Жанр: Мемуары
Воспоминания
... в Москве
устраивают пресс-конференцию, на которой сообщают иностранным
корреспондентам факты нарушения прав заключенных, сообщают о репрессиях,
голодовках и требованиях политзаключенных.
В 1974 году и всегда потом, может за одним исключением, эта
пресс-конференция проходила на нашей квартире (написано в 1983 году).
Пресс-конференция 1974 года была организована Сергеем Ковалевым, Таней
Ходорович, Таней Великановой, Мальвой Ланда, Сашей Лавутом - все они, кроме
эмигрировавшей Ходорович, теперь (т. е. в 1983 г.) сами политзаключенные.
Я сделал на конференции вступительное заявление, а также зачитал свое
обращение. Затем с сообщениями и документами (многие из них были тайно, с
большими трудностями и опасностями переправлены из тюрем и лагерей)
выступили Сергей Ковалев и другие инициаторы конференции.
Официально, согласно Исправительно-трудовому кодексу, в СССР нет
политзаключенных. Все они считаются осужденными за уголовные преступления
(к таковым относится такое, как "распространение заведомо ложных
измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй";
фактически это преследования за убеждения, но именно этого власти не хотят
признать). Если кто-то из политзаключенных в жалобе начальству или даже в
личном письме называет себя политзаключенным или просто употребляет этот
термин, то это, в свою очередь, считается клеветническим высказыванием и
влечет за собой самые суровые репрессии.
Политзаключенные делят со всеми заключенными СССР тяжесть их положения, не
соответствующую требованиям гуманности и современным, принятым в
большинстве демократических стран нормам. Основным документом, определяющим
положение заключенных, является Исправительно-трудовой кодекс (ИТК). Уже
его изучение указывает на такие черты положения заключенных, как
обязательный, т. е. принудительный, труд1, жесткая регламентация числа и
продолжительности свиданий, ограничения переписки2 и продовольственных
посылок, применение в качестве наказания карцеров. Тяжесть положения
заключенных усугубляется многочисленными секретными инструкциями, а
практика еще более жестока и неприглядна.
Обязательный труд заключенных обычно бывает очень тяжелым и часто вредным,
без соблюдения необходимых мер производственной гигиены. Не только отказ от
работы, но и невыполнение норм выработки (часто непосильных) влечет за
собой репрессии: лишение свиданий и права переписки3, лишение денег на
ларек, т. е. ухудшение и без того очень скудного питания, заключение в
карцер.
Свидания возможны только с родственниками, их число и максимальная
длительность жестко регламентированы1. Каждое свидание, особенно
"длительное" ("личное"), становится событием, которого приходится ждать
месяцами (это в лучшем случае, если свидания происходят в положенное
время), а начальство пользуется правом отменять свидания при малейшем
недовольстве поведением заключенного, часто абсолютно произвольно. Иногда
свидания отменяются, если в зоне произошло что-либо, о чем не хотят
просачивания сведений на волю, например голодовка заключенных. В результате
нередки случаи, когда у заключенных нет никаких свиданий годами! Обычным
является произвольное уменьшение длительности свидания; это всегда большая
беда и психологическая травма для заключенного и его родных - жены, матери,
- приехавших за сотни километров. "Длительное" свидание иногда вместо
положенных трех суток администрация прекращает по истечении всего суток -
даже покормить заключенного за это время не успеть, а "краткое" свидание
иногда длится менее часа!
Переписка тоже жестко регламентирована и ограничена и подвергается цензуре,
причем часты произвольные конфискации писем. У многих известных мне
политзаключенных многие месяцы подряд конфисковывались все письма, и они
вели трудную борьбу за право переписки (среди них были Кронид Любарский,
Сергей Ковалев).
Применение в качестве меры наказания ПКТ, ШИЗО и БУРов ("помещение
камерного типа", "штрафной изолятор", "блок усиленного режима" - все это
разновидности карцеров) по существу является узаконенной пыткой голодом и
холодом2.
К этому надо добавить, что даже в "норме" питание заключенных только
поддерживает жизнь; оно крайне бедно витаминами и белками, не питательно и
не вкусно. Продуктовые посылки в лагерь (возможные только в строго
регламентированном объеме со второй половины срока) не могут содержать
витамины и многое другое, самое необходимое.
