Жанр: Мемуары
Воспоминания
...л арестован
математик Юрий Шиханович. И Андрей Дмитриевич обещал, что осенью он отдаст
свой долг французским коллегам.
В сентябре в Лионе проходили ежегодный конгресс французского Физического
общества и в университете Клода Бернара церемония присуждения звания
доктора "гонорис кауза" академику Сахарову. Вечером 27 сентября Сахаров
читал публичную лекцию "Наука и свобода". Ирина Алексеевна Иловайская
волновалась, что лекция у него не написана, а у нее нет текста для
перевода, но Андрей сказал, что перед такой аудиторией можно говорить
спокойно. После лекции был ужин а-ля фуршет. А ночью, возвратившись в
гостиницу вместе с Ириной Алексеевной, мы ощутили невероятный голод. И
пошли втроем искать по городу, где кормят в столь позднее время. Уже за
столом, все еще переживая события дня, я сказала, что вообще-то содержание
лекции не соответствует официальному названию и лучше бы ее назвать просто
"Лионская лекция". Андрей сказал, что я права. Но это название так и
осталось между нами тремя. И на французском языке в сборнике, который вышел
уже после 14 декабря 1989 года, она называется "Наука и свобода".
Елена Боннэр
Здравствуйте! Через десять с небольшим лет закончится двадцатый век, и мы
должны попытаться как-то оценить, как мы его будем называть, что в нем
наиболее характерно. Конечно, на этот вопрос нет однозначного ответа.
Это был век двух мировых войн и множества так называемых "малых войн",
унесших множество жизней. Это был век многих вспышек невиданного в истории
геноцида. Несколько недель тому назад я вместе с пятью тысячами своих
соотечественников стоял у раскрытой могилы, в которой производилось
перезахоронение жертв сталинского террора. Рядом стояли представители трех
церквей, и они служили заупокойную молитву. Это были православные
священники, священники иудейские и священники мусульманские. Потому что
среди сотен, тысяч безвинных жертв, которые там похоронены, были
представители всех наций, всех религий.
И все-таки, когда мы думаем о двадцатом веке, есть одна характеристика,
которая для меня кажется невероятно, необычайно важной: ХХ век - это век
науки, ее величайшего рывка вперед. Развитие науки в ХХ веке проявило с
огромной силой ее три основные цели, три основные особенности.
Это наука ради науки, ради познания. Наука как самоцель, отражение великого
стремления человеческого разума к познанию. Это одна из тех областей
человеческой деятельности, которая оправдывает само существование человека
на земле.
Вторая цель науки - это ее практическое значение. Мы знаем, что именно в ХХ
веке материальное производство стало основываться на науке гораздо в
большей степени, чем когда бы то ни было. И в том, что мы производим, в
нашем совокупном продукте значительную, может быть бЧльшую, часть
составляют результаты науки. Это мы подразумеваем, когда говорим, что наука
стала материальной производительной силой.
И, наконец, третья цель науки - некое единство, цементирующее человечество.
Эти все три цели, все три особенности тесно переплетены между собой.
Наш обезьяноподобный предок, вероятно, был очень любопытным существом. Он
отворачивал, поднимал камушки, которые лежали у него под ногами; он это
делал по инстинкту любопытства, но то и дело находил под камушками
червячков и жучков, служивших ему пищей. Из любопытства выросла
фундаментальная наука. Она по-прежнему приносит нам плоды практические,
часто неожиданные для нас.
Наука основывается на единых законах, единых понятиях, и в этом основа ее
интернациональности. И хотя, как все живое, наука тоже противоречива в
своих последствиях, но все-таки именно это объединяющее значение науки
является главным. И именно общие законы природы и общества - те, которые
даются фундаментальной наукой, - являются наиболее универсальными; значит,
они больше всего должны нас сближать.
Что произошло в фундаментальной науке?
На грани века представлялось, что основные законы физики уже установлены,
остается только их как-то математически применять, и только небольшие
облачка были на этом, казалось бы, ясном горизонте. Но мы теперь знаем, что
из этих облачков выросли революционные изменения в фундаментальной науке о
природе. Мы поняли, что та картина мира, которая восходит к Галилею и
Ньютону, это только поверхностная часть реальности. А более фундаментальные
законы гораздо абстрактней и глубже по своей природе и в то же время
отличаются великолепной математической простотой. Эйнштейн не верил, что
Бог играет в кости, но теперь мы, большинство физиков, уверены, что на
самом деле законы природы носят вероятностный характер. Причем не просто
потому, что мы не точно что-то знаем о природе или не точно умеем
подсчитать, а потому, что эта вероятностная трактовка заложена в самой
природе вещей.
