Жанр: Мемуары
Жизнь ренуара
...дел чудеса... Если я когда-нибудь снова
отправлюсь
путешествовать, я вернусь сюда". Однако тоска по Парижу все глубже охватывала
его. "Я мечтаю
о родных краях, и, на мой взгляд, самая уродливая парижанка лучше самой
прекрасной
итальянки".
1 Гостиница "Гринакриа" на площади Принцессы Маргариты, 11.
Вернувшись в Неаполь, Ренуар писал натюрморты и "фигуры", "а это, -
говорил он, -
заставляет меня терять много времени зря: моделей у меня сколько угодно, но
стоит любой из них
сесть на стул, повернуться в три четверти оборота и сложить руки на коленях - и
мне смотреть
тошно".
Немного позлее Ренуар поселился на Капри. На острове он был единственным
французом.
"Великолепная" погода, безукоризненно синее море, апельсиновые и оливковые
деревья, цветы,
вина с привкусом серы Везувия и суп из frutti di mare несколько поправили его
настроение. На
Капри он создал одно из своих лучших итальянских полотен - "Белокурую
купальщицу",
которую он написал в лодке в залитой солнцем бухте. В этом произведении уже
чувствуются
заметные изменения в фактуре, торжество линий и объема, все то, к чему должен
был привести
период перелома - мучительный, как всякая ломка, - который Ренуар переживал в
эту пору.
Девушка с перламутровой кожей, скорее напоминающая скандинавку, нежели
неаполитанку,
подставляет свое безукоризненное тело свету, подчеркивающему его сильные
контуры. Как далек
теперь Ренуар от трепетных мерцаний импрессионизма! Уроки Рафаэля и фресок
Помпеи и более
давние уроки Энгра начинают приносить свои плоды. "Мне нравится живопись, -
скажет
впоследствии художник, - когда она выглядит вечной". Эти слова почти полностью
перекликаются со словами Сезанна: "Я хотел превратить импрессионизм в нечто
основательное и
долговременное, как музейное искусство". Оба художника, вышедшие из
импрессионизма,
стремились, каждый своими средствами, к одной и той же цели, лежавшей за его
пределами.
Из номера "Ле Пти журналь", случайно попавшего на Капри, Ренуар узнал,
что 14 ноября
во Франции Гамбетта сформировал правительство и министром по делам изящных
искусств
назначил друга Мане, Антонена Пруста. По распоряжению Пруста на распродаже
произведений
Курбе в отеле Друо для Лувра были приобретены три картины, в их числе "Человек с
кожаным
поясом". По словам Дюре, эта покупка была своего рода "публичным покаянием,
данью памяти
Курбе". Ренуар очень этому обрадовался. Он справедливо полагал, что Пруст не
замедлит вручить
орден Почетного легиона Мане - это станет еще одним "публичным покаянием". Вот
что он
писал своему старшему собрату по искусству: "Наконец-то у нас появился министр,
который
догадывается, что во Франции существует живопись... Надеюсь, что по возвращении
в столицу я
смогу приветствовать Вас как всеми любимого и официально признанного художника.
Вы, -
добавлял Ренуар, - борец веселый, ни к кому не питающий ненависти, точно древний
галл, и за
эту-то веселость, не покидающую Вас, даже когда с Вами обходятся несправедливо,
я и люблю
Вас". Вот уже год, как государство перестало осуществлять опеку над искусством.
Отныне
художники сами должны были организовывать выставки в Салоне, однако
пронизывающий их дух
академизма от этого не ослаб. Но все-таки Мане в этом году оказался среди тех,
чьи картины
принимали "вне конкурса". Его борьба подходила к концу, но и жизнь его - увы! -
тоже,
потому что Мане был неизлечимо болен.
Ренуар надеялся вернуться во Францию 15 января. Но письмо одного из самых
известных
вагнерианцев, Жюля де Брейера, вынудило его отложить отъезд. С 5 ноября Рихард
Вагнер жил в
Палермо, где заканчивал "Парсифаля". Брейер и другие вагнерианцы хотели, чтобы
Ренуар
написал портрет композитора. В довольно мрачном расположении духа художник
отправился
морем в Сицилию. "В перспективе по меньшей мере пятнадцать часов морской
болезни", -
ворчал он.
