Жанр: Мемуары
Воспоминания
...оторых привел ко мне Обухов в
ночь с 10 на 11 мая 1984 года. Якобы они интересовались моим здоровьем (я
отказался с ними говорить). После этого визита утром 11 мая ко мне впервые
применили принудительное кормление, у меня произошел тогда микроинсульт.
На этот раз (5 сентября 1985 года) Соколов с Люсей не захотел встретиться,
а со мной был очень любезен, почти мягок. Разговор шел в присутствии
Обухова. Соколов сказал: "Михаил Сергеевич (Горбачев) прочел ваше письмо (о
Громыко упоминания не было. - А. С.). М. С. поручил группе товарищей
(Соколов, кажется, сказал "комиссии". - А. С.) рассмотреть вопрос о
возможности удовлетворения вашей просьбы". На самом деле, я думаю, что в
это время вопрос о поездке Люси уже был решен на высоком уровне, но КГБ,
преследуя свои цели, оттягивал исполнение решения. Мы неоднократно
сталкивались с такой тактикой, например в июле 1975 года; возможно, гибель
Толи Марченко - тоже результат подобной "игры". "У товарищей, - продолжал
Соколов, - возник ряд вопросов. Один из них связан с тем, что существует
опасение, что ваша жена останется за рубежом и будет требовать вашего
приезда в порядке "объединения семей". Вы должны подтвердить в письменной
форме, что вы согласны с решением властей, запрещающих вам выезд по причине
вашей секретности". Я ответил: "Эти опасения совершенно безосновательны.
Моя жена никогда не станет "невозвращенкой". Она и я принципиально против
таких действий! При этом моя жена абсолютно ясно понимает, что, если она
останется там, мне никогда не будет дано разрешение на выезд, какие бы
кампании на Западе ни развертывались. Я уже писал то, что вы просите, в
письме Горбачеву, но, конечно, могу написать и отдельный документ".
Соколов: "Второй вопрос относится к вашей жене. Она должна дать письменное
обязательство не встречаться за рубежом с иностранными корреспондентами и
не давать пресс-конференций". Я: "Вы должны это обсудить с нею. Вообще-то
она уже писала в этом духе в своем прошении о помиловании, на которое нет
ответа". Соколов: "Я не смогу встретиться с вашей женой. Но вы сможете сами
переговорить с нею". Обращаясь к Обухову: "У вас нет медицинских возражений
против того, чтобы Андрей Дмитриевич смог встретиться с Еленой
Георгиевной?" Обухов поспешно: "Нет, нет! Я выделю для сопровождения
медсестру и дам машину". Соколов: "Ну и прекрасно. У товарищей возник также
такой вопрос. Вы пишете, что готовы отказаться от открытых выступлений,
кроме исключительных случаев. Но ведь ваше представление о том, что такое
"исключительный случай", может сильно отличаться от нашего! (он как-то
сыронизировал при этом, но очень неопределенно. - А. С.). Или ваша оговорка
сделана просто для "спасения лица"?" Я: "Моя оговорка носит принципиальный
характер, я придаю ей большое значение. "Спасать лицо" мне нет
необходимости. Но я не могу сказать вам конкретно, какие исключительные
случаи могут возникнуть в жизни, в мире, когда я, по выражению Толстого,
"не могу молчать"". Соколов усмехнулся, но не стал продолжать эту тему и
еще раз повторил, что ждет документ от меня о секретности и документ от
Люси. Около часу или двух дня на черной "Волге" Обухова я подъехал к дому и
без звонка (ключ был в двери - Люся оставляла его, чтобы ГБ не надо было
портить замок, открывая дверь без нас, и чтобы самой не потерять ключ)
вошел в квартиру. Люся, сжавшись в комочек, сидела в кресле напротив
телевизора и смотрела какую-то передачу (потом я разглядел, как она
похудела). Люся обернулась в мою сторону и тихо сказала: "Андрей! Я ждала
тебя!" Через минуту мы сидели обнявшись на диване, и я поспешно рассказывал
ей, что не прекращал голодовки и отпущен на три часа, так как приехал
Соколов, о его требованиях. Люся сразу сказала: "Ну, такие письма я быстро
тебе напечатаю, это не проблема, но что все это значит?" Я ответил: "Я
боюсь в это верить, не даю себе верить - но, может, вопрос решен". Люся: "Я
тоже не даю себе верить". Она рассказала мне, что около недели перед этим
Алеша начал голодовку в поддержку моих требований о Люсиной поездке на
площади перед советским посольством в Вашингтоне. Насколько я помню, шел
уже девятый день голодовки - мы с Люсей хорошо знали, как это тяжело
(молодому человеку, вероятно, еще тяжелей, чем пожилым). Люся сказала: "Я
все время думаю - если бы я послала Леше телеграмму с просьбой о
прекращении голодовки, эта телеграмма, без сомнения, дошла бы, но на этом я
потеряла бы сына". Я согласился с нею. Голодовка Алеши была очень важна в
общей цепи усилий в нашу поддержку. Она прервала полосу общественной
успокоенности на Западе по поводу нашего положения, возникшую после лживых
гебистских фильмов. Алеша прекратил голодовку в середине сентября по
просьбе представителей американского правительства после того, как Конгресс
США принял очень серьезную резолюцию в нашу поддержку. Может, голодовка
Алеши имела критическое значение. Никто этого не узнает...
