Жанр: Мемуары
Воспоминания
...ли и другие подобные эпизоды. По-моему, очевидно, что это
действия ГБ, никто другой на такое не решился бы. В феврале в некоторых
московских учреждениях (в том числе на больших заводах) на политинформациях
сообщалось, что преступники - армяне; они действовали из "лютой злобы" к
русскому народу и повешены (?!!.., а не расстреляны; более жестокая казнь
вызывает более сильные эмоции ненависти!). Вышесказанное противоречит тому
объяснению, распространяемому, по-видимому, также КГБ, что фамилии
Багдасаряна и Степаняна не были названы, чтобы не вызывать в стране
антиармянской истерии, по просьбе "армянских товарищей". Верней - тут были
какие-то другие причины.
Через два дня после сообщения о приговоре ко мне неожиданно приехали двое
молодых армян (рабочие). Они сказали, что их послали рабочие того
электротехнического завода в Ереване, где работали Затикян, Багдасарян и
Степанян (Затикян - мастер, остальные двое - рабочие). Их послали другие
рабочие, чтобы как-то предупредить или отсрочить казнь их товарищей (они
считали, что, несмотря на сообщение о приведении приговора в исполнение, на
самом деле это не так; то же считал возможным и я, посылая письмо
Брежневу). Рабочие хотели собрать подписи под петицией у известных армян в
Москве, занимающих видное положение. Я при моих гостях позвонил одному из
академиков, армянину по национальности, однако тот категорически отказался
не только что-либо подписать, но даже и встретиться с приехавшими
делегатами рабочих из Еревана. Через два дня делегаты пришли ко мне вновь -
никто их не поддержал. Они были этим потрясены и растеряны. Они встречались
с адвокатом одного из осужденных (не помню, кого именно). Адвокат сказал:
- Нам (т. е. защите) пришлось поднять руки: слишком сильны были
доказательства обвинения.
(Эту формулу - "поднять руки" - я раньше слышал у другого адвоката по
другому делу.)
Официальных и не вызывающих сомнения данных по делу совершенно
недостаточно. Некоторую информацию я получил "частным" образом и приведу
здесь, что мне передали, хотя и эти сообщения вызывают в ряде пунктов
сомнения, тем более что они частично противоречат друг другу.
Одно из сообщений исходит якобы от человека, участвовавшего в экспертизе
осколков взрывного устройства и присутствовавшего на суде. Сообщение было
передано мне "по цепочке"; когда я пытался кое-что уточнить и передал свои
вопросы (11 вопросов, в том числе о дате суда), я не получил на них ответа.
Эксперт сообщал:
1) 8 января 1977 года было взорвано два устройства: одно - в метро (погибло
много людей, в том числе детей), другое - в урне для мусора (погиб 1
человек, и у женщины произошли преждевременные роды с гибелью ребенка).
2) Было закуплено около 10 "гусятниц" (кастрюль для жарки гуся). Две из них
были использованы, третья намечалась к использованию на Курском вокзале в
октябре 1977 года. Но при проверке документов Багдасарян и Степанян
сбежали, оставив сумку с устройством в зале. Их арестовали в поезде Москва
- Ереван.
3) Багдасарян и Степанян заявили на суде, что их первоначальные показания
об участии Затикяна в качестве организатора и изготовителя устройства -
ложь. Затикян к делу непричастен.
Второе сообщение исходит якобы от женщины, работающей в Верховном суде
СССР. В середине января многих работников аппарата Суда пригласили
присутствовать на заседании суда по делу о взрыве в метро. Это было
кассационное заседание - суд первой инстанции состоялся когда-то раньше
(это противоречит сообщению в советской печати и всем остальным
сообщениям). Председатель суда - Смоленцев, заместитель Председателя
Верховного суда (действительно, есть такой заместитель)1. На суде все трое
обвиняемых признали свою вину (на самом деле, на кассационном суде
обвиняемые не присутствуют)2.
Далее, существует группа сообщений, исходящих от знакомых и родственников
осужденных. Это утверждения типа: Затикян - не такой человек, который мог
бы стать на путь террора; это полностью противоречит его принципам. Затикян
был членом и одним из организаторов так называемой Национальной
объединенной партии Армении (НОП), жестоко преследовавшейся группы
армянских националистов (слово "партия" звучит тут слишком громко). Они
выступали за создание независимой объединенной Армении, с присоединением
находящихся в Турции районов. В качестве первого шага они рассматривали
проведение плебисцита по вопросу отделения Армении от СССР. Каким способом
они собирались присоединять находящиеся в Турции районы, я не знаю. На мой
взгляд, эта программа утопическая и опасная. Но я признаю право людей
придерживаться подобных взглядов и проповедовать их, поскольку они не
применяют насилия и не призывают к нему (это необходимое условие).