Положение политзаключенных в особенности отличается от положения обычных
заключенных тем, что они осуждены фактически за убеждения и поэтому обычная
формула "не встал на путь исправления" со всеми вытекающими отсюда
последствиями для них означает - остался верен своим убеждениям. В
результате лагерь и тюрьма под видом "перевоспитания" ломают
политзаключенных, ломают жестоко и систематически. Отсюда - бесчисленные
трагедии. Отсюда же требования политзаключенных установления для них
отдельно от уголовных заключенных "статуса политзаключенных", главная идея
которого: уважайте наши убеждения - достаточно того, что мы за них в
заключении.
Ужасный бич советских лагерей и тюрем - повторные осуждения лагерным или
тюремным судом на новые сроки (для политзаключенных большей частью за так
называемые клеветнические измышления по показаниям других заключенных,
добровольных или, чаще, вынужденных доносчиков и лжесвидетелей). Вместе с
повторными приговорами "на воле" эти осуждения превращают людей в вечных
узников.
В места заключения СССР - лагеря, тюрьмы, специальные психиатрические
больницы - никогда не допускались представители беспристрастных
международных организаций, таких как Красный Крест и Всемирная организация
здравоохранения и другие. А ведь большинство стран, подвергающихся самой
острой критике в советской печати за нарушения прав человека, многократно
допускали комиссии беспристрастных международных организаций для посещения
мест заключения. Сам факт недопущения постороннего глаза свидетельствует,
что есть что скрывать! Никакие голословные опровержения советских
официальных лиц не могут убедить в обратном.
Вместе с тем я должен отметить, что современные советские лагеря, в отличие
от сталинских и гитлеровских, все же не являются лагерями уничтожения.
Известные нам случаи гибели политзаключенных (Дандарон, Галансков, Кукк,
Шелков и некоторые другие) - каждый является огромной трагедией, часто это
преступление властей, но все же они - исключение. (Добавление 1987 г. Хочу
добавить следующие имена: Тихий, Стус, Валерий Марченко, Литвин, Анатолий
Марченко.)
Я еще буду возвращаться в этой книге к положению заключенных, в особенности
в связи с личными впечатлениями во время поездки в Мордовию.
На пресс-конференцию 30 октября пришло много иностранных корреспондентов
(большинство с магнитофонами и фотоаппаратами). Мы с трудом поместили их в
маленькой комнате Руфи Григорьевны - большей из наших двух, из которой была
вынесена мебель: шкаф и кровати - и заменена стульями. Часть из наших
стояли в дверях и в коридорчике. Пресс-конференция вызвала заметный отклик
в прессе. Что касается КГБ, то он тоже оценил ее по достоинству:
организация и участие в этой и других пресс-конференциях Дня
политзаключенного неизменно инкриминировались в обвинительных заключениях и
приговорах.
В 1974-1975 гг. в связи с моей общественной деятельностью вновь имели место
угрозы моим родным - детям, зятю, внукам. В конце 1974 года в Конгрессе США
происходило обсуждение поправки Джексона - Ваника. Примерно 20 декабря в
нашем почтовом ящике мы обнаружили письмо. В конверт была вложена вырезка
из газеты "Известия" с сообщением об обсуждении поправки в Конгрессе США и
следующий напечатанный на машинке текст:
"Эти обсуждения связаны с Вашей деятельностью. Если Вы ее не прекратите, мы
примем свои меры. Начнем мы, как Вы понимаете, с Янкелевичей - старшего и
младшего.
ЦК Русской Христианской партии."
Младшему Янкелевичу, моему внуку Матвею, было в это время немногим больше
года (15 месяцев)! Не было никакого сомнения, что эта бандитская угроза
исходит от КГБ. Мы не могли относиться к ней иначе, как с самой большой
серьезностью.
В конце 1974 года Ефрем ("старший Янкелевич") взял отпуск и выехал на две
недели к матери Томар Фейгин, которая жила и работала в подмосковном
поселке Петрово-Дальнее. Таня приезжала к нему по воскресеньям. Однажды,
когда Ефрем выносил помойное ведро, к нему подошли двое, перегородив
дорогу. Один из них сказал:
- Имей в виду: если твой тесть не прекратит свою так называемую
деятельность, ты и твой сын будете валяться где-нибудь на помойке!
Об этих угрозах моему зятю я сделал заявление в следственный отдел МВД.
Через некоторое время меня вызвали к следователю Левченко (вместе со мной
пошла Люся). Он был любезен и уклончив и высказал "предположение", что,
быть может, мой зять "сам связан с уголовными элементами, которые его
шантажируют". Это предположение на самом деле тоже было угрозой, которая
вскоре стала реализовываться.
