Жанр: Мемуары
Поль гоген
...судить, был вопрос оплаты. "Если я настаиваю на вопросе о цене, - писал
Воллар, - то лишь
потому, что ваши произведения так непохожи на все то, что люди привыкли видеть,
что их никто
не хочет покупать".
Гоген почувствовал, что на сей раз достиг цели. Конечно, Воллар
"разбойник почище
Картуша", но ловкости у него не отнимешь. Он убедительно доказал, что знает, как
взяться за
дело, на примере с Сезанном, "на которого теперь клюнули", как писал сам Воллар
в своем
письме. Хотя мнение Гогена о Волларе ничуть не изменилось, колебаться он не
стал. Пусть даже
торговец хочет на нем нажиться. "Пусть Воллар или кто-нибудь другой наживет кучу
денег моим
горбом: если таким способом я поправлю свои дела - мне все равно: потом я успею
его прижать.
Но, впрочем, с таким молодцом надо действовать твердо и хитро".
Гоген тотчас ответил Воллару. Не преминув мимоходом выразить удивление,
что Воллар
хочет заключить с ним договор, хотя на его живопись нет охотников, художник,
находившийся в
крайности, тем не менее выдвинул свои условия: он будет поставлять Воллару
каждый год по
двадцать пять картин, за которые тот должен ему платить по двести франков, а за
рисунки - по
тридцать.
"Несколько моих маленьких рисунков, которые Ван Гог (Тео) продал через
Гупиля (Буссо
и Валадон), стоили в среднем по шестьдесят франков. А за живопись платили не
ниже трехсот. Но
при Ван Гоге меня хотели покупать. Так вот это мое формальное предложение. А я
Вам обещаю
(гарантией - мое честное слово художника), что буду Вам посылать только
произведения
настоящего Искусства, а не товар для наживы. Иначе нам не о чем разговаривать.
И еще одно условие sine qua non *, которое Вы легко поймете.
* Непременное (латин.). - Примеч. пер.
Если у меня не будет денег, мне придется... искать заработка на Таити, а
тогда я не смогу
заниматься искусством и удовлетворить Вас. Следовательно, если Вы согласны, Вы
должны
посылать мне триста франков ежемесячно, в счет расчетов за картины, которые я
буду посылать
Вам, но только время от времени, с очередной оказией. Впрочем, у меня достаточно
картин,
отданных на хранение, чтобы гарантировать выплаченный аванс. Вот мое условие
sine qua non,
которое, может быть, Вас отпугнет, но как Вы сами понимаете, без него не
обойдешься, ибо, как
однажды было сказано, - человеку надо есть. А поскольку Вы торговец, я не думаю,
чтобы Вы
предлагали сделку, которую не обдумали со всех сторон...
Я посылаю это письмо Даниэлю, который передаст его Вам и который является
поверенным во всех моих делах на все случаи жизни. За десять минут разговора с
ним Вы легче
придете к соглашению, чем за два года переписки с Таити. Тем более что за два
года я вполне могу
умереть, принимая во внимание, что я очень болен".
Переправляя это письмо Монфреду *, Гоген сопроводил его множеством
наставлений о
том, как Монфред должен вести себя с торговцем. И прежде всего он должен
подчеркивать
"полное безразличие".
* В сборнике "Письма Гогена" ответ Воллару ошибочно назван письмом
Эмманюэлю Бибеско, о
котором речь пойдет ниже. Датировка этого ответа, опубликованного к тому же
неполностью, маем 1900
года, также должна быть исправлена.
"Я чувствую, - писал Гоген, - что вести дело с таким уклончивым и
продувным типом,
как он, далеко не просто, и оно выгорит (если выгорит) лишь в том случае, если
он почувствует,
что заинтересован в нем он, а не я. (Хотя, видит бог, оно мне позарез
необходимо!) И еще, чтобы
он понял, что решать надо немедленно (да или нет) и выплатить аванс. У вас
остается
возможность снизить ежемесячную плату с трехсот франков до двухсот, но это, если
не будет
другого выхода. А также цену каждой картины с двухсот до ста семидесяти пяти
франков. Если он
захочет взять гравюры, то, само собой, только за отдельную плату. И еще - на те
картины, что
находятся у вас и у Шоде, цены этого нового договора не распространяются".