Приговоры членам НОП непомерно суровые; я неоднократно выступал в защиту
некоторых из них (Айрикяна и др.). Затикян тоже находился в заключении
(поэтому в официальном сообщении он назван рецидивистом). По освобождении
отошел от НОП, женился, имел трех детей. Незадолго до инкриминируемого ему
преступления стал добиваться эмиграции. Что скрывается за этими внешними
контурами, я не знаю. Во время свидания после приговора (единственного с
момента ареста) брат Затикяна отвел его в сторону от женщин - матери и жены
- и спросил, виновен ли он в преступлении. Степан Затикян ответил:
- Я ни в чем не виновен, кроме того, что сделал своих детей сиротами.
В отличие от Мальвы Ланда, я считаю, что в этой фразе есть некоторая
двусмысленность, быть может не намеренная. В принципе возможно, что
убежденный террорист не считает террор преступлением, но сожалеет о том,
что в результате его действий его дети стали сиротами. Но прямой смысл
ответа - я не виновен.
Степаняна на том же свидании спросили:
- Как проходил суд?
Он якобы ответил:
- Никакого суда не было. Нас просто привезли (не помню, куда) и зачитали
приговор.
Через несколько месяцев я прочитал в "Вестнике", издаваемом Кронидом
Любарским, что в марте 1979 года в Ереване палач КГБ (называлась армянская
фамилия) осуществил казнь Степана Затикяна1. О Багдасаряне и Степаняне я не
имею никаких сообщений.
Известные мне инакомыслящие очень по-разному относятся к делу Затикяна,
Багдасаряна и Степаняна. Некоторые убеждены, что все дело - сплошная
фальсификация КГБ: первоначально - с целью расправы над всеми
инакомыслящими или с какой-то иной провокационной целью; потом, когда вышла
осечка, - с целью расправы над НОП. Сторонники этой теории считают, что все
вещественные доказательства сфабрикованы КГБ, что Багдасарян и Степанян
сотрудничали с КГБ либо только на стадии следствия, либо даже на стадии
осуществления преступления, что им было обещано сохранить жизнь и именно
поэтому их фамилии не упоминаются в печати. Возможно, что потом
договоренность была нарушена той или иной стороной. Суда, в соответствии со
свидетельством Степаняна, не было (поэтому никто не может назвать даты суда
и не были приглашены родственники). Другие мои друзья считают, что Затикян
и его товарищи - типичные националисты, подобно баскам, ИРА и т. п., и что
нет ничего неожиданного в том, что кто-то в СССР стал террористом. Вина
обвиняемых неопровержимо доказана, отсутствие гласности - в традиции
политических процессов в СССР, а в данном случае КГБ мог опасаться вызвать
цепную реакцию терроризма. Что касается меня, то я вижу слабые места в
обеих крайних позициях. Моя позиция - промежуточная, а точней -
неопределенная. Я по-прежнему считаю правильным свое письмо Брежневу, так
как считаю, что без подлинной гласности подобное дело не может быть
объективно рассмотрено, тем более что альтернативным обвинителем является
КГБ.
Сказанным исчерпывается то, что я хотел рассказать об этом запутанном и
мрачном деле, которое оказалось странно переплетенным с моей судьбой и
судьбой моих близких.
В начале 1979 года мне стало известно, что новое дело возбуждено против
Мустафы Джемилева, только что вышедшего из заключения. Он вновь арестован,
на этот раз формально за нарушение "правил надзора" (а по существу это было
продолжение перманентных репрессий за общественную активность). Брат
Мустафы Асан сообщил из Ташкента о дате суда, и я вылетел туда, чтобы
присутствовать на суде. Перелет из Москвы до Ташкента занимает около пяти
часов. Я прилетел в Ташкент около часа ночи по местному времени, легко
нашел квартиру Асана - они с женой жили в большом многоквартирном доме,
построенном после землетрясения. Хозяева не ложились спать, ждали меня. На
другой день с утра мы пошли на суд, но суд был отложен под предлогом, что в
тюрьме нет транспорта для привоза заключенного. Через неделю суд был
назначен неожиданно - многие родственники не смогли на него попасть.