Я вернулся в больницу и переслал через Обухова Соколову конверт с нашими
заявлениями. Опять начался длительный, мучительный период ожидания - может,
самый трудный для нас обоих за этот год. 6 октября Люся отправила мне
открытку, в которой была условная фраза (стихотворная строчка из Пушкина),
означавшая просьбу о прекращении голодовки и выходе из больницы. Как потом
сказала Люся, она интуитивно считала, что мы сделали все от нас зависящее.
Эта открытка была доставлена лишь через 12 дней, напротив условной фразы
был сделан аккуратный надрыв. Почему ГБ задержало открытку, а потом все же
доставило ее? Я могу только гадать. Возможно, они хотели, чтобы я вышел из
больницы одновременно с получением разрешения на поездку (или даже после),
рассчитывая, что Люся уедет, не побыв со мной. Если это так, то они еще раз
ошиблись в Люсе. Получив с таким запозданием открытку, я запросил
телеграммой подтверждение (оно было опять в виде цитаты из Пушкина).
Наконец, 23 октября я вышел из больницы. Люся встретила меня фразой: "Лишь
тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой" - из
"Фауста" Г°те, памятный для нас эпиграф к "Размышлениям".
За два дня до этого Люсю вызвали в ОВИР для заполнения документов, а 25-го
нам сообщили, что Люсе разрешена поездка!
Оставалось еще одно "сражение". Начальник Горьковского ОВИРа Гусева и
присутствовавший в кабинете представитель МВД заявили, что Люся должна
уехать через 2 дня. Люся отказалась - она не могла уехать, не побыв со мной
хотя бы месяц после 6 месяцев разлуки, не убедившись, что я оправился после
голодовки. Никто из нас не мог знать, "какая нам разлука предстоит"; Люсе
предстояла, быть может, опасная операция. Возникла резкая перепалка.
Представитель МВД - не помню его фамилии - угрожал, что Люся вообще не
уедет. Люся написала заявление. А на следующий день Гусева сообщила, что
разрешена отсрочка выезда на 1 месяц. Она явно была потрясена - видимо, ей
никогда не приходилось иметь дело ни с такой уверенной твердостью, ни с
такой "уступчивостью" начальства.
Итак, трехлетняя наша борьба за Люсину поездку завершилась победой (сейчас
я думаю, что эта победа предопределила в какой-то мере и многое дальнейшее
- в том числе наше возвращение в Москву через год). Впервые за долгое время
у меня возникло ощущение психологического комфорта - я считал, что сделал
все, что от меня зависело.
Правда, полного удовлетворения собой не было и тогда - меня мучила мысль,
что в последние дни перед выходом из больницы я передал одному из больных
записку на волю с просьбой отнести ее в Москве по указанному мною адресу и
тем безответственно и без всякой пользы подвел его. Больной как раз
выписывался и должен был на несколько дней поехать в Москву; он согласился
взять мою записку и беспрепятственно вынес ее из больницы, но я почти
уверен, что наши контакты были "засечены" бдительно наблюдавшими за мной
гебистами (фактически передача записки осуществлялась следующим образом:
мы, разговаривая, на секунду вышли из поля наблюдения гебиста, и я
незаметно сунул больному записку, но наше поведение вызвало, как мне
кажется, подозрение гебиста, так как он - в отличие от некоторых других
аналогичных моих попыток, иногда успешных, с другими расположенными ко мне
больными - понял, что мы сознательно ускользнули от его взгляда).