Вскоре произошли и другие тревожные случаи с Ремой и Алешей. Я расскажу об
одном из них, произошедшем с Алешей. Он возвращался из института. На
станции метро к нему обратился слепой (или изображавший из себя слепого) с
просьбой проводить его в Сокольники. Это Алеше было совсем не по пути, но
имея мать - глазную больную - и вообще по свойствам характера он в таких
случаях не мог отказать. На это-то, вероятно, и был расчет. Слепой завел
его в глухой переулок и исчез. После этого на Алешу набросилась группа
молодых мужчин. Произошла драка - Алеше разбили очки, но он сумел убежать.
Несколько часов после этого на него устраивались облавы - ему пришлось
прятаться в канавах и кустах. Все это время мы сходили с ума от
беспокойства, куда он пропал; в отделениях милиции нам говорили: "Вероятно,
зашел выпить к приятелям". Никто нам не верил, что этого не может быть:
Алеша с 9 лет дал зарок абсолютного воздержания от спиртного и никогда его
не нарушал.
27 декабря был арестован Сергей Ковалев, наш друг, замечательный человек,
сыгравший очень большую роль в защите прав человека в СССР.
Я встретился с Ковалевым в 1970 году; как я уже писал, он пришел подписать
обращение в защиту Жореса Медведева. Люся знала его несколько раньше. В это
время он уже был сложившимся ученым-биологом, выполнившим много интересных
работ по нервным сетям и смежным биологическим проблемам, стоящим на стыке
биологии и кибернетики. Еще больше у него было научных планов. Общее число
его опубликованных работ более 60. Но уже тогда по его научной карьере был
нанесен удар. Ему пришлось уйти из университета и биолого-математической
группы в связи с подписанием письма в защиту Есенина-Вольпина. В 1969 году
Ковалев - в числе членов Инициативной группы. Вместе с другими он стоит у
истоков правозащитного движения в его современной форме, участвует в
выработке его принципов: принципиального отрицания насилия, использования
гласности как единственного оружия, законности, стремления к абсолютной
точности, полноте, достоверности информации. Мы встречались с Сережей не
каждый день, лишь несколько раз были у него дома. С кем-либо другим при
этом могли бы возникнуть поверхностные отношения или никакие. Но тут все
было иначе. Мы узнали в его лице верного друга - и в общественных, и в
личных делах, включая медицинские: тут у него было много дружеских связей.
Узнали в нем человека, близкого по духу, по убеждениям.
Сережа был почти всегда загорелым (загар не сходил даже зимой), с голубыми
ясными и решительными глазами, слегка курчавыми светлыми волосами; на его
лице, обычно озабоченном и "деловом", иногда при разговоре появлялась
добрая, какая-то мальчишеская улыбка. Отличительная его черта -
исключительная внутренняя добросовестность, "дотошность", перенесенная из
научных занятий во все, что он делает. В этом - его сила. Однако отсюда же
медлительность, повергавшая его в хронический цейтнот, из которого он
выходил не жалея своего времени, отдыха, самого себя. (Потом, в лагере, эта
медлительность и добросовестность не облегчали ему жизни - там лучше
подхалтурить.)
В мае 1974 года Ковалев вместе с другими объявил, что он принимает на себя
ответственность за издание "Хроники"1. Власти не простили ему этого смелого
шага - судьба его, видимо, была решена еще тогда. Но за оставшиеся ему семь
месяцев он успел сделать очень многое, в том числе в деле Кудирки, в
организации Дня политзаключенного, в других делах.
После увольнения из университета Ковалев устроился работать на Опытную
рыборазводную станцию2, где начальником одной из групп был муж моей
двоюродной сестры Виталий Рекубратский. Они были друзьями еще по
университету. На Станции Ковалев занимался вопросами генетики рыб, пытался
продолжать что-то из своих прежних работ. У него появились научные идеи и в
некоторых других областях.
Последние годы на той же Станции работал мой зять Ефрем Янкелевич. Ковалев
имел большое влияние на него, стал для него образцом (и не зря).
Летом один из сослуживцев Ковалева взял у него книгу "Архипелаг ГУЛАГ"
Солженицына, чтобы снять с нее фотокопию в лаборатории, где работал его
знакомый. При усиленной активности начальника лаборатории Сережина книга
была конфискована, а замешанные в "дело" вызывались на допросы, им
угрожали. Одного из них - Маресина - за отказ от дачи показаний присудили к
принудительным работам. Нескольких (как потом и Ефрема) уволили. С одним из
них мы были очень дружны всей семьей.