К тому же договор должен был быть заключен на неопределенный срок.
Когда Гоген уже собирался отправить написанные письма, ему вручили еще
одно письмо,
в которое были вложены сто пятьдесят франков банкнотами. Письмо было от
парижского
коллекционера с улицы Курсель, Эманюэля Бибеско 131, который просил прислать за
эти деньги
маленькую картину. Художник не знал, кто такой Бибеско. По письму он решил, что
это
"небогатый" и "бескорыстный" собиратель. Он тотчас исполнил его просьбу,
предложив
коллекционеру, если посланная картина ему не понравится, обратиться к Монфреду.
Сто пятьдесят франков, посланные Бибеско, пришли как нельзя более кстати.
Снедаемый
тревогой о будущем, Гоген, хотя и продолжал писать статью за статьей, больше
всего был занят
мыслями о том, чем кончатся переговоры Монфреда с Волларом. Он просто не
представлял себе,
как выпутается из затруднений, если они не увенчаются успехом. Шоде остался
должен Гогену, но
его счета оказались в таком запутанном состоянии, что в них было невозможно
разобраться. В
довершение всего Боши в марте заверил Гогена, что вот уже два года, как он
полностью выплатил
свой долг Шоде. Стало быть, кроме Воллара надеяться было не на кого! С каждой
почтой
нетерпение Гогена росло. Он давно уже забросил живопись. У него не было ни
возможности
писать, потому что болезнь снова его одолела, ни, впрочем, и охоты. В апреле он
выпустил
девятый - и последний номер "Улыбки". И, не находя себе места от нетерпения,
ждал.
Наконец, в мае он узнал, что одержал победу. 9 марта Воллар согласился на
все его
требования и в тот же день выслал первую ежемесячную плату - триста франков.
Теперь,
избавленный от нужды, Гоген мог "работать спокойно" *. Но это было еще не все.
Накануне, 8
марта, Монфред уступил Бибеско пять картин по сто пятьдесят франков каждая.
Семьсот
пятьдесят франков, вырученных от этой продажи, Гоген получил той же майской
почтой. Теперь
он мог расплатиться со всеми своими долгами.
* Так как материальное положение Гогена на Таити часто вызывало споры, я
считаю
целесообразным вкратце подвести здесь итог его доходам за пять лет. При этом я
опираюсь на различные
финансовые документы, которые мне удалось разыскать, в частности, с помощью
архивов фонда Монфреда.
В 1895 году у Гогена не было никаких поступлений. В 1896 году он получил
750 франков, в 1897 -
2361,25 франка, в 1898 - 3600, в 1899 - 2175,60 франка, в январе 1900 года 150
франков, итого 9036,85
франка. К этим суммам следует добавить то, что художник заработал, когда служил
в Управлении
общественных работ, небольшой доход от продажи копры и гонорары за журналистскую
работу. Общую
сумму этих заработков определить трудно, но можно считать, что, даже с учетом
этих денег, общий доход
художника не превышал 10 тысяч франков. Если вычесть из этой суммы деньги,
потраченные на
строительство двух хижин, стоимость участка и проценты, выплаченные
Земледельческой кассе, то есть
около тысячи франков (а эта сумма несомненно занижена, ведь Гоген еще выплачивал
долг
Земледельческой кассе), на жизнь у него оставалось самое большее 9 тысяч
франков, то есть в среднем 140
франков в месяц (около 375 новых франков). Не приходится удивляться, что
Монфреду, который однажды
упрекнул его, что он не очень "щедро" покрывает свои холсты краской, Гоген
ответил, что ему приходится
учитывать "расход на краски". Ему приходилось учитывать и расходы на его
многочисленные болезни.
Плата по полной стоимости за пребывание в больнице Папеэте была 12 франков в
день.