Я не знаю, какие неприятности были потом у этого пытавшегося помочь мне
человека - может, большие и длительные, вплоть до увольнения с работы. Я
глубоко благодарен ему и чувствую себя перед ним очень виноватым. На всякий
случай не называю его фамилии. Единственное мое оправдание: "На войне как
на войне".
Что же касается ощущения, что я сделал все от меня зависящее, то его
хватило ненадолго. Жизнь продолжалась!
Люся уехала в Москву 25 ноября. 2 декабря в Италии она увидела Алешу и Рему
- они ее там встречали, а еще через 5 дней, 7 декабря, встретилась с
остальными в США. 13 января 1986 года Люсе была произведена операция на
открытом сердце с установкой 6 шунтов (байпассов). 2 июня Люся вернулась в
СССР, 4 июня - в Горький. В этих нескольких строчках - потрясающие события
нашей жизни.
В декабре 1985 года, вскоре после приезда, Люсе сделали в бостонском
госпитале Масс-Дженерал трудное и относительно опасное исследование -
зондирование сердечных сосудов, и, хотя результаты были далеко не хорошими,
ее лечащий врач доктор Хаттер еще несколько недель пробовал, как это
принято сейчас в США, применить консервативные методы лечения и лишь в
январе, совместно с руководителем кардиологического отделения доктором
Остином и кардиохирургом доктором Эйкинсом, назначил ей операцию
шунтирования. За эти недели, однако, в прессе были напечатаны поспешные
сообщения, что Елене Боннэр не требуется операция и даже что, "видимо, она
умышленно завышала тяжесть своих заболеваний, чтобы добиться поездки за
рубеж"! Как тут не вспомнить о "руке Москвы" (я пишу это вполне серьезно).
Операция была произведена в Масс-Дженерал доктором Эйкинсом. По данным
зондирования врачи предполагали, что Люсе потребуется три-четыре байпасса,
фактически потребовалось шесть, что означало большое усложнение и без того
крайне тяжелой операции (в США немного людей с таким числом байпассов; есть
ли они в СССР, где вообще очень редко делают шунтирование, я не знаю).
О том, что Люсе проведено шунтирование, мне сообщила по телефону Таня 14
января. Лишь постепенно, задним числом - из Люсиных писем, из ее рассказов
по приезде - я понял, какая это безумно тяжелая, хочется сказать
нечеловеческая, и опасная операция - и тем не менее необходимая,
спасительная.
Операция производится с глубокой гипотермией, с отключением сердца (у Люси
длительность этой фазы была близка к предельной). Более полутора суток Люся
находилась в бессознательном состоянии. Очень труден также - и физически, и
психологически - послеоперационный период; у Люси он был осложнен
перикардитом и плевритом.
Люсины тяжелые проблемы с болезнью ног (сужение бедренных артерий, возможно
инициированное ее контузией) остались неразрешенными, хотя ей делали
операцию ангиопластики. Более кардинальная операция пересадки вен не могла
быть осуществлена, так как одна вена бедра была использована для
шунтирования, а другая может еще понадобиться для повторного шунтирования
(страшно об этом даже подумать). До глаз дело вообще не дошло.
Почти каждого такая медицинская "программа", как у Люси в эти 6 месяцев,
могла бы поглотить полностью. Люся же сделала многое другое.
Она написала целую книгу (на русском языке "Пост-скриптум", английские
редакторы придумали название "Alone Together", русский перевод,
по-видимому, "Одни вдвоем"; мы с Люсей сначала очень огорчались, но
говорят, для английского уха оно звучит хорошо). Я уже писал, что Люся - не
новичок в литературной работе. Она пишет быстро, по наитию, в
"импровизаторском" стиле. Характерно, что обычно у нее лучшим является
именно первый вариант фразы или даже целого рассказа (у меня так никогда не
получается). По-видимому, то эмоциональное состояние, в котором находилась
Люся, способствовало ее работе. По большинству известных мне отзывов - и
зарубежных, и здешних - книга удалась.
Люся объехала почти все главные американские университеты, много выступала,
встречалась со многими политическими деятелями. В особенности оказались
важны ее выступления в Национальной Академии наук США и в Конгрессе США
(последнее выступление кажется мне не только удачным по форме, но и
концептуально существенным). Вся эта ее деятельность, возможно, была одним
из факторов, способствовавших нашему освобождению в декабре 1986 года. В
числе мыслей, которые она пыталась распространить, - следует сосредоточить
усилия в мою защиту на прекращении депортации, а не на борьбе за выезд.