Мы теперь знаем, что пространство и время объединены в единую
геометрическую структуру. Это один из первых прорывов в новую физику,
связанный с именами таких ученых, как Лоренц, Пуанкаре, Эйнштейн, и многих
других. Но Эйнштейн, и это не случайно, стал как бы воплощением духа и
новой физики, и нового отношения физики к обществу. У Эйнштейна в его
высказываниях, в его письмах очень часто встречается такая параллель: Бог -
природа. Это отражение его мышления и мышления очень многих людей науки. В
период Возрождения, в ХVIII, в ХIХ веках казалось, что религиозное мышление
и научное мышление противопоставляются друг другу, как бы взаимно друг
друга исключают. Это противопоставление было исторически оправданным, оно
отражало определенный период развития общества. Но я думаю, что оно
все-таки имеет какое-то глубокое синтетическое разрешение на следующем
этапе развития человеческого сознания. Мое глубокое ощущение (даже не
убеждение - слово "убеждение" тут, наверно, неправильно) - существования в
природе какого-то внутреннего смысла, в природе в целом. Я говорю тут о
вещах интимных, глубоких, но когда речь идет о подведении итогов и о том,
что ты хочешь передать людям, то говорить об этом тоже необходимо. И это
ощущение, может быть, больше всего питается той картиной мира, которая
открылась перед людьми в ХХ веке.
Мы поняли, что мир гораздо более грандиозен, чем мы об этом могли думать,
гораздо более разнообразен, и он не есть что-то статическое, он развивается
во времени. Даже Эйнштейн не сразу признал возможность того, что Вселенная
как целое - это динамическая система, которая развивается во времени; ему
казалось, что это противоречит закону сохранения энергии. Но на самом деле
закон сохранения энергии в применении ко Вселенной как к целому просто
теряет свой смысл, и мы должны думать в других категориях.
С уравнениями общей теории относительности, созданной Эйнштейном, и с
наблюдениями астрономов согласуется только теория расширяющейся Вселенной.
Эта картина поставила нас перед двумя гигантской важности вопросами: что
было вначале и куда мы движемся, каков у нас прогноз. Ни на один из этих
вопросов сейчас исчерпывающего ответа нет. Но сама их постановка - это
проявление нового, космического, космологического мышления, которое ставит
наше человеческое сознание один на один с космосом, со Вселенной.
Когда-то Кант говорил, что есть два чуда: звездное небо над нами и чувство
нравственного императива внутри нас. Сейчас мы повторяем то же самое, но
только звездное небо перестало быть тем статическим собранием светящихся
точек, как это было во времена Канта. Теперь мы имеем грандиозную картину
мироздания, не познанного нами до конца, но видим, что оно гораздо больше и
сложнее, чем мы могли когда-то представить. Но в нашем познании мира
произошли и другие прорывы за эти полные научных событий десятилетия.
Теперь мы считаем очень правдоподобным, что наше пространство имеет не три
измерения, как учили нас в учебниках геометрии, а значительно больше. Эти
дополнительные измерения замкнуты друг на друга в очень маленьком масштабе,
но они существуют, и именно они определяют основные законы природы. Сложная
геометрическая структура этого замкнутого на себя дополнительного
пространства и симметрия этих структур определяют симметрию законов физики
элементарных частиц. Мы считаем возможным, что в нашем мире наряду с теми
телами, которые взаимодействуют с нами электромагнитными и ядерными силами,
есть и другая материя, которая взаимодействует с нами только гравитационно.
Это так называемый "зеркальный мир". Кроме этого, мы считаем почти
несомненным, что большая часть обычного мира, нашего мира, тоже
сосредоточена в невидимой для нас форме скрытой массы. Мы сейчас
рассматриваем такую фантастическую возможность, что области, разделенные
друг от друга миллиардами световых лет, имеют одновременно связь между
собою при помощи дополнительных параллельных ходов, называемых часто
"кротовыми норами", то есть мы не исключаем, что возможно чудо - мгновенный
переход из одной области пространства в другую, почти мгновенный, за
короткое время, причем в этом новом месте мы появимся совершенно неожиданно
или, наоборот, кто-то появится рядом с нами совершенно неожиданно.