Рента, которую собирался выплачивать Воллар, должна была в корне изменить
условия жизни
Гогена, которые были особенно тяжелыми из-за отнюдь не реалистического подхода
бывшего биржевика к
деньгам. Отныне доходы Гогена должны были удвоиться и даже утроиться.
Занятная фигура был этот Бибеско! И отнюдь не то, что предполагал Гоген.
Под скромным
собирателем скрывался весьма состоятельный румынский князь, который в данный
момент
предлагал Гогену ни больше ни меньше как взять на себя обязательства Воллара. "Я
позволю себе,
мсье, вернуться к моему последнему письму, которое было недостаточно ясным и
неполным", -
писал он Гогену. Узнав от Монфреда, что Воллар платит Гогену по двести франков
за картину,
Бибеско 28 марта по собственному почину доплатил Монфреду по пятьдесят франков
за каждую
из купленных им пяти картин. К тому же он выразил готовность платить в будущем
за все
картины художника по двести пятьдесят франков, то есть на пятьдесят франков
больше, чем
Воллар, а также принять все прочие условия Гогена, какие принял торговец,
который, по словам
Бибеско, действовал "из одной только алчности и жажды наживы". В случае
необходимости
Бибеско готов был возместить Воллару аванс, который тот уже выслал Гогену.
Это предложение застигло Гогена врасплох и не внушило ему доверия. К тому
же у него
не было ни малейшего желания аннулировать договор с Волларом. Однако он не мог
пренебречь
"восторженным расположением" Бибеско. Оно могло весьма пригодиться ему в
будущем, если бы
Воллар стал уклоняться от честного выполнения договора.
Гоген вздохнул с облегчением. Теперь все было бы превосходно, если бы его
здоровье
окрепло и он мог бы "всерьез" взяться за живопись. Поселенец Орсини, уехавший во
Францию,
захватил с собой десяток его картин, набранных, "как говорится, с бору да с
сосенки". Гогена
удручало бездействие, но он надеялся, что вскоре все изменится к лучшему. Он
заказал Монфреду
"маленькую гомеопатическую аптечку" против сыпи, астмы, а также сифилиса. Быть
может,
гомеопатия, которую когда-то так расхваливал Писсарро, поможет ему одолеть
болезни.
За три года до этого, в 1897 году, у третьего из детей Гогена, Кловиса,
того, кто после
возвращения из Дании делил с отцом его нищенское существование в Париже, в
результате
несчастного случая парализовало бедро. Метте не сочла нужным известить об этом
мужа.
В начале мая молодого человека оперировали. 16 мая, на двенадцатый день
после
операции, Кловис умер от сепсиса - ему исполнился двадцать один год.
Гоген так и не узнал об этой смерти. Метте могла бы написать мужу, но она
не сделала
такой попытки. А Шуффенекер, единственный из друзей, кого датчанка известила о
несчастье,
тоже скрыл его от Гогена...
ВИДЕНИЕ
Бежать? Куда? И вклочь какую ночь порву я
Презренью этому отчаянному в дар? *
Малларме. Лазурь
"Со здоровьем моим дело из рук вон плохо", - писал Гоген в августе.
Гомеопатия
помогла ему не больше, чем другие способы лечения. А меж тем Гоген "только и
делал, что
лечился".
* Пер. С. Петрова.
Договор с Волларом избавил его от денежных забот, но он с беспокойством
думал о том,
как он сможет выполнить свои обязательства, если раны на ногах - рассадник гноя
и инфекции
- еще долго будут ему помехой в работе. Он сделал только несколько рисунков,
отложив их для
Воллара. Гоген тем больше горевал из-за вынужденного безделья, что чувствовал,
как растет
интерес к его произведениям.
Монфред сообщил ему, что его работы имели большой успех у коллекционеров
Безье,
которые учредили Общество любителей изящных искусств. Один из этих
коллекционеров,
богатый виноградарь Гюстав Фейе, заплатил тысячу франков за две картины Гогена.