Во время допросов следователь говорил:
- У вас там целая антисоветская организация, мы это прекрасно знаем. Но
Янкелевича мы вызывать не будем: очень нам надо, чтобы о зяте Сахарова
кричал весь мир.
Это, вероятно, была игра с целью выудить новые показания о Ефреме и Сереже;
никаких иллюзий относительно неприкосновенности Ефрема мы, конечно, себе не
строили.
Осенью 1974 года Сергей Ковалев написал председателю КГБ Андропову письмо,
в котором он защищал свое право давать принадлежащую ему книгу, кому он
считает нужным, и требовал возвращения своей собственности. Через несколько
дней он нашел это письмо подброшенным на задней лестнице в самом
неприглядном виде: конверт разорван, письмо измято и испачкано. Так КГБ
давал знать, что Ковалев - уже не пользующийся всеми правами гражданин, он
- вне закона. КГБ любит подобный язык жестов1.
В конце декабря Сергей был вызван на очередной допрос, проходивший в
острых, угрожающих тонах. После допроса следователь не вернул ему паспорт,
сказав, что Ковалев должен зайти за ним через два дня, утром 27 декабря.
Это, по-видимому, означало арест (так и получилось).
Вечер 26 декабря Сережа провел у нас, на улице Чкалова. До него пришли Саша
Лавут, Таня Великанова, Рема. Сережа подошел, когда все уже кончили пить
чай, голодный. Он попросил Люсю:
- Дай напоследок щец похлебать.
(Случайно вырвавшееся слово "напоследок" оказалось очень многозначительным.)
Люся дала ему щей, еще чего-то, что он любит.
Сидели на кухне: Сережа - на своем обычном месте, спиной к балконной двери,
остальные - кто на диванчике, кто на стульях вокруг стола. Говорили о
разном, иногда полушутливо, иногда вдруг всплывали жизненно важные,
принципиальные, даже философские темы. Все чувствовали, что, возможно, этот
разговор - последний перед очень долгой разлукой. Часов в 12 Сережа
попросил принести бумагу. Его очень волновало полученное нами за несколько
дней до этого письмо, о котором я писал выше, - с угрозами "старшему и
младшему Янкелевичам" от ЦК Русской Христианской партии (от КГБ!). Как
всегда, он больше думал о других, чем о себе. Сережа написал проект
Обращения по поводу письма; он не очень ему нравился, время шло. Наконец,
уже в третьем часу ночи, Сережа сказал:
- Ну, ладно. Я пойду. Надо же и домой попасть.
(Подразумевалось - до завтрашнего ареста.)
Все вышли проводить его в прихожую, поцеловались. Он ушел. На другой день
С. Ковалев был арестован.
Конец 1974 года ознаменовался для нас не только арестами и угрозами, но и
переживаниями совсем другого рода.
В декабре 1974 года Борис Биргер нарисовал наш с Люсей двойной портрет. Эта
картина не всем нравится, но мне кажется, что портрет удался, отражает
что-то глубинное и важное. Мы с Люсей - вместе, с нашей общей судьбой,
общим счастьем и общей заботой. Я - в раздумье, может в сомнении, в мысли.
Люся - на минуту замерла с папиросой, но она вся - готовность к действию,
помощи (романтическое начало, как сказал Биргер). Глядя на портрет, теперь
- на репродукцию, я испытываю странное, волнующее чувство уже ушедшего в
прошлое физического, материального бытия того конкретного времени, которое
будет уходить все дальше и дальше и после нашей смерти, и одновременно
чего-то вечного, остановившегося во времени, внутреннего.
Я надеюсь, в этой книге будет репродукция с картины1. К сожалению,
репродукции (черно-белые и даже цветные) плохо передают цветовую
организацию картин Биргера, переливающуюся и искрящуюся фактуру его письма.
Биргер не принадлежит к числу модернистских художников; он пишет в почти
традиционной манере, быть может чем-то - из старых великих мастеров -
отдаленно напоминая Рембрандта с его светописью и психологизмом, вряд ли
кого-либо еще.
Сеансы продолжались почти весь декабрь - каждый из них был неким
праздником. Биргер усаживал нас, потом начиналась его работа. При этом он
обычно что-то рассказывал - о своей жизни, о чем-либо еще. Жизнь его
действительно примечательна. Во время войны - в разведке. Потом
преуспевающий, уже пользующийся известностью и признанием художник, но уже
столкновение с Хрущевым на выставке в Манеже не предвещало ничего хорошего.