Мустафа был приговорен к 5 годам ссылки1.
В этот свой приезд я познакомился со многими активистами крымскотатарского
движения, проживающими в Ташкенте. Большинство из них имели за плечами по
несколько лет заключения. Это были интересные люди, глубоко преданные идее
возвращения крымских татар на крымскую землю, с которой их связывают тысячи
исторических нитей. Они не скрыли от меня, какие острые споры и разногласия
существуют между ними относительно тактики их борьбы, относительно ее
реальных перспектив. В одном они были все согласны: что допустимы и
оправданны только легальные, ненасильственные методы, в рамках существующей
государственной структуры. Спорным был в особенности вопрос об отношении к
общему правозащитному движению. Некоторые считали, что контакты с нами (с
такими людьми, как Лавут, Сахаров) спутывают простое и очевидное
крымскотатарское дело со множеством других сложных проблем и тем очень его
затрудняют. По-видимому, они при этом опасались, что удары репрессий,
обрушившихся на правозащитников, рикошетом будут падать и на них. Другие
(большинство) считали, что крымскотатарское дело - органическая часть
общего комплекса проблем прав человека в СССР: свободы передвижения,
информации, убеждений - и только вместе мы можем чего-то добиться.
ГЛАВА 27
Письма и посетители
Я получал много писем: с выражением поддержки (я думаю, что большинство
таких писем осело в КГБ и до меня дошла лишь очень малая доля), с
осуждениями, с угрозами (письма последних двух категорий приходили очень
странно - то их не было вообще, то, обычно после какого-либо моего
выступления, они приходили целыми пачками; я думаю, что письма с угрозами,
в основном, исходят непосредственно от КГБ, а письма с осуждением моего
вмешательства в то или иное дело - скажем, Зосимова или Затикяна или моего
письма Пагуошской конференции и т. п. - частично исходят от КГБ, а в
большинстве - от реально негодующих граждан и просто выборочно отобраны КГБ
из большого числа писем другого содержания.
Но не обо всех этих, важных самих по себе, категориях будет далее речь в
этой главе. Она посвящена письмам и посетителям с просьбой о помощи. Письма
с просьбой о помощи стали приходить сразу после объявления о создании
Комитета прав человека в ноябре 1970 года. Тогда же появились первые
посетители - сначала на Щукинском, потом на улице Чкалова. За 9 с лишним
лет - до моей депортации в Горький - многие сотни писем, сотни посетителей!
И в каждом письме, у каждого посетителя реальная, большая беда, сложная
проблема, которую не решили советские учреждения. В отчаянии, потеряв почти
всякую надежду, люди обращались ко мне. Но и я почти никогда, почти никому
не мог помочь. Я это знал с самого начала, но люди-то надеялись на меня.
Трудно передать, как все это подавляло, мучило. К сожалению, я в этом
трудном положении слишком часто (по незнанию, что отвечать, по
неорганизованности, по заваленности другими срочными делами) выбирал самый
простой и самый неправильный путь: откладывал со дня на день, с недели на
неделю ответ на письмо; потом или отвечать уже было бесполезно по давности,
или оно терялось, но при этом не переставало мучить меня. Таких оставшихся
без ответа писем было бы еще гораздо больше, если бы не бесценная помощь,
оказанная мне Софьей Васильевной Каллистратовой. Ранее мне предложил свою
помощь один из советских журналистов, но я не сумел вовремя воспользоваться
ею. (Я не хочу называть фамилии, но тот, о ком я пишу, поймет, что речь
идет о нем, если эти воспоминания когда-либо попадут в его руки. Я
пользуюсь случаем выразить ему свою признательность.)
Прежде чем переходить к отдельным делам, я должен сказать несколько слов о
самой Софье Васильевне.