Воллар в
свою очередь явно старался "скупить как можно больше" его работ. В сентябре он
осведомился у
художника, сколько тот хочет за картину "Откуда мы?". "Полторы тысячи", -
ответил Гоген. Попрежнему
не доверяя торговцу, он требовал, чтобы с Воллара "не спускали глаз".
Правда и то, что
Воллар очень нерегулярно высылал ему ежемесячную плату. "Пожалуй, я жалею, что
не
договорился с Бибеско, - писал Гоген в ноябре. - ...Если Воллар будет продолжать
водить меня
за нос, я возьму да и развяжусь с ним... Я хотел лечь в больницу, но это
дополнительный расход в
триста франков, а мне до сих пор не удалось их выкроить".
Воллар грешил скорее по небрежности, чем по злой воле или из хитрости,
как считал
Гоген. Но внешние обстоятельства свидетельствовали против него. К тому же
почтовая связь
между Францией и Таити работала медленно и плохо, и от этого его переводы еще
запаздывали.
Гоген, вынужденный откладывать свое устройство в больницу (а его физические
страдания дошли
"до предела"), бранил Воллара на чем свет стоит. Он считал, что все мысли и
поступки торговца
продиктованы гнусной корыстью. В декабре он узнал, что Воллар решил отныне
платить ему по
двести пятьдесят франков за каждую картину, то есть по самой высокой ставке,
предложенной
Бибеско, чтобы у художника не было такого чувства, что сделка с Волларом для
него убыточна. А
ежемесячную выплату он решил увеличить до трехсот пятидесяти франков. Но Гоген
не
испытывал ни малейшей благодарности Воллару за эту надбавку. "Это только еще раз
доказывает,
- гневно писал он, - как он заинтересован в моих холстах и как в свое время на
них будет легко
поднять цены. Ах, если бы у меня были деньги!" Будь у Гогена деньги, он тотчас
бы написал
Воллару: "Мсье, вы выплатили мне авансом такую-то сумму, вот она, наш договор
расторгнут".
Во второй половине декабря Гоген мог наконец устроиться в больницу -
Гюстав Фейе
выслал ему тысячу двести франков за две купленные им картины.
Гоген пролежал в больнице несколько недель - до февраля 1901 года. Он
вышел оттуда,
"если не вылечившись, то, по крайней мере, подлечившись". За это время Воллар
выслал ему все,
что задолжал за истекшие месяцы. "По-моему, он теперь просто боится как бы я его
не бросил".
Фейе, со своей стороны, выразил желание приобрести деревянную скульптуру Гогена.
"Мне
кажется, в будущем у Фейе для меня найдется неплохое пристанище", - писал
художник.
Он не ошибался. Фейе, которому в эту пору было около тридцати лет, вырос
в семье, где
всегда почитали искусство. Его отец, тоже виноградарь, был художником-любителем
и часто
писал рядом с Монтичелли. Фейе и сам занимался живописью, но навсегда отложил в
сторону
кисти, после того как он, провинциал, до того времени совершенно незнакомый с
передовыми
течениями в искусстве, увидел произведения Сезанна, Ван Гога, Гогена, ставшие
для него
откровением. Вдохновитель Общества любителей изящных искусств в Безье, хранитель
местного
городского музея, он энергично пополнял свою личную коллекцию, где работы
Монтичелли, Мане
и Дега соседствовали с работами Сезанна, Ренуара и Ван Гога. Но любимым его
художником стал
Гоген. Фейе считал его "самым замечательным художником нашего времени".
Обратись к нему Фейе несколькими месяцами раньше, Гоген мог бы легко
исполнить его
просьбу. Но в октябре он предложил Монфреду принять "в знак дружбы" все
деревянные
скульптуры, созданные им на Таити. Поэтому Монфред советовал Гогену сделать для
Фейе новую
работу. Как только Гоген вернулся из больницы в Пунаауиа (где - новая нежданная
беда - за
время его отсутствия крысы сожрали двадцать три рисунка, предназначенные для
Воллара), он
принялся за дело. Он вырезал двойное панно "Война и мир" и в мае отправил его в
Безье.