Я говорю об этом, чтобы было понятно, какие потрясающие проблемы
обсуждаются на грани науки; может быть, многое из того, что я сказал,
особенно относительно "кротовых нор", и есть заблуждение, но просто это
показывает ту смелость мысли физиков и астрофизиков, то любопытство
переворачивания камушков, которые характерны для современной науки.
В нашем же столетии создание новых средств исследования, в особенности
электронного микроскопа и методов химического и биохимического анализа,
совершило переворот в познании основ жизни. Мы необычайно много узнали о
биохимических механизмах жизни и наследственности. Одновременно мы поняли,
что мы еще больше не знаем, чем знаем. Мы поняли, что жизнь - это наиболее
сложное отражение возможностей природы. И для того чтобы познать эти
процессы в их неизмеримой сложности, нам нужны новые методы исследования,
новые методы анализа того, что происходит. Но одновременно с этими новыми
проблемами возникли новые средства исследования, и среди них на первое
место надо поставить развитие электронной вычислительной техники. Здесь мы
уже имеем мост, один из бесчисленных мостов, возникших в нашем столетии
между фундаментальной наукой и наукой прикладной.
Развитие биологии и генетики, общее развитие науки о жизни сделало
возможным зеленую революцию. И хотя проблема снабжения людей
продовольствием продолжает нас волновать, но мы видим, что возможности тут
колоссальные и препятствием на самом деле являются социальные,
экономические причины, неравномерность экономического и культурного
развития на нашей планете.
Прикладная наука совершила колоссальный переворот в медицине, в
здравоохранении, в создании новых гигиенических условий жизни на земле.
Воплощением этого и как бы символом, отражающим в себе все, явились
открытие антибиотиков и победа над инфекционными болезнями. Так же, как с
зеленой революцией, эта победа неполна. По-прежнему миллионы людей умирают
от инфекционных болезней, но мы теперь уже понимаем, что это враг
побежденный, ведущий арьергардные бои.
Центральным в техническом прогрессе является энергетика, и вот здесь наука
тоже дала колоссальный прорыв в будущее. Для того чтобы этот прогресс был
реализован, еще предстоит пройти большой путь, но положено начало, и это
чрезвычайно важно, потому что мы знаем, что существует прямая зависимость
между затратой энергии на каждого человека и продолжительностью
человеческой жизни.
И когда говоришь и думаешь о практической прикладной науке, то понимаешь,
что человечество не может отказаться от этого движения, не может отказаться
от прогресса. Развитие человечества возможно только поступательное, никакое
возвращение к прежнему, примитивному, натуральному хозяйству невозможно. И
мы должны думать о том, чтобы прогресс шел так, чтобы его негативные
стороны не могли оказаться превалирующими. Чтобы прогресс не угрожал
человечеству! Это, в первую очередь, вопрос о том, чтобы прогресс не был
использован для самоуничтожения человечества в великой, всеобщей войне.
Одновременно это также преодоление гигантской экологической опасности,
угрожающей человечеству. И решение, полное решение этих проблем получить
очень трудно, тут не может быть окончательных и простых рецептов. Но одно
представляется несомненным: разделение человечества на два противостоящих
лагеря - это главный источник опасности, превращающий глобальные проблемы в
непосредственную угрозу существованию человечества. Этот наиболее опасный
раздел исторически идет по линии противостояния социалистической и
капиталистической систем. И я убежден, что только сближение этих систем,
прекращение их противостояния - это кардинальное решение глобальных проблем
человечества.
И наконец, третья функция науки - наука как объединяющая сила. Наука более
объективна, чем искусство, менее связана с амбициями, чем спорт. И хотя и в
науке мы часто встречаемся с негативными человеческими проявлениями, но
все-таки они в ней, мне кажется, должны быть менее опасны, чем в других
областях человеческой деятельности. И уже сейчас в современном мире мы
видим эту интегрирующую функцию науки. Даже в такой маленькой точке, как
наша личная судьба, это проявилось. Но еще важнее, в миллион, миллиард раз
важнее беспристрастное, трезвое и дружественное внимание людей, в том числе
людей науки, к тому, что происходит во всем мире.