Прибыв в Палермо, он сел в первый попавшийся гостиничный омнибус, который
доставил
его в "Отель де Франс". Оттуда Ренуар отправился на поиски композитора. В конце
концов он
узнал, что тот остановился в "Отель де пальм". В тот же вечер Ренуар явился к
Вагнеру. Его
встретил угрюмый слуга, который куда-то исчез и, вернувшись после недолгого
отсутствия,
объявил, что его принять не могут. Наутро Ренуар, начиная терять терпение, вновь
явился в
"Отель де пальм". У него было только одно желание: поскорее вернуться в Неаполь.
Но вот
вышел молодой блондин, с виду смахивающий на англичанина. На самом деле это был
немецкий
художник Пауль фон Юковски. Юковски объяснил Ренуару, что именно сегодня - это
было 13
января 1882 года - Вагнер дописывает последние такты своего "Парсифаля", что он
в
чрезвычайно "болезненном и нервном состоянии, перестал есть и т. д.". Юковски
просил
художника отложить свой отъезд на сутки. Ренуар согласился, свидание было
назначено на завтра.
На следующий день в пять часов Вагнер наконец принял художника.
"Я услышал шум шагов, заглушенный толстым ковром. Это был маэстро в
бархатном
костюме с большими манжетами из черного атласа. Он был очень красив и очень
любезен,
протянул мне руку, усадил меня в кресло, и тут начался нелепейший разговор,
перемежавшийся
бесконечными "о!" и "а!", на смеси французского с немецким и с гортанными
окончаниями. "Я
ошень доволен - а! о! (гортанный звук) - ведь вы прибыли из Парижа?" - "Нет, я
прибыл из
Неаполя..." Говорили мы обо всем. Я сказал "мы", но я только повторял "дорогой
маэстро",
"конечно, дорогой маэстро" и вставал, собираясь уйти, но он брал меня за руки и
водворял
обратно в кресло. Поговорили о постановке "Тангейзера" в парижской Опере,
короче, это
продолжалось по меньшей мере три четверти часа... Потом поговорили об
импрессионизме в
музыке. Каких только глупостей я не наговорил! Под конец я весь взмок, опьянел и
был красен как
рак. Короче, когда застенчивый человек разойдется, его не остановишь. И однако,
не знаю, чем это
объяснить, но я чувствовал, что ему было со мной приятно. Он терпеть не может
немецких евреев,
в том числе Вольфа... Я разнес Мейербера. Словом, у меня было время наговорить
вдоволь
глупостей. И вдруг он заявил, обращаясь к г-ну Юковски: "Если завтра в полдень я
буду себя
хорошо чувствовать, я смогу попозировать вам до обеда. Придется уж вам быть
снисходительным
- я сделаю, что смогу, но не сердитесь на меня, если я не выдержу. Господин
Ренуар, спросите
господина Юковски, не возражает ли он, чтобы вы также написали мой портрет,
если, конечно,
это ему не помешает..."
15 января в полдень Ренуар со своими кистями стоял перед Вагнером. Сеанс
и в самом
деле оказался как нельзя более коротким. Вагнер уделил художнику всего тридцать
пять минут. За
эти тридцать пять минут Ренуар написал портрет композитора. "О! - воскликнул
Вагнер,
поглядев на полотно. - Я похож на протестантского пастора!"
22 января Ренуар получил на почте в Марселе пятьсот франков от ДюранРюэля.
Еще 17
января из Неаполя он просил торговца выслать ему эти деньги до востребования,
чтобы он мог
добраться до Парижа. Но за это время планы Ренуара изменились. Он встретился с
Сезанном, и,
так как в эту пору в Провансе стояла почти весенняя погода, Ренуар решил
остаться на две недели
со своим другом в Эстаке неподалеку от Марселя - в "маленьком местечке вроде
Аньера, только
на берегу моря", объяснял он Дюран-Рюэлю.