Годы, проведенные мной в Горьком, ознаменовались важными событиями в физике
высоких энергий: возникла надежда, что теория так называемых "струн",
разрабатывавшаяся ряд лет небольшой группой энтузиастов, может стать
адекватным описанием всех известных взаимодействий и полей, а может даже
вообще описанием "всего на свете" - всех основных физических
закономерностей (по-английски TOE - Theory of Everything).
Следует отметить, что теория струн (так же как входящая в нее в качестве
составной части концепция суперсимметрии) не имеет (пока?)
экспериментального подтверждения, поэтому отношение к этой теории не вполне
однозначно: некоторые вообще считают ее заблуждением, некоторые
разрабатывают "на всякий случай" параллельные идейно близкие варианты
("мембраны", теории типа Калуцы-Клейна, теории с высшими спинами и др. - не
буду пояснять, что это такое). Я считаю, что теория струн является
прообразом более хитроумной теории, а в самом лучшем (вполне вероятном)
случае - правильной, адекватной теорией для большого (очень большого!)
круга фактов. Что же касается ТОЕ, то я думаю (вероятно, тут лучше говорить
о вере), что путь познания основных физических законов природы никогда не
будет иметь конца, всегда каждая физическая теория будет иметь ограниченную
область применимости, и выход за пределы этой области потребует обобщения
основных понятий и основных идей. Так было до сих пор - впрочем, это само
по себе еще ничего не доказывает.
Не буду рассказывать историю теории струн (хотя она удивительно интересна и
драматична) и называть имена ее создателей, постараюсь лишь дать
приблизительное представление об основной идее. В отличие от известной уже
более 50 лет квантовой теории поля, в которой частицы считаются точечными,
струна - протяженный, а именно линейный объект, хотя и очень малых
размеров. Струны могут быть "открытыми" (нечто вроде маленького червячка)
или замкнутыми (в виде колечка), эти формы превращаются друг в друга,
струны также отпочковываются или сливаются друг с другом. Струны обладают
свойством натяжения. Пространство же считается лишенным первичных
динамических свойств и приобретает их лишь в результате взаимодействия со
струнами. Т. е. теория струн является, на новом уровне, реализацией моей
старой идеи об индуцированной гравитации! Не могу этим не гордиться.
Непротиворечивая квантовая теория струн может быть сформулирована лишь в
пространстве с большим числом измерений, чем известно из повседневной жизни
и существующих экспериментов. Дополнительные измерения считаются замкнутыми
сами на себя ("компактифицированными"), образуя в каждой точке известного
нам трехмерного пространства нечто вроде многомерной сферы или другой
замкнутой поверхности. Чтобы представить себе это наглядно, используем
"игрушечную", как говорят в США, модель - пространство с одним основным и
одним компактифицированным в виде колечка измерением. Такое пространство
будет представлять собой длинную тонкую трубочку. Масштаб
компактифицированного пространства в теории струн считается очень маленьким
(порядка 10-33 см - 10-32 см). Для всех процессов с большим характерным
масштабом компактифицированные измерения никак не будут проявляться
(размеры атома порядка 10-8 см, атомного ядра 10-12 см, протона 10-13 см; в
опытах на самых больших современных ускорителях "прощупываются" масштабы
порядка 10-15 - 10-18 см).
Я поставил своей задачей изучить теорию струн и примыкающие теории, а также
изучить теоретические работы на стыке космологии и физики высоких энергий.
Я не очень надеюсь на личный творческий успех, но понимать сущность того,
что, возможно, является очередной революцией в физике - должен стремиться!!!
В декабре 1985-го - мае 1986 года я усиленно занимался этим; к сожалению,
наличие серьезных пробелов в моих знаниях помешало мне достичь желаемой
цели. Я старался в этот период не отвлекаться ни на что постороннее, в
частности совсем не слушал западного радио. Это привело меня к крупным
промахам, о чем я пишу ниже.
ГЛАВА 2
Вновь Москва. Форум и принцип "пакета"
23-го утром мы вышли на перрон Ярославского вокзала, запруженного толпой
корреспондентов всех стран мира (как потом оказалось, там были и
советские). Около 40 минут я медленно продвигался к машине в этой толпе
(Люся оказалась отрезанной от меня) - ослепляемый сотнями фотовспышек,
отвечая на непрерывные беглые вопросы в подставляемые к моему рту
микрофоны. Это неформальное интервью было прообразом многих последующих, а
вся обстановка - как бы "моделью" или предвестником ожидающей нас
беспокойной жизни. Я говорил об узниках совести, призывая к их освобождению
и называя много имен, о необходимости вывода советских войск из
Афганистана, о своем отношении к СОИ и к принципу "пакета" (ниже, в связи с
Форумом, я объясню все это подробней), о перестройке и гласности и о
противоречивости и сложности этих процессов.