Сейчас наша страна переживает критический период своей истории. Начавшийся
несколько лет тому назад процесс достиг такого момента, когда люди,
понявшие всю глубину кризиса своей страны, спрашивают себя и спрашивают
власти: когда за словами последуют дела? Мы поняли, что за 70 лет наше
общество показало свою экономическую несостоятельность, неспособность к
истинному прогрессу, в том числе к техническому. Его экономическая система,
созданная сталинизмом, на самом деле и есть сталинизм сегодня. Это
неограниченная власть партийно-государственных монополий, воплощенная в
двух параллельных структурах - структуре ведомств и разветвленной структуре
партийного руководства. Эта система ответственна за бессмысленные зигзаги
экономического развития, которые сопровождаются разрушением гигантских
материальных ценностей. Одновременно она ответственна за разрушение
экологии страны, которое носит невиданный, трагический характер. Она
ответственна за самый большой в мире уровень эксплуатации рабочей силы
государственным капитализмом. Тут есть простая количественная
характеристика: доля национального совокупного продукта, идущего на оплату
рабочей силы. Эта доля в нашей стране составляет около 35%, то есть
примерно вдвое меньше, чем во всех развитых странах. Я не говорю об
отсталости всех социальных структур - это теперь уже широко известно в СССР
и, я думаю, известно в какой-то мере на Западе, - таких, как
здравоохранение, образование и другие.
Наша страна стоит перед исторической задачей построения общества, в котором
сочетаются экономическая эффективность и социальная справедливость. Сейчас
у нас нет ни того, ни другого. От этого зависит судьба нашего народа, но
одновременно зависит и то, чтобы мы перестали представлять угрозу всему
миру.
Одновременно с процессами в нашем мире происходят грандиозные процессы в
других странах, таких, как Китай, в развивающихся странах. Расправа над
студентами в июне этого года - рубеж в истории Китая, когда его развитие по
пути демократии и преобразований остановилось. Никакие прагматические
соображения не могут оправдать то, что произошло в Китае.
Совершенно так же никакие временные прагматические соображения или
соображения узконациональные не могут оправдать соглашательской политики по
отношению к Советскому Союзу. Все взаимодействие Запада с СССР, с Китаем и
с другими социалистическими странами, где идет борьба за выбор правильного
пути, должно строиться из одного только принципа - помогать движению к
плюрализму и не давать возможности консервации застоя, укреплению сил
сталинизма. Я говорю об этом в общей форме, конкретизация всегда сложна, и
она требует индивидуального, конкретного рассмотрения, но общий принцип мне
представляется несомненным, и именно из него надо исходить.
Во всем этом мировом комплексе вопросов роль науки, роль ученых совершенно
исключительна. И, находясь в научной аудитории, испытываешь чувство
оптимизма. Потому что чувствуешь, что находишься среди друзей, среди людей,
которым небезразлично то, что происходит за пределами их специальности, и
то, что они с помощью своей специальности могут сделать для общего блага. И
если говорить о нашей стране, то это - способствовать плюралистическому
развитию, а плюралистическое развитие - это часть того процесса
конвергенции, которую я рассматриваю как кардинальную дорогу развития
человечества. И я на этом кончаю и хочу вам сказать: спасибо за внимание!
15
Обращение
группы народных депутатов СССР
Дорогие соотечественники!
Перестройка в нашей стране встречает организованное сопротивление.
Откладывается принятие основных экономических законов о собственности, о
предприятиях и важнейшего Закона о земле, который дал бы наконец
крестьянину возможность быть хозяином. Верховный Совет не включил в
повестку дня Съезда обсуждение статьи 6 Конституции СССР.
Если не будет принят Закон о земле, пропадет еще один сельскохозяйственный
год. Если не будут приняты законы о собственности и предприятии,
по-прежнему министерства и ведомства будут командовать и разорять страну.
Если статья 6 не будет изъята из Конституции, кризис доверия к руководству
государства и партии будет нарастать.
Мы призываем всех трудящихся страны - рабочих, крестьян, интеллигенцию,
учащихся - выразить свою волю и провести 11 декабря 1989 года с 10 до 12
часов по московскому времени ВСЕОБЩУЮ ПОЛИТИЧЕСКУЮ ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНУЮ
ЗАБАСТОВКУ с требованием включить в повестку дня II Съезда народных
депутатов СССР обсуждение законов о земле, собственности, предприятии и 6-й
статьи Конституции.