Сезанн, у которого в Эстаке был дом, часто наезжал сюда и писал среди
скалистых вершин
и сосен оливковые деревья на горном кряже Нерт или бухту, которую вдали замыкали
холмы
Марсельвера. Художник из Экса был не слишком общительным компаньоном. Неудачи
сделали
его замкнутым. Но как раз в первые недели 1882 года он ждал, что вот-вот
осуществится его
давняя мечта и он будет выставлен в ближайшем Салоне. Знакомый Сезанна Гийеме,
художник
самого заурядного дарования, состоявший членом жюри, пообещал ему
воспользоваться своим
правом "милосердия", чтобы Сезанна допустили во Дворец промышленности. Ситуация
смехотворная, почти гротескная, но Сезанн радовался ей как ребенок и поэтому
принял Ренуара
особенно сердечно. А вопросы, которыми оба художника задавались в этот период
своего
творчества, их сходные в эту пору сомнения также немало способствовали сближению
вопреки
всему тому, что разъединяло их и так отличало друг от друга. В сравнении с
жизнью Сезанна, с
этим суровым, аскетическим существованием, упорно устремленным к ледниковым
высотам
недосягаемого совершенства и омраченным тоской и гнетущей неуверенностью, жизнь
Ренуара,
даже в этот кризисный период, казалась легкой и радостной. Настоящий розовый
сад. "У меня
здесь все время солнце, и я могу сколько душе угодно стирать написанное и
начинать сызнова... -
писал Ренуар мадам Шарпантье, сообщая ей, что откладывает возвращение в Париж. -
И вот я
провожу время на солнце, но не для того, чтобы писать при солнечном освещении
портреты, а
просто греюсь и стараюсь как можно больше смотреть, надеясь таким образом
достичь величия и
простоты старых мастеров".
С кем, как не с Сезанном, мог Ренуар так увлеченно обсуждать то, что он
увидел и узнал за
время путешествия по Италии? В этом, несомненно, была одна из причин, побудивших
его
задержаться в Эстаке. Но была, вероятно, и другая, более затаенная, но,
несомненно, более
глубокая, чем первая. Не пытался ли Ренуар оттянуть ту минуту, когда он вновь
встретится с
Алиной и в нем с новой силой будут бороться "за" и "против"? Путешествие в
Италию не
разрешило его сомнений. Ренуару не удалось забыть ту, которая остановила на нем
свой выбор.
Пребывание в Эстаке закончилось довольно плачевно. В первых числах
февраля грипп,
"жестокий" грипп, уложил художника в постель. С этой минуты "страна морских
ежей", как
называл ее Сезанн, потеряла в глазах Ренуара большую часть прелести, и теперь он
нетерпеливо
мечтал о возвращении в Париж. Но это произошло еще довольно нескоро. Грипп
перешел в
воспаление легких. Эдмон примчался к больному брату, возле которого с нежной
заботливостью
хлопотал Сезанн. "Он готов был перетащить к моей постели весь свой дом", -
говорил
растроганный Ренуар. 19-го доктор объявил, что больной "вне опасности", но всетаки
он попрежнему
почти не принимал пищи.
А тем временем пришли письма, которые истощенный болезнью Ренуар прочел с
большим
раздражением. Он рвал и метал против семьи Каэн. "Что до полутора сотен франков
от Каэнов, -
писал он Дедону, - то позволю себе заметить, что это просто неслыханно. Худших
скряг я не
встречал. Решительно не стану больше иметь дела с евреями". С другой стороны,
Дюран-Рюэль
просил, даже настаивал - и это особенно раздосадовало Ренуара, - чтобы он принял
участие в
предстоящей, седьмой, выставке импрессионистов, по поводу которой ему уже писал
Кайботт.
За два-три месяца до этого Кайботт, не смущенный предшествующей неудачей,
вновь
предпринял шаги, чтобы организовать однородную выставку, о которой так мечтал,
надеясь на
этот раз уговорить Дега. Но Дега только рассердился. И пришлось опять все
начинать сначала,
потому что Писсарро, как и за год до этого, явно не был расположен порывать с
Дега. Но Гоген,
разделявший точку зрения Кайботта, объявил Писсарро, что он со своей стороны
откажется от
участия в выставке, раз Дега не хочет уступить, и что так же, несомненно,
поступит Гийомен.