Это - удивительный человек, сделавший людям очень много добра. Простой,
справедливый, умный и добрый. Редко, когда все эти качества соединяются, но
тут это так. По профессии Софья Васильевна - юрист, адвокат. Более 20 лет
она вела защиту обвиняемых по уголовным делам, вкладывая в это дело всю
свою душу, жажду справедливости и добра, желание помочь - и по существу, и
морально - доверившимся ей людям. Нельзя было без волнения слушать ее
рассказы. Для нее всегда всего важней была судьба живого, конкретного
человека, стоящего перед ней. Однажды, как она рассказывала, она защищала
молодого солдата М., обвиненного в соучастии в изнасиловании. Улики явно
были недостаточны и, по убеждению Софьи Васильевны, он был невиновен, но
был приговорен к смерти. Она посетила какого-то большого начальника, и тот,
несколько неосторожно, не понимая, с кем имеет дело, стал ей рассказывать,
что сейчас расшаталась дисциплина в армии, очень много случаев воинских
преступлений и что с целью поднятия дисциплины суровый приговор М. очень
полезен, отменять его ни в коем случае не следует. Реакция Софьи Васильевны
была неожиданной для него, огненной. Она начала кричать на начальника:
- Вы что, на смерти, на крови этого мальчика хотите укреплять дисциплину,
учить своих подчиненных?!
...И дальше все, что тут следовало сказать. Кричала она так громко и
решительно, что начальник явно испугался. В конце концов ей удалось
добиться пересмотра приговора. В другом деле ей удалось добиться того, что
пятнадцатилетний приговор двум обвиняемым, которых она считала невиновными,
был заменен 10 годами заключения. Когда она, уже после оглашения приговора,
собирала свои бумаги, собираясь уходить, очень расстроенная, к ней подошли
члены кассационного суда и спросили:
- Ну что, товарищ адвокат, вы довольны результатом?
- Как же я могу быть довольна, ведь нет никаких доказательств вины
обвиняемых, а они приговорены к заключению!..
Несколько удивленный такой логикой, один из судей сказал:
- Если бы были доказательства, разве мы изменили бы приговор?..
Одним из выводов, которые Софья Васильевна вынесла из своего адвокатского
опыта, является неприятие смертной казни как нечеловеческого, чудовищного и
социально вредного института.
Всю свою жажду справедливости, осуществлению которой она пыталась
способствовать на протяжении многих лет адвокатской работы, она перенесла
на защиту обвиняемых за убеждения, узников совести. Эта единственно
возможная для нее позиция изменила всю ее жизнь, само место ее в мире. Эта
же линия в конце концов привела ее к участию в открытых общественных
выступлениях, в Хельсинкскую группу, а потом - к преследованиям, допросам,
обыскам.
Софья Васильевна защищала в числе других Петра Григоренко, Наталью
Горбаневскую. Читая материалы этих давних судов, видишь, как умно и смело
она вела защиту. Но не менее важна для обвиняемых была ее теплота при
встрече с ними, та связь с внешним миром, которая при этом
восстанавливалась.
Когда Софья Васильевна согласилась помогать мне в переписке, я стал
приносить к ней получаемые мною письма целыми сумками. Она отвечала на них,
давала юридические и просто житейские советы, основанные на ее богатом
жизненном опыте. Потом я подписывал эти письма (после обсуждения с нею),
она их отсылала. Конечно, и она не была способна сделать чудо. Но все же
письма не оставались без ответа. Это уже было кое-что, хотя бы в моральном
смысле. Софья Васильевна оставляла у себя письма и копии ответов. Но весь
этот архив через несколько лет попал в КГБ - он был конфискован при одном
из обысков у Софьи Васильевны. Поэтому я сейчас, в своих воспоминаниях,
очень мало что могу рассказать конкретно. Расскажу, что сохранила память
(дела, о которых речь ниже, как раз все шли помимо Софьи Васильевны, но и
по ним у меня сейчас нет материалов; все рассказываю по памяти, так что
возможны неточности и многое опущено).
Больше половины посетителей составляли люди, желающие уехать из страны.
Основываясь на опыте, извлеченном из этих дел, я уже не раз писал о тех
многообразных причинах, которые толкают людей на эмиграцию, и о почти
непреодолимых препятствиях, с которыми многие из них сталкиваются.
В дополнение к описанным ранее расскажу еще о двух, тоже в каком-то смысле
типичных делах.
Однажды к нам пришли молодые женщины-румынки. Они были одеты не по сезону
легко и явно растеряны. История их была такова. Они жили в Молдавии. Во
время войны еще совсем маленькими девочками они попали в Румынию, там
выросли, стали работать белошвейками. Около двух лет назад они по вызову
родственников из Молдавии приехали к ним, привезли с собой несколько
чемоданов всякого добра, нажитого ими за время работы в Румынии. Некоторое
время все было хорошо. Но постепенно отношения с родственниками стали
портиться, условия работы и заработки были не такими, на которые они
рассчитывали. Они решили вернуться в Румынию. Получили отказ. Тут начались
настоящие несчастья, с которыми они приехали к нам. Работы у них не было.