В конце декабря и в январе (с меньшей интенсивностью и в последующие
месяцы) я давал интервью газетам, журналам и телекомпаниям Англии, Бельгии,
Греции, Индии, Италии, Испании, Канады, Нидерландов, Норвегии, Швеции,
Финляндии, ФРГ, Югославии, Японии и других стран - по нескольку раз в день.
Особенно запомнилось телеинтервью с прямой трансляцией через спутник из
студии "Останкино" - вся эта космическая супертехника, множество экранов с
твоим странно-чужим лицом на фоне голубого неба и самое страшное - "черная
дыра" телекамеры. В первой такой передаче переводчиком был Алик Гольдфарб -
когда-то переводивший пресс-конференции на Чкалова. Сама возможность таких
передач поражала - как примета нового времени "гласности".
На меня и на Люсю легла в эти первые месяцы почти непереносимая нагрузка -
но делать нечего, приходилось тянуть... Наша жизнь в Москве. Подготовка в
письменной форме ответов почти к каждому большому интервью, иначе я не
умею, печатанье их Люсей. В доме непрерывно люди - а мы так хотим остаться
вдвоем, у Люси заботы по кухне - и не на двоих, как в Горьком, а на целую
ораву. В 2 часа ночи Люся с ее инфарктами и байпассами моет полы на
лестничной клетке - в доме самообслуживание! - а я опять что-то спешно пишу
на завтра. Кроме интервью, еще масса всяких дел: письмо Горбачеву, о
котором я пишу ниже, предисловие к книге Марченко, напряженная работа
подготовки к Форуму и люди, люди, люди - друзья, знакомые, просто желающие
познакомиться, желающие уехать из страны, иностранцы, приехавшие в Москву и
считающие своим долгом посетить Сахарова, послы всех европейских стран,
посещающие Сахарова по поручению своих правительств, каждый день
сумасшедшие, во время и после Форума - очень многие западные участники.
Когда началось массовое освобождение политзаключенных, о чем я пишу ниже,
Люся стала вести списки освобожденных, сообщая о новых освобожденных в
агентства (естественно, сразу в два-три), а также сообщая о запинках на
этом пути. Инкоры же - или радиокомментаторы - многое перевирают, и вот уже
вместо сообщения Люси о голодовке Миколы Руденко с требованием ответить о
судьбе забранного у него на обыске писательского архива мы слышим по
западному радио, что академик Сахаров сообщил о голодовке Руденко с
требованием эмиграции, а супруга лауреата заявила, что это дело якобы
показывает обратную сторону политики кремлевских руководителей - слова,
которых она не говорила и не могла сказать, это не ее стиль, мягко говоря.
Подобная путаница почти каждый день, очень искажались мои высказывания по
СОИ.
Таковы будни нашей жизни. Может, у меня мания величия, но мне хочется
надеяться, что все же это не вовсе бесполезная суета и не игра в свои
ворота, а оказывает - пусть с очень малым КПД - реальное воздействие на два
ключевых дела: освобождение узников совести и сохранение мира и разоружение.
Итак, интервью первых месяцев... Во всех бесчисленных интервью декабря и
января я постоянно повторял, что критерием глубины, подлинности и
необратимости демократических преобразований в стране является полное
освобождение узников совести, что противоречивость существующей ситуации
разительно отражается в том, что люди, выступавшие за гласность, продолжают
оставаться в заключении в эпоху гласности. Обычно я называл в своих
интервью несколько (5-12) фамилий людей, дела которых были мне хорошо
известны.
В середине января появились первые признаки того, что многие узники совести
будут освобождены (интервью советского представителя в Вене и др.).
Одновременно возникло опасение, что этот процесс будет далеко не таким, как
мы все мечтали, - не полным и не безусловным освобождением. Я помнил также
о своих беседах с прокурором Андреевым и Марчуком, они говорили о
необходимости "отказа от антиобщественной деятельности".