Таким образом, Писсарро оказался почти в полном одиночестве с Дега и его
друзьями. Ему ничего
не оставалось, как дать согласие Кайботту. Но Кайботт ошибался, если
предполагал, что теперь
все пойдет как по маслу. Спросили предварительного согласия у Моне - тот
отказался. Сислей
сказал, что последует примеру Моне. Ренуар сослался на то, что болен. Берта
Моризо
"воздержалась". Сезанн, предупрежденный Писсарро, заявил, что "у него ничего
нет".
Неприятно удивленный Кайботт уже не без горечи спрашивал себя, не
придется ли ему
отказаться от своих планов, когда в переговоры неожиданно вмешался Дюран-Рюэль,
дела
которого в течение нескольких дней приняли самый мрачный оборот: в конце января
банк
"Генеральный союз" потерпел крах, Федера арестовали.
Для Дюран-Рюэля крах католического банка имел самые драматические
последствия.
Торговец снова должен был полагаться только на свои собственные средства.
Вдобавок на него
легло бремя огромного пассива, он был обязан как можно скорее погасить авансы,
выданные
Федером. Поскольку его финансовое положение оказалось худшим, чем когда бы то ни
было,
Дюран-Рюэлю, по его собственным словам, приходилось "извлекать деньги из всего"
и с еще
большей энергией бороться, чтобы не погибнуть. А раз он связал свою судьбу с
импрессионистами, значит, они должны одержать победу. Пусть они на время
прекратят свои
препирательства. Отныне сам Дюран-Рюэль возьмет на себя организацию их выставки,
которая
откроется в залах Панорамы Рейхсхофена по улице Сент-Оноре, 251 1.
1 Впоследствии в этом помещении разместился Новый цирк, вдохновивший
на многие произведения
Тулуз-Лотрека (см. "Жизнь Тулуз-Лотрека", ч. II, гл. 3).
Ренуар, медленно оправлявшийся от пневмонии, воспротивился тому, что он
именовал
"комбинацией Писсарро - Гогена". Еще лежа в постели, 24 февраля он продиктовал
Эдмону
письмо, адресованное Дюран-Рюэлю, в котором формально отказывался от участия в
выставке.
Торговец обратился к нему с новой просьбой: он хотел выставить те картины
Ренуара, которые
принадлежали ему самому. "Картины, которые Вы у меня купили, - Ваша
собственность, -
ответил ему Ренуар телеграммой, отправленной утром 26 февраля, - я не могу
помешать Вам
распоряжаться ими, но их выставляю не я". В тот же день он, все еще лежа в
постели, сам
торопливо набросал письмо, а другое продиктовал и оба отправил через Эдмона.
"Выставляться с Писсарро, Гогеном и Гийоменом - все равно что
выставляться с какойнибудь
социальной группировкой... Публика не любит, когда дело пахнет политикой,
а я в моем
возрасте не хочу быть революционером. Оставаться же с израильтянином Писсарро -
это
революция. К тому же этим господам известно, что я шагнул вперед благодаря
Салону. Вот им и
надо поскорее лишить меня того, чего я добился. Они прилагают для этого все
усилия, а когда я
поскользнусь, отступятся от меня. Я не хочу этого, не хочу. Избавьтесь от этих
людей и дайте мне
таких художников, как Мане, Сислей, Моризо и т. п., и я Ваш, потому что это уже
не политика, а
чистое искусство... Поэтому я отказываюсь и еще раз отказываюсь. Но Вы можете
выставить мои
полотна, которые принадлежат Вам, и без моего разрешения. Они Ваши, и я не
воспользуюсь
своим правом помешать Вам располагать ими по Вашему усмотрению, если это будет
от Вашего
собственного имени. Только договоримся твердо, что подписанные мной картины
выставляете
Вы, их владелец, а не я. При этом УСЛОВИИ в каталоге, на афишах, в проспектах -
всюду будет
сказано, что мои холсты являются собственностью имярек... и выставлены ДюранРюэлем.