Создавайте на предприятиях и в учреждениях, колхозах и совхозах, учебных
заведениях комитеты по проведению этой забастовки!
СОБСТВЕННОСТЬ - НАРОДУ!
ЗЕМЛЯ - КРЕСТЬЯНАМ!
ЗАВОДЫ - РАБОЧИМ!
ВСЯ ВЛАСТЬ - СОВЕТАМ!
Сахаров А. Д.
Тихонов В. А.
Попов Г. Х.
Мурашев А. Н.
Афанасьев Ю. Н.
Москва
1 декабря 1989 г.
Из воспоминаний
<...>В новые времена Андрей Дмитриевич был очень обеспокоен теми
поправками, которые были внесены в Конституцию перед выборами 1989 года. Он
считал опасным, что это делается старым Верховным Советом, выбранным еще
при Брежневе, и недопустимым частичное изменение Конституции в угоду
моменту, когда поправки носят сиюминутное, прикладное значение. И еще до
выборов несколько раз говорил, что перестройку надо начинать с головы, а не
с хвоста. Головой в этом контексте он считал Конституцию и новый Союзный
Договор. На Первом съезде он высказал ту же мысль в другой форме: мы начали
строить наш общий дом с крыши (кажется, так. - Е. Б.).
А. Д. несколько раз говорил мне, что хотел бы работать в Комитете
конституционного надзора, который считал чрезвычайно важным, а пост его
председателя, возможно, самым ответственным в стране и требующим от того,
кто его будет занимать, абсолютной внутренней свободы и абсолютной
честности. В дни Первого съезда я (как вся страна) сидела перед экраном
телевизора. В перерыве бежала к машине, ехала к собору Василия Блаженного
за Андреем, чтобы везти его обедать в гостиницу "Россия". Следить за тем,
что происходит в Кремле, и готовить обед я не успевала, а без меня Андрей
ни разу, кажется, не поел в буфете Дворца Съездов. Когда он стал членом
Конституционной комиссии, мне показалось, что он доволен этим избранием. За
обедом я спросила, понимает ли он, что большинство Съезда считает
Конституцию незначительным фактором нашей жизни и надеется, что и впредь,
сколь бы часто ни повторялось слово "перестройка", Конституция так и
останется словами, напечатанными на более хорошей бумаге, чем газеты. И
потому его выбрали безо всяких трений. Он посмотрел на меня укоризненно, но
не возражал. А через минуту сказал так, как будто он будет это делать уже
сейчас, сразу после обеда: "Но я все равно ее напишу". Это-то я знала и без
его слов. Еще не было дела, которое он бы брал на себя, а потом не делал.
После окончания Съезда, 15 июня, мы улетали в Европу. Поездка предстояла
громоздкая. Меньше чем за месяц - Голландия, Великобритания, Норвегия,
Швейцария, Италия и снова Швейцария. Потом США - три недели в гостях у
детей, Стенфорд и Сан-Франциско. Очень много выступлений общественного
характера, принятие почетных степеней, выступление на Пагуошской
конференции, научные встречи и семинары. Везде давно ждали Сахарова друзья,
коллеги, государственные и общественные деятели, люди. Андрей не давал
окончательного согласия на поездку, пока не узнал у А. И. Лукьянова, что
заседания Конституционной комиссии до сентября не будет. Только после этого
разрешил мне отвечать согласием на непрерывные международные телефонные
звонки. Но еще долго нервничал, что такое важное дело, как Конституция,
откладывается в долгий ящик, что это - преступление перед страной.
Маленькое отступление. Вчера, 27 февраля [1990 г.], на заседании Верховного
Совета один из депутатов упрекнул своих коллег за то, что они ездят по
заграницам за их (других делегатов) счет. Этим замечанием и вызвано мое
отступление. Мы много ездили в последний год жизни Андрея Дмитриевича
вдвоем, один раз он ездил без меня, дважды - я без него. Но мы на
"казенный" счет не ездили ни разу и даже ни разу не меняли наш легкий рубль
на тяжелую валюту. Андрея Дмитриевича в столь многом упрекали товарищи
народные депутаты, что я решила предупредить еще один упрек.