Но несмотря на то, что Гоген чувствовал себя лучше, он не брался за
кисти. Вот уже
полтора года он не писал картин. В глубине души это его тревожило. Если бы
только он мог
рассчитаться с Волларом своими старыми работами. Черт бы побрал "проклятого"
торговца!
Гоген не стал бы с ним церемониться, будь он вполне уверен в своих правах! Но
Гогена грызли
еще и другие сомнения. Само собой, болезнь мешала ему работать, но в ней ли
одной крылась
причина его бездействия? Мимоходом, в нескольких словах, он в конце концов
признался
Монфреду, что его воображение "начинает остывать" на Таити.
Не было бы ничего удивительного, если бы причиной этому была
"преждевременная
старость", на которую жаловался Гоген. Враг, гложущий червь смерти, гнездился в
нем самом. И
хотя художник об этом умалчивал - на такие темы люди не любят рассуждать даже
наедине с
собой, - он, вероятно, с мучительной горечью наблюдал, как слабеет, оскудевает
его творческий
дар.
Как некоторые пытаются подстегнуть вянущую мужскую силу с помощью
искусственных
возбудителей, так и он искал способов раздуть гаснущее пламя творчества.
Таитянский рай стал
теперь в его глазах землей, лишившейся своего очарования, отравленной
присутствием
ненавистных ему "чиновников". Гоген считал, что возродиться он может только в
тех краях, где
варварство сохранилось почти нетронутым и где никто не будет знать о его
неудачах. Еще со
времени первого приезда в Океанию он мечтал о Маркизских островах. В апреле он
объявил
Монфреду, что намерен продать свою землю и дом в Пунаауиа, "ликвидировать все,
по
возможности без особого убытка", чтобы перебраться на эти острова, "почти что
еще
людоедские". Гоген надеялся, что перед смертью обретет там "последнюю вспышку
энтузиазма,
которая омолодит его воображение и увенчает его творчество".
"Хотя я потеряю время, по существу, это будет разумный шаг", - писал он
Монфреду. На
Таити жизнь непрерывно дорожает из-за эпидемии бубонной чумы, свирепствующей в
СанФранциско,
а там "жизнь легкая и очень дешевая". Там легче, чем на Таити,
раздобыть модели, а
кроме того, Гоген сможет "использовать новые элементы, более дикие", и по
контрасту, полотна,
написанные на Маркизах, помогут лучше понять его прежние произведения,
написанные в
Океании. "После Таити мои бретонские работы стали казаться розовой водицей,
после
Маркизских островов Таити станет казаться одеколоном". Наконец, еще одно
преимущество -
возможно, некоторые коллекционеры захотят купить "маркизские полотна", чтобы
пополнить
свои коллекции. "Может, я, конечно, и ошибаюсь - поживем, увидим".
Гоген решил обосноваться на самом большом острове архипелага - Хива-Оа,
или
Доминика. В мае он сообщил Монфреду и Воллару свой будущий адрес. Однако он
слишком
поторопился, потому что, хотя он без труда нашел покупателя на свою землю, ему
объявили, что
по закону муж без разрешения жены не имеет права распоряжаться тем, что
считается общим
имуществом супругов. Гоген бушевал против "дурацкого" закона. Что ему было
делать? Бросить
все и уехать? Он просил Монфреда безотлагательно раздобыть у Метте необходимую
для продажи
доверенность.
"Если моя жена откажется подписать такую доверенность, подумайте, нет ли
способа
заставить ее это сделать, принимая во внимание, что все имущество супругов
находится в ее руках
(хотя нажито мной). Я женился на условиях совместного владения имуществом без
всякого
контракта".