Родственники их попросту выставили, не отдав им, однако, почти ничего из
вещей, в том числе теплых. Этим объясняется их "летний" вид.
В этом деле отразилась ситуация с выездом в социалистические страны, еще
более трудная и часто более безнадежная, чем с выездом в капиталистические
страны или Израиль - заступиться совсем некому! В деле двух румынок Люсе
удалось помочь, выхлопотав израильский вызов; через полгода они уехали,
счастливые и благодарные.
Гораздо трудней сложились дела у семьи штурмана гражданской авиации
Евсюкова, решившей эмигрировать. Эти люди, по моему впечатлению, честные,
умные и мужественные, принявшие свое решение сознательно, с полным
пониманием тех трудностей, которые могли последовать и последовали. Евсюков
получал отказ за отказом. Подошел срок призыва в армию его сыну. Сын
отказался, так как служба в армии часто означает секретность, и был осужден
к 2,5 годам заключения.
(Добавление 1987 г. Весной 1986 года с Евсюковым-старшим беседовал
представитель КГБ. Он сказал - откажитесь от эмиграции, и все ваши беды
кончатся. Если будете продолжать свои попытки - пеняйте на себя (раньше
такая беседа была с его женой). Евсюков отказался последовать "совету".
Через месяц освободившийся по отбытии срока Евсюков-младший был вызван на
призывной пункт и после повторного отказа от службы в армии арестован
вторично. При аресте он был избит и затем увезен в тюрьму в наручниках. Суд
приговорил его еще к трем годам заключения, которые ему пришлось отбывать в
одном из худших уголовных лагерей (стены в ШИЗО, по его рассказу, были
всегда мокрые, якобы потому, что в раствор была специально добавлена соль;
одетые в тулупы садисты-охранники "вымораживали" помещение, а полуголые
заключенные дрожали от холода, некоторые погибали). Евсюков-старший осенью
1986 года был помещен в психиатрическую больницу. Лишь в 1987 году в
положении этой семьи произошло улучшение. Евсюков-старший был освобожден из
психбольницы, а затем - в июле - и младший вышел на свободу. В судьбе
Евсюковых, в привлечении к ним внимания - что, вероятно, было решающим -
огромную роль сыграла Люся. Многие годы она использовала каждую
возможность, каждый контакт для того, чтобы напоминать о них - и в СССР
иностранным корреспондентам, и - в 1986 году во время зарубежной поездки -
политическим деятелям, включая самых высших, представителям масс-медиа. В
1987 году в эти усилия включился и я. В августе 1987 года Евсюковы выехали
за рубеж.)
Вторая по численности группа посетителей - люди, пострадавшие из-за
каких-то конфликтов с начальством на работе, незаконно уволенные и т. п.
Те, кто приходил ко мне, часто по многу лет безуспешно добивались
справедливости в различных центральных учреждениях. В некоторых из этих
центральных учреждений, например в приемных Прокуратуры СССР и Верховного
Совета, существует система направлять особо настойчивых посетителей в
специальную комнату, где они попадают прямо в руки санитаров
психиатрической больницы. Следует, правда, сказать, что среди моих
посетителей этой категории некоторые, несомненно, были психически больными
людьми.
Третья группа - пожилые люди, пенсионеры и инвалиды. Из их рассказов передо
мной раскрывались трудные условия жизни, часто подлинная нищета тех, кто
зависит от системы социального обеспечения. Пенсии в СССР крайне низки, за
исключением военных и тех, кто имел высокие заработки. В особенности трудны
проблемы жилья, ремонта и т. п. Помочь я, конечно, ни в чем никому не мог.
И наконец, очень много посетителей - родственников осужденных и находящихся
под следствием.
Все те же категории представлены в письмах, только наоборот - на первое,
подавляющее большинством, место выходят письма от родственников заключенных
и от них самих. Это - страшное, удручающее чтение о судебных ошибках,
вызванных низким юридическим и нравственным уровнем работы судебных
учреждений, предвзятостью суда и следствия, в особенности по отношению к
повторно судимым, о произволе в местах заключения, об избиениях и пытках
при следствии, о зависимости судебных органов от местных партийных и
административных органов, о полной безнадежности добиться пересмотра
приговора, о бесполезности обращений в прокуратуру и кассационные
инстанции, отделывающиеся бесконечными формальными отписками. Можно
допустить, что часть писем написана людьми, реально виновными и пытающимися
"сыграть на жалости", обмануть. Но, несомненно, такой может быть лишь малая
часть писем. В большинстве случаев возникало ощущение полной достоверности
сообщаемого - слишком страшного, чтобы быть выдумкой. Стиль писем был такой
простой, даже наивный, что подделка мне казалась полностью исключенной.