Потом - исключение из Союза за подпись по делу Гинзбурга (кажется) и
нежелание покаяться. Начинаются большие материальные трудности. Все же ему
оставили мастерскую, и он работает, как никогда до этого, с каждой картиной
поднимаясь на новый уровень (конечно, в искусстве нет одномерности, и
кому-то ранние вещи могут нравиться больше поздних - но важно движение,
отсутствие застоя и самоповторения).
После сеанса или в перерыве - чай, вскипяченный на плитке, разлитый вместе
с густой заваркой в стаканы из толстого стекла, заранее приготовленная
Люсей, принесенная из дома ее коронная ватрушка с изюмом - она очень
нравится и Боре, и нам обоим.
Наши отношения с Биргером, начавшиеся тогда, продолжались и потом. Раз в
год, вплоть до 1980 г., он приглашал нас на "вернисаж", показывал свои
работы за год, выставляя, конечно, и более старые, в том числе наш двойной
портрет1.
ГЛАВА 19
1975 год.
Борьба за Люсину поездку. "О стране и мире".
Болезнь Моти. Люся в Италии.
Нобелевская премия. Суд в Вильнюсе
Болезнь Люсиных глаз - следствие контузии в октябре 1941 года,
сопровождавшейся кровоизлиянием в области глазного дна, временной слепотой
и глухотой. Во время войны у нее были еще ранения, но именно контузия
послужила началом многолетних разрушительных процессов. В 1945 году Люся
была демобилизована по инвалидности. В 1966 году оперирована на правом
глазу с удалением хрусталика по поводу его дрожания (тремуляции). За это же
время к хроническому увеиту, от которого она безуспешно лечилась в
послевоенные годы, прибавилась глаукома (повышение внутриглазного давления,
сопровождающееся отмиранием сетчатки). После операции удаления щитовидной
железы глаукома не поддавалась лекарственной коррекции, стала необходимой
операция. Многолетний увеит привел также к разрушению структуры
стекловидного тела. Уже до 1974 года Люся видела очень плохо, и только ее
исключительная приспособляемость давала ей возможность вести нормальный
образ жизни. Люся, как я уже писал, инвалид Великой Отечественной войны II
группы.
После выписки Люси из Глазной больницы мы сделали еще несколько стоивших
нам огромных усилий безрезультатных попыток ее лечения. В августе 1974 года
мы решили, что ей необходимо добиваться разрешения на поездку за рубеж для
лечения и операции. Это решение не было проявлением нашего недоверия к
советским врачам, к советской офтальмологической школе. Но в нашем
исключительном положении (как это проявилось в Глазной больнице, до нее - в
Ленинграде и после в Москве) лечение за рубежом было единственно возможным.
Принимая это решение, мы понимали его ответственность. Отступить, отменить
его мы уже не могли. Между тем каждый месяц промедления - а их потом было
очень много, почти год! - означал новые подъемы внутриглазного давления с
отмиранием сетчатки и необратимым уменьшением поля зрения. Погибшие
светочувствительные клетки уже не восстанавливаются. Конечным итогом
неоперированной и нелечимой глаукомы является слепота. Мы вступили в
борьбу, ставкой в которой было Люсино зрение!
В августе Люся позвонила своей итальянской подруге Нине Харкевич с просьбой
прислать ей вызов для лечения и операции в Италии (тогда еще, до декабря
1974 года, для нас была возможна международная телефонная связь). Нина и
другая Люсина подруга в Италии Мария Михаеллес действовали очень
оперативно, и в конце сентября Люся, получив вызов, уже начала оформлять
выездные документы.
Люся познакомилась с Марией Васильевной Михаеллес (Олсуфьевой) в первой
половине 60-х годов, а через нее, несколько позже, с Ниной Адриановной
Харкевич. Поводом для знакомства с Марией Васильевной послужила книжка
Всеволода Багрицкого "Дневники, письма, стихи", составителями которой были
мама Севы Багрицкого Лидия Густавовна и Люся. Книга вышла в 1964 году.
Мария Васильевна увидела ее на ночном столике рядом с молитвенником у одной
старой русской дамы, эмигрировавшей из России и жившей в Париже. Мария
Васильевна спросила:
- Что это за красная книжка у вас лежит?
