презрением.
Потом, в жизни, роли часто менялись.
Часть пути до Мурома я ехал на платформе с разбитыми танками, которые в
сопровождении танкистов везли на ремонтные заводы. Слушал первые фронтовые
рассказы - война поворачивалась совсем не по-газетному: хаосом отступлений
и окружений, особой жизнью, требовавшей жизнестойкости, сметливости и
умения постоять за себя и свое дело перед разными начальниками.
В
...Закладка в соц.сетях