Пока Гоген, сгорая от нетерпения, пытался преодолеть это неожиданное
препятствие (сама
мысль о предстоящем отъезде, казалось, придала ему сил), он в июле получил
письмо от Мориса,
который в начале мая на свой счет издал поэму "Ноа Ноа". Гоген только плечами
пожал. Издание
это казалось ему "совершенно не ко времени". Морису, который обещал ему выслать
сто
экземпляров книги, он довольно грубо ответил, что на Таити эти экземпляры "годны
только на
растопку". Зато другое предложение писателя привело его в восторг. Морис задумал
открыть
общественную подписку, чтобы преподнести в дар Люксембургскому музею картину
"Откуда
мы?", как за одиннадцать лет до этого была преподнесена "Олимпия" Мане. Можно
себе
представить, какое впечатление произведет такой почин на любителей живописи и на
широкую
публику! Морис утверждал, что по подписке удастся собрать десять тысяч франков,
которые
должны быть переданы художнику. Гоген возражал против такой суммы - "чрезмерной
для
живого художника". Пяти тысяч было бы за глаза довольно. Гоген страстно увлекся
этой идеей
(Воллар, "зная деликатность" Мориса, отнесся к ней куда прохладнее - он видел в
ней
обыкновенную "плутню") и, чтобы "облегчить сбор подписей", счел своим долгом
объяснить
писателю в подробном комментарии смысл своей картины и составить список лиц, к
которым
следовало обратиться, - в первую очередь к Гюставу Фейе, которого он называл
"архимиллионером".
Гогену не понадобилось ждать доверенности от Метте - оказалось, что он
может
обойтись без нее.
"Какая бредовая гнусность все эти ваши законы! - негодовал он. - В первый
раз меня
ткнули в них носом, и я тотчас убедился, что все в них наперекор здравому
смыслу, а главное,
устроено так, чтобы поощрять надувательство за счет честных людей. По счастью, я
упрям, я стал
разузнавать, расспрашивать и т. д. и таким образом выяснил, что право жены на
общее имущество
более чем спорно, и кроме того, что его можно аннулировать чудовищным способом,
то есть,
сделав объявление через регистрационную контору. И тогда, если по истечении
месячного срока
никто не явится, чтобы наложить запрет на имущество, ваша собственность
освобождается от
этого ипотечного права. Если считать, что жена и в самом деле обладает этим
правом, то она его
лишается просто потому, что не приняла необходимых мер. А как она может их
принять в течение
этого месяца, если она ни о чем не подозревает и не в состоянии себя защитить?
Вот каким
образом я смог продать свое владение за четыре с половиной тысячи франков, а
следовательно,
уладить здесь все свои дела да еще отложить деньги, чтобы как следует устроиться
на
Маркизах" *.
Гоген ждал прибытия августовской почты, чтобы погрузиться на одну из шхун
Коммерческого общества Океании, имевшего свою контору на Доминике. 7 августа он
рассчитался с долгом Земледельческой кассы и отправил Воллару пять остававшихся
у него
картин. Все его вещи были сложены, чемоданы упакованы. В последнем письме к
Монфреду он
дал ему целый ряд наставлений, не преминув пригрозить по адресу Воллара
("господина, который
нарочно заставил меня долго прозябать в нищете, чтобы потом скупить мои картины
по дешевке")
и обругать критиков ("сборище глупцов, которые пытаются анализировать наши
наслаждения,
или, еще чего доброго, - воображают, что мы обязаны их услаждать" **).
* Хотя и с опозданием - 7 сентября - Метте оформила доверенность и
выслала ее Монфреду, "не
написав ни слова" в сопровождение.
** Гоген никогда не был особенно благосклонен к критикам. "Критик!
Господин, который лезет в
то, что его не касается!" - писал он в 1899 году в письме к Фонтена.
По этим угрозам и брани чувствуется, что Гоген вновь обрел вкус к жизни.
На расстоянии
двухсот пятидесяти морских миль от Таити, на краю Океании, перед бесконечными
просторами
Тихого океана, в восторге последнего обновления Гоген собирался завершить
последний этап
своего путешествия к "Варварскому Раю".
На Таити он оставил Пахуру. Маорийка отказалась ехать с ним. Она заявила,
что не
намерена жить с "дикарями"...