Ошибиться я или мы с Софьей Васильевной, конечно, могли, но лишь в
отдельных случаях.
Расскажу по памяти несколько дел, не обязательно самых типичных, но тех,
которые запомнились.
Два или три письма я получил от заключенного в одном из лагерей Коми АССР
(это район с весьма тяжелым климатом; там сосредоточено много лагерей,
пользующихся среди заключенных дурной славой). Письма я получал в этом, как
и в некоторых других случаях, каким-то "левым" способом. Заключенный
(фамилию не помню) писал, что он был осужден на несколько лет за
хозяйственное преступление. Ему предложили стать лагерным осведомителем -
он отказался. Его привели на вахту, надели наручники и жестоко избили. При
этом против него было сфабриковано лагерное дело о попытке нападения на
надзирателей. Он осужден на новый, 9-летний, срок, подвергается
преследованиям и не надеется выйти живым на волю.
Другой заключенный, тоже из Коми АССР, рассказывал, что он находился под
следствием в городе Очамчири (недалеко от Сухуми). Он оговорил себя, так
как боялся пыток, которым подвергали следователи других заключенных в той
же следственной тюрьме. Я не могу сомневаться в правдивости этого рассказа.
Я имею независимую информацию (переданную Гамсахурдиа еще до того, как он
был арестован и осудил свою деятельность) о многих случаях пыток в
следственной тюрьме Очамчири.
Однажды я открыл дверь на звонок. Какая-то женщина спускалась по лестнице,
в ящике лежало большое, толстое письмо. В нем были рассказ и документы по
делу Рафката Шаймухамедова. За два года до получения мною письма молодой
рабочий Шаймухамедов был арестован вместе с двумя другими молодыми людьми
по обвинению в убийстве с целью ограбления продавщицы продуктового
магазина. Шаймухамедов был приговорен к расстрелу, двое остальных - к
небольшим срокам заключения. В кассационных жалобах адвокатов из Фрунзе и
из Москвы приводились веские аргументы в пользу невиновности Шаймухамедова
- свидетельские показания о его отсутствии на месте преступления, данные
экспертизы о несовпадении группы крови убитой и на его куртке. В письме
матери сообщалось, что прокурор Бекбоев требовал от матери Шаймухамедова
сразу после его ареста крупную взятку, - мать отказалась ее дать. Она с
мужем поехала с жалобой в Москву. Прокурор Прокуратуры СССР отказался
принять у нее жалобу и угрожал обоих отправить в психиатрическую больницу.
Шаймухамедов пробыл в камере смертников около года (или более). Он объявил
голодовку, требуя пересмотра дела. Прокурор обещал ему смягчение приговора,
если он прекратит голодовку, но тот отказался. На письме матери была
приписка, в которой сообщалось, что заместитель Генерального прокурора СССР
Маляров (тот самый, который "беседовал" со мной в 1973 году и звонил мне в
1967 году по делу Даниэля) утвердил смертный приговор - Рафкат Шаймухамедов
расстрелян. Одновременно был по ложному обвинению в наезде на человека
арестован брат Рафката. Прокурор Бекбоев вызвал мать Рафката, сообщил ей о
расстреле сына и добавил:
- Нужен дом твоего сына. Продай его (подразумевалось - по очень малой
цене). Я расстрелял одного твоего сына, могу расстрелять и второго.
Письмо из Якутии. Заключенный сообщал, что он отбывает заключение по
повторному обвинению. Он не был виновен, но судьи предвзято отнеслись к
нему как ранее судимому (этот мотив встречается во множестве писем;
действительно, это один из самых больных вопросов нашей юридической системы
- я уже об этом писал; но самый больной вопрос - низкий образовательный и
нравственный уровень судей, что отражает общее положение в стране). Мой
корреспондент далее писал, что ему "шьют" новое, лагерное дело с большим
сроком.
Письмо женщины-бухгалтера, осужденной на 11 лет заключения, по ее словам,
за преступление, совершенное ее начальником.
Письм
...Закладка в соц.сетях