Таким
образом, я не окажусь "независимым" против воли... Вы не должны обижаться на мой
отказ,
потому что он направлен отнюдь не против Вас, а только против этих господ,
вместе с которыми я
не желаю выступать ради моего собственного блага, по соображениям вкуса и в
Ваших же
интересах".
Наконец накануне вернисажа Ренуар отправил Дюран-Рюэлю письмо уже более
спокойное, в котором выразил свое согласие участвовать в выставке, однако не
преминул
подчеркнуть:
"Прошу Вас сказать этим господам, что я не собираюсь отказываться от
Салона...
Надеюсь, мне простят эту маленькую слабость. Уж если я выставляюсь с Гийоменом,
могу
выставиться и с Каролюсом-Дюраном..."
В мае в Салоне должен был быть выставлен портрет работы Ренуара.
По воле торговца состав группы изменился. Старые ее участники в конце
концов с
большей или меньшей готовностью уступили.
По сути дела, группа как таковая стала теперь понятием историческим. И
однако, никогда
еще она не представала перед публикой столь монолитно, словно и в самом деле
вопреки
углубляющимся расхождениям и взаимному недовольству импрессионисты, прежде чем
окончательно разойтись, хотели продемонстрировать свое единство - то единство, в
каком их
будет воспринимать публика в будущем. Почти все статисты ушли. В залах на улице
Сент-Оноре
было представлено всего девять художников. Однако, кроме двух отсутствующих,
Дега и Сезанна,
все те, кто воистину создал импрессионизм, те, кому он обязан своим значением,
кто обеспечил
ему долгую и плодотворную жизнь, оказались плечом к плечу на этой седьмой
выставке, которую
критика приняла спокойно и даже благосклонно. ("Должно быть, Дюран-Рюэль
обработал
прессу", - писал Эжен Мане.) Ренуар, Моне, Сислей, Писсарро, Берта Моризо и
благодетель
группы Кайботт соседствовали здесь с тремя друзьями Писсарро: Виктором Виньоном,
Гийоменом и Гогеном - тем самым Гогеном, которого так не любили Ренуар и Моне.
Но участие
Гогена в этой выставке теперь, по прошествии времени, приобретает в наших
глазах, в глазах
потомков, особенно глубокий смысл, потому что оно предвосхищает будущее, то, что
назавтра
должно было родиться из импрессионизма, те победы, дерзания, которые без
импрессионизма и
его неблагодарного отца Мане, без глубокого переворота, какой они вызвали, были
бы
невозможны.
В числе двухсот произведений, представленных на выставке, Дюран-Рюэль
показал
двадцать пять картин Ренуара, и среди них "Завтрак гребцов". Художник очень
беспокоился о
том, какое впечатление производят его холсты. Он также немного сожалел об
излишней резкости,
какую проявил в своей переписке с Дюран-Рюэлем, опасался, что вел себя
недостаточно
"благоразумно". Тем более он торопился вернуться в Париж, где после того, как он
"многому
научился", у него было "много дела", писал он Жоржу Ривьеру. Но доктор
решительно
воспротивился его возвращению и посоветовал еще недели две по меньшей мере
побыть на юге и
подлечиться. Так как Сезанн, не находивший себе места из-за предстоящего Салона,
собирался
3-4 марта уехать из Эстака в Париж, Ренуар решил вернуться в Алжир. Лот,
приехавший за ним в
Эстак, должен был его сопровождать. А в Алжире их ждали Корде и Лестренге.
Эту новую поездку Ренуар рассматривал просто как досадную "задержку". Он
только
надеялся, что ее скрасит общество друзей. И еще он хотел воспользоваться ею,
чтобы, как только
он немного восстановит силы, начать писать. В прошлый раз он привез из Алжира
одни только
пейзажи, на этот раз он решил удовлетворить желание Дюран-Рюэля и написать
несколько
портретов. Едва Ренуар поселился в Алжире на улице ла Марин, 30, он стал искать
модели. "А это
так непросто, - писал он торговцу, - тут все дело в том, кто кого перехитрит...