*
В отличие от Таити вблизи Маркизских островов нет кораллового рифа,
который защищал
бы берег. На острове Хива-Оа в Бухте Предателей океан выбрасывает черные валуны
на берег,
вдоль которого тянется широкая кромка кокосовой рощи. Образованные застывшей
лавой
гигантские горы венчают этот печальный и величественный пейзаж. Слева самая
высокая точка
острова, вершина горы Хеани, достигает тысячи двухсот шестидесяти метров в
высоту.
Название Хива-Оа на туземном языке означает "Длинный гребень". Остров был
образован
вулканом с тройным кратером, склоны которого за долгие века постепенно источила
эрозия.
Мрачные уступы, отвесные кручи нависли над узкими ущельями, поросшими буйной
растительностью. При выходе из одного такого ущелья, в трехстах метрах от
берега, и стояли
немногочисленные дома деревни Атуона, куда Гоген приехал в сентябре.
Здесь было жарче, чем на Таити. Хива-Оа расположена на десятой параллели,
почти на той
же широте, что и Лима, от которой остров отделяют тысяча триста - тысяча
четыреста миль
океанской пустыни.
На острове, сравнительно небольшом - около сорока километров с востока на
запад и
около двадцати с севера на восток, - Атуона * была самым крупным населенным
пунктом. Среди
зарослей хлебного дерева, кокосовых пальм, банановых деревьев и кенафа стояли
хижины,
несколько лавок, а кроме них здание жандармерии и здания, принадлежавшие двум
враждующим
религиям: храм протестантской миссии с одной стороны, а с другой - церковь,
резиденция
епископа, школы братьев и сестер католической церкви, а в северной части
деревни, на выступе
горы, расположилось католическое кладбище, где Конгрегация Сердца Иисуса и Девы
Марии, так
называемая Конгрегация Пикпюс, водрузила громадный белый крест.
* А не Атуана, как писал Гоген. Гогену случалось, правда, путать в своих
письмах и воспоминаниях
остров Хива-Оа с соседним островом - Фату-Хива. Гогена нередко подводила память,
отчасти и потому,
что он некоторым обстоятельствам не придавал значения.
Как только Гоген прибыл на остров, он явился в жандармерию, чтобы
получить там
сведения, которые помогли бы ему при устройстве. Его принял сержант Шарпийе, с
которым
Гоген встречался в больнице в Папеэте и в Пунаауиа. Шарпийе не скрыл от Гогена,
что если он
намерен купить участок земли и построить жилье, ему придется обратиться в
католическую
миссию и заручиться поддержкой ее главы - апостолического наместника на
Маркизах, епископа
Мартена. И в самом деле, миссии принадлежала большая часть земли в Атуона. Гоген
и глазом не
моргнул: он весьма кстати припомнил, что на Таити выступал в печати против
протестантов.
Чтобы понравиться монсеньеру Мартену, он даже готов был исправно ходить к обедне
вместе с
милейшим сержантом Шарпийе. И чтобы, не теряя времени, завязать добрые отношения
с
епархиальным начальством, он тотчас отправился в католическую миссию за
учебником
туземного языка.
В ожидании пока ему удастся купить землю - в самом центре деревни как раз
оказался
свободный участок - Гоген поселился у туземца Матикауа, который был наполовину
китайцем, а
столовался у другого китайца Аиу, который держал ресторан и булочную. И с тем и
с другим его
познакомил уроженец Индокитая Нгуен Ван Кам, с которым Гоген завязал тесную
дружбу.
Молодой поэт с очень рано проснувшимся дарованием, зажигавший сердца простых
людей у себя
на родине, за несколько лет до этого считался в Тонкине "дитятей чуда", которое
явилось на свет,
чтобы освободить страну от французского владычества. Окончив лицей в Алжире, где
он учился
на правительственную стипендию, он в 1896 году вернулся в Тонкин и, уверенный в
сверхъестественных силах, к
...Закладка в соц.сетях