За эту поездку Андрей Дмитриевич решил написать книгу о времени после
возвращения из Горького до Первого съезда включительно и "Конституцию Союза
Советских Республик Европы и Азии". И написал. Так он работал. Исповедуя
два принципа - "Любое задуманное дело должно быть сделано" и "Никто никому
ничего не должен". Много высоких слов говорилось о Сахарове при жизни: в
иные времена шепотом, потом громко, а уж после смерти - не перечесть. Но
никто ни разу не сказал слово "работник". Может, самое емкое, вмещающее все
другие высокие слова. И я рада, что оно досталось мне - свидетелю того, как
он работал. Всегда. Везде.
Стоял жаркий влажный июль. После завтрака Андрей во дворике в тени писал
книгу. Стопка чистых листов, которую он выносил с собой из дома и клал
справа от себя, постепенно перемещалась налево и росла. За срок чуть больше
месяца получилась книга - почти 300 страниц. Мы поздно обедали. Андрей
отдыхал час, иногда полтора. Немного гуляли. Поздний вечер и часть ночи
были временем Конституции. Такой распорядок нарушился только раз, когда он
отдал день Пагуошской конференции, проходившей в Кембридже. Наши
передвижения ограничивались тем, что мы еженедельно переезжали из дома моей
дочери в дом к сыну и обратно, для симметрии, чтобы быть в равной мере
гостями обеих семей. В связи с Конституцией Андрей что-то читал, но часто
откладывал книгу, ссылаясь на то, что Игорь Евгеньевич Тамм утверждал:
юриспруденция и философия - не науки. А потом говорил: чтобы написать
Конституцию, надо иметь за плечами жизнь, в голове немного здравого смысла,
обязательно уважать тех, для кого она пишется, и уважать самого себя. Пару
раз он говорил по телефону с известным американским адвокатом -
специалистом по конституционному праву. Собирался с ним встретиться, но не
получилось по такой славной причине, что у того была свадьба и свадебное
путешествие.
Книгу Андрей кончил до нашей поездки в Калифорнию, где мы выступали на
конференции по правам человека, а потом Андрей несколько дней общался с
физиками в Стенфорде. Там у нас был, несмотря на занятые дни, долгий
уик-энд, и вместо работы по ночам мы устраивали прогулки далеко за полночь,
так что однажды даже заблудились после посещения ночного ресторанчика в
соседнем городке. И пришлось обратиться за помощью к молодой "полис-леди",
которая вызвала нам такси.
На пути в Москву мы шесть дней гостили у друзей на юге Франции. У меня был
полный отдых, а Андрей говорил, что он отдыхает с Конституцией. Работал по
четыре-пять часов за столом в саду. За ужином в канун нашего отлета он
сказал, что кончил писать Конституцию. Сказал с грустью. Наступила ночь -
темная, южная. И неожиданно у линии горизонта появилась светлая полоса, она
росла, высилась, рыжела. Потом тишину пронзил шум машин и пронзительный,
какой-то военный, вой сирен. Лесной пожар. Мы видели его впервые. Красиво.
Но так тревожно, что никакой красоты не надо и бессонная ночь обеспечена.
Утром 28 августа Андрей положил в чемодан два своих больших блокнота. Потом
передумал и переложил их в сумку, которую мы всегда брали с собой. В кабине
самолета он раскрыл один из них, полистал. Убрал на место. И, притулившись
ко мне, сказал-спросил: "Тебе не кажется странным, что я кончил
Конституцию, и потом этот пожар - в один день?"
Дома, в редкие свободные от московской текучки вечера, он возвращался к
работе над Конституцией. Только в двухнедельной поездке по Японии расстался
с ней, а по возвращении снова стал что-то править. И называл это доводкой.
Он очень волновался, что Конституционная комиссия до ноября не начала
работу.
Я не была в Москве десять дней. Андрей встречал меня в Шереметьеве 29
ноября и сразу сказал, что 27-го наконец-то было первое заседание комиссии,
что его проект был единственным, и он передал его М. С. Горбачеву с
просьбой опубликовать и провести обсуждение. Сказал, что в материалах к
заседанию комиссии есть много предложений, которые не расходятся с его, но,
к сожалению, отсутствует концептуальный взгляд и удручают предложения по
преамбуле, в которых преобладает старая терминология, скрывающая еще более
старое мышление. Позже дома я прочла все эти материалы. Они и сейчас пер
...Закладка в соц.сетях