Я видел здесь
детей неслыханно колоритных. Удастся ли их заполучить? Я сделаю для этого все от
меня
зависящее... Вы, наверное, считаете меня несносным, - добавлял он, - но
заполучить натурщика
даже в Алжире становится все труднее. Просто непереносимо. Если бы Вы знали, как
много здесь
плохих художников. В особенности англичане портят немногих женщин, на которых
можно было
бы рассчитывать. Но все-таки я надеюсь Вам кое-что привезти. Это так красиво".
Совершенно оправившийся от болезни художник к концу марта уже увлеченно
работал.
Настолько увлеченно, что в начале апреля отложил возвращение во Францию по
крайней мере на
месяц. Пламенное солнце Африки покорило его. И в самом деле, какое волшебство!
Однажды,
когда Ренуар работал вместе с Лотом в алжирской деревне, друзья вдруг увидели
вдали
"сказочную фигуру" человека, чья одежда сверкала как драгоценные камни. Когда
человек
подошел ближе, это оказался нищий в рубище... Ренуар написал молодого араба Али,
алжирских
женщин, носильщика из Бискры... Нарисовал он также француженку в алжирском
костюме, и
одного взгляда на эту картину с ее нарочитой экзотичностью довольно, чтобы
убедиться,
насколько Ренуар в конечном итоге оставался равнодушным и невосприимчивым к
тому, что было
чуждо духу его расы. "Зачем ездить во все эти ваши восточные страны? Нет у вас,
что ли,
собственной страны? " - писал когда-то уроженец Франш-Конте Курбе.
Несколько недель, проведенных в Алжире, восстановили силы Ренуара, и в
мае он выехал
во Францию. Шесть или семь месяцев прошло с тех пор, как он уехал из Парижа. Но
путешествие
не разрешило ничего, - ничего. Картины Рафаэля, фрески Помпеи, разговоры с
Сезанном только
укрепили художника в убеждении, что ему еще многому надо учиться. Нет,
путешествие не
разрешило ничего. Кроме одного сомнения: Ренуар написал Алине Шариго, что будет
счастлив,
если она придет встретить его на вокзал в Париже.
КУПАНИЕ НИМФ
Хочешь покоя - веруй;
Хочешь знать истину - ищи.
Ницше. Из письма к сестре
Дюран-Рюэль был в основном удовлетворен итогами выставки, состоявшейся в
марте 1882
года. Благодаря ей ему удалось продать ряд картин, в частности англичанам.
Эти сделки позволили ему лишь кое-как свести концы с концами. Прав был
Ренуар, когда,
возможно имея в виду изначальное призвание "отца Дюрана", называл его
"миссионером".
Торговца картинами отличала поистине миссионерская вера, страстность,
непреклонная
убежденность в своей правоте. Неудачи, неприятности редко и лишь ненадолго
умеряли его
боевой пыл. Чтобы продолжать начатое дело, он сдал внаем часть своей квартиры, а
также часть
картинной галереи. Всякий человек - это единое целое, сплав определенных черт,
тесно
связанных одна с другой. И Дюран-Рюэль вряд ли стал бы сражаться с таким
воодушевлением,
наверняка скоро оставил бы борьбу, не будь у него, помимо безоговорочной веры в
правильность
своих взглядов, еще и страстного желания их утвердить. Подобные люди - всегда
"миссионеры",
защитники какого-либо дела. Они служат ему. Но они служат также собственной
своей страсти -
подчинять других людей своей воле: без этой страсти "миссионер" не был бы
миссионером. Этот
торговец презирал деньги, рассматривая их лишь как средство, орудие достижения
цели. К нему
полностью применимы слова, сказанные в 1874 году Эмилем Золя об одном из
персонажей его
романа "Завоевание Плассана": "Он говорил о деньгах с пренебрежением сильного
человека,
жаждущего лишь власти и господства над другими". Насколько справедливо это
сравнение, видно
из того, как Дюран-Рюэль понимал свою роль. Массовые закупки картин у одной
определенной
группы художников, которые он практиковал, ясно обнаруживали его стремления. Он
хотел
монополизировать живопись, которую ценил: на сей раз - живопись импрессионистов,
как
некогда - живопись школы 1830 года. Эти действия полностью отвечали характеру
торговца
картинами. Было, однако, очевидно, что его противники объединятся против него. А
это в свою
очередь имело злосчастные последствия для художников, которым он
покровительствовал.