Старая женщина ответила ей:
- Эта маленькая книжечка помогла мне понять, чем русские мальчики,
убивавшие немецких во время второй мировой войны, отличались от немецких
мальчиков, убивавших русских.
Мария Васильевна заинтересовалась (до этого она не знала не только имени
Всеволода, но и Эдуарда Багрицкого), тут же прочла и решила перевести
отрывки из книжки для какого-то итальянского журнала. А через несколько
месяцев она была в СССР и упомянула о книге Всеволода Багрицкого и всей
этой истории в доме Виктора Шкловского, известного писателя. Виктор
Борисович сказал:
- Я могу познакомить вас с Люсей Боннэр, одной из составителей книги, если
вы хотите.
Мария Васильевна выразила желание, и вскоре Люся познакомилась с ней.
Еще несколько слов о книге Всеволода Багрицкого. Книга сделана в сугубо
документальном стиле и, как мне кажется, умело, с любовью и талантливо.
Может, это одно из главных дел Люсиной жизни. В книге удивительно рельефно
отразился душевный мир того предвоенного человеческого "слоя", к которому
принадлежали Сева и сама Люся. На всех тех, кто ее читал, она производит
большое впечатление - читать без глубокого волнения ее, по-моему,
невозможно. Тираж был совсем небольшим - 30 000 экземпляров. Книга получила
премию Ленинского комсомола и по положению должна была выйти вторым
изданием массовым тиражом. Но максимум "оттепели" был уже пройден - второе
издание не состоялось. Некоторые факты из книги (о женитьбе Севы) послужили
исходным материалом для клеветнических кампаний против Люси, о которых я
пишу в следующих главах ("желтые пакеты" от имени мифического Семена
Злотника, книга Яковлева "ЦРУ против СССР" и его же статьи в журналах
"Смена" и "Человек и закон", фельетон в итальянской газете "Сетте джорни").
Мария Васильевна родилась в России, в очень известной в русской истории
семье графов Олсуфьевых, вместе с родителями попала за рубеж. Жизнь ее, как
и Нины Харкевич, была не простой и очень трудовой. Мария Васильевна - одна
из самых активных переводчиков с русского на итальянский, переводила многих
известных современных писателей (также некоторые их произведения, не
издававшиеся в СССР). За переводы ей была присуждена премия Этна-Таормина.
(В 1988 году Мария Васильевна Михаеллес умерла.)
Нина Адриановна Харкевич родилась в Италии. Она внучка священника,
посланного в конце ХIX века во Флоренцию, чтобы возглавить там православный
приход. Нина - доктор медицины, и, хотя ей уже за 70, она до сих пор
работает. Когда-то она преподавала анатомию в Академии художеств (она и
сама занимается живописью, пишет стихи).
У Люси возникла большая дружба с этими двумя замечательными женщинами. В
1971-1972 гг. она познакомила с ними и меня.
Получив вызов, Люся стала собирать необходимые справки. Оформление
зарубежной поездки - весьма сложное дело. В конце сентября Люся принесла в
районный ОВИР свое заявление, вызов от Нины (переведенный в специальной
официальной конторе за две недели с итальянского на русский), заполненные
анкеты с десятками вопросов на 4-х листах в двух экземплярах, справку от
мужа (т. е. от меня), что он не возражает (эта справка не без труда была
заверена на работе), 6 фотокарточек. Так как Люся была уже на пенсии, с нее
не требовалась справка с места работы. Принимая документы, сотрудник
районного ОВИРа обратил внимание на то, что не указано точное место работы
бывшего мужа. Пришлось срочно ехать домой - довольно далеко - и впечатывать
недостающее (от руки не разрешается). Но затем сотрудник заметил, что не
указано место смерти отца. За два дня Люся сняла в нотариальной конторе
заверенную копию со свидетельства о смерти Геворка Алиханова, выданного
Руфи Григорьевне при реабилитации ее мужа. Эта справка является очень
странным документом. Написано: дата смерти - 1939 год, выдано ЗАГСом
такого-то района города Москвы в 1954 году, т. е. через 15 лет после
смерти, если дата смерти правильна1. Не указано место смерти - вместо этого
прочерк (я уже писал об этом). У молодого сотрудника ОВИРа глаза полезли на
лоб при виде такого документа. Пришлось объяснять ему, что так выглядят
свидетельства, выданные при посмертной реабилитации - он лишь краем уха
слышал о таком.
Началось многомесячное ожидание, а потом - активная борьба за разрешение.
Все это время Люсино зрение
...Закладка в соц.сетях