Я решил написать М. С. Горбачеву еще одно письмо, в котором высказал свои
мысли и опасения. В этом письме я, в частности, писал: "Без амнистии
невозможен решающий нравственный поворот в нашей стране, который преодолеет
"инерцию страха" (я использовал название известной книги В. Турчина),
инерцию равнодушия и двоемыслия. Конечно, только амнистии для этого
недостаточно. ... Я буду с Вами откровенен. Нельзя полностью передоверять
это дело тем ведомствам, которые до сих пор осуществляли или
санкционировали беззакония и несправедливость (КГБ, прокуратура, суд,
органы МВД). ...Будет очень плохо, если все сведется к вымоганию покаяний и
отказов от так называемой "антиобщественной деятельности", защите чести
мундира упомянутых мною ведомств. ...Мне кажется целесообразным созыв
специального совещания при ЦК КПСС по вопросам амнистии, возможно с
приглашением на него представителей движения за права человека в СССР,
представителей творческой и научной интеллигенции" (я назвал несколько
имен: Каллистратова С. В., Богораз Л. И., Гефтер М. Я., Ковалев С. А.).
Ответа на это письмо я не получил.
Между тем долгожданный процесс массового освобождения узников совести
начался. Сейчас, когда я пишу эти строки (апрель 1987), освобождено около
160 человек. Много это или мало? По сравнению с тем, что происходило до сих
пор (освобожденных и обмененных можно пересчитать по пальцам), по сравнению
с самыми пылкими нашими мечтами - очень много, невероятно много. Но это
только 20-35% общего числа узников. (Дополнение, ноябрь 1988 г. Сейчас
освобождено большинство известных узников совести. Лиц, известных мне по
фамилиям, в заключении осталось лишь несколько человек. Но все еще многие
не известные мне узники совести находятся в психиатрических больницах и в
заключении по неправомерным обвинениям - таким, как отказ верующих от
службы в армии, незаконный переход границы, фальсифицированные уголовные
обвинения и др.) Принципиально важно: это - НЕ безусловное освобождение
узников совести, не амнистия. Тем более это - не реабилитация, которая
подразумевает признание несправедливости осуждения1. Мои опасения
оправдались. Судьба каждого из заключенных рассматривается индивидуально,
причем от каждого власти требуют письменного заявления с отказом от якобы
противозаконной деятельности. Т. е. люди должны "покупать" себе свободу,
как бы (косвенно) признавая себя виновными (а ведь многие могли это сделать
много раньше - на следствии и на суде - но отказались). То, что фактически
часто можно было написать ничего не содержащую бумажку, существенно для
данного лица, но не меняет дела в принципе. А совершившие несправедливое,
противоправное действие власти полностью сохраняют "честь мундира".
Официально все это называется помилованием. Никаких гарантий от повторения
беззакония при таком освобождении не возникает, моральное и политическое
значение смелого, на самом деле, шага властей в значительной степени
теряется как внутри страны, так и в международном плане. Возможно, такая
процедура есть результат компромисса в высших сферах (скажем, Горбачева и
КГБ, от поддержки которого многое зависит; а может, Горбачева просто
обманули? или он сам не понимает чего-то?). Компромисс проявляется и на
местах: как я писал, заключенные часто имеют некоторую свободу в выборе
"условных" формулировок. Много лучше и легче от этого не становится. Но на
большее в ближайшее время, видимо, рассчитывать не приходится.
В эти недели я, Люся, Софья Васильевна Каллистратова, разделяющая нашу
оценку реальной ситуации, предприняли ряд усилий, чтобы разъяснить ее
стоящим перед выбором заключенным, облегчить им этот выбор. Мы всей душой
хотим свободы и счастья всем узникам совести. Широкое освобождение даже в
таком урезанном виде имеет огромное значение. Наши инициативы, однако,
далеко не всеми одобрялись. Однажды, в первых числах февраля, к нам
приехали Лариса Богораз и Боря Альтшулер. Произошел трудный, мучительный
разговор. Нам пришлось выслушать обвинения в соглашательстве, толкании
людей на капитуляцию, которая будет трагедией всей их дальнейшей жизни. В
еще более острой форме те же обвинения были предъявлены Софье Васильевне.
Очень тяжело слышать такое от глубоко уважаемых нами с Люсей людей, близких
нам по взглядам и нравственной позиции. Но в той объективно непростой
ситуации, в которой мы все оказались, возникновение подобных расхождений
неизбежно. Все же, мне кажется, эти расхождения носят временный характер,
уже сейчас они несколько с
...Закладка в соц.сетях