Настало трудное время: Дюран-Рюэль больше не мог им помогать, как прежде, до
краха
Генерального союза. Все же общий объем его покупок был по-прежнему довольно
велик.
Ренуару, которому в том году он в общей сложности заплатил более 17 тысяч
франков, он заказал
копию "Белокурой купальщицы", а также портреты своих пятерых детей 1. В то время
как ДюранРюэль
боролся с трудностями, другой торговец картинами - Жорж Пти - развивал
бурную
деятельность в своей фешенебельной галерее на улице Де-Сез, 8. Именно здесь в
том же году он
устроил Международную выставку, ставшую одним из крупнейших событий сезона.
1 Одна из этих картин, "Дочери Дюран-Рюэля", 63 мая 1959 года была
продана на публичном
аукционе в Нью-Йорке по самой большой цене, которая когда-либо назначалась за
картины Ренуара. Новый
владелец картины уплатил за нее 255000 долларов, что примерно равняется 1300000
новых франков.
Чтобы противостоять конкуренции, Дюран-Рюэль задумал возродить практику
индивидуальных выставок в традициях журнала "Ла Ви модерн". Художники отнеслись
к этой
идее без особого восторга. Сислей был за очередную групповую выставку. Моне
поначалу
одобрил идею персональных выставок, при условии соблюдения разумных интервалов
между
ними. Однако, посетив Международную выставку, он изменил свое мнение: в самом
деле, неплохо
было бы устроить групповую выставку... но только в галерее Жоржа Пти.
Дюран-Рюэль, однако, как и следовало ожидать, отнюдь не намерен был на
это идти.
Осуществляя свою идею, он начиная с февраля 1883 года организовал ряд
персональных выставок
в помещении, снятом им в доме номер девять на бульваре Мадлен.
Устраивая эти выставки, Дюран-Рюэль, вероятно, преследовал прежде всего
тактические,
коммерческие цели. В действительности же значение их выходило далеко за пределы
обыкновенной коммерции: выставки эти отражали эволюцию импрессионистов, все
более
отчетливо проявляющуюся индивидуальную творческую манеру каждого из художников.
Важная
роль, которую играл в их жизни Дюран-Рюэль, в то же время отражала другой аспект
сложившейся ситуации. Отныне, когда группа утратила былую сплоченность, торговец
картинами
стал как бы связующим звеном между ее участниками. Своими практическими
действиями
Дюран-Рюэль способствовал утверждению нового течения в живописи, которое было
создано
самими художниками, объединившимися в силу общности творческих взглядов. Борьба
импрессионистов, таким образом, вступила в совершенно новую фазу, осененную
влиянием его
могучей личности. Некоторых из художников порой раздражала эта опека. Ренуар,
однако, свыкся
с ней. "Что бы ни говорили, - заметил он, - с тех пор как умерли Медичи, хорошо,
что
существуют торговцы картинами".
Жизнь самого Ренуара также преобразилась: отныне он делил свои дни с
Алиной Шариго.
Вопреки всем прежним опасениям присутствие молодой женщины нисколько не стесняло
его.
Более того, Алина умела облегчить художнику жизнь. Секрет этого умения был один:
ее любовь
- любовь истинная, безыскусная и бескорыстная. Сделавшись спутницей художника,
она отнюдь
не обольщалась чрезмерными надеждами. Беден Ренуар или богат, знаменит или
безвестен - все
это не имело для нее ровно никакого значения. Она любила его за то, что он -
Ренуар, любила
искренне, горячо, в чистоте своего сердца, и оттого все было ей легко. Жить бок
о бок с ним, жить
для него - других желаний о
...Закладка в соц.сетях
