Жанр: Мемуары
Жизнь ренуара
... она
предложила Ренуару приехать к ней.
Художник ответил ей, что "в этом году не может уезжать слишком далеко",
что ему
придется довольствоваться поездкой в Бенервиль к Галлимару, "потому что это
всего лишь в
четырех часах езды от Парижа".
В сентябре Берта снова совершила короткое путешествие в Бретань. Там, на
почте в Орэй,
ее ждало очередное письмо Ренуара, из которого ей стала ясна причина его
прежних, несколько
невнятных объяснений.
"Я должен сообщить вам одну предельно нелепую новость... У меня родился
второй сын, и
зовут его Жаном. Мать и дитя чувствуют себя превосходно".
Ребенок родился 15 сентября в Замке туманов.
Чтобы помочь Алине в работе по дому, к ней приехала из Эссуа одна из ее
дальних
родственниц - Габриэль Ренар. Отныне и она тоже стала членом семьи художника. В
этой
шестнадцатилетней девушке жизнь била ключом, прелестные ямочки, точно два
маленьких
солнца, сияли на лукавом смуглом личике деревенской красотки, привыкшей подолгу
бывать на
воздухе. Она была бойка, порой даже чуть-чуть дерзка. Ничто не удивляло эту
девушку, и ничто
не внушало почтения ей, равнодушной ко всему внешнему, не заботившейся ни о
своих нарядах,
ни о манерах, ни о впечатлении, которое могли произвести ее неожиданные реплики,
обезоруживающие своей искренностью и подчас смешные своей непоследовательностью,
но
только непоследовательностью совершенно особой, свойственной ей одной. Не
получив никакого,
точнее, почти никакого образования, хотя она и воспитывалась "у монахинь", эта
дочь виноделов,
рано узнавшая все тайны природы, обладала непосредственностью зверька,
радующегося жизни и
весело резвящегося днями напролет. Такое полное отсутствие какой бы то ни было
принужденности, "манерности", такая безыскусственность радовали сердце
художника. Габриэль
со своей стороны очень скоро стала относиться к "хозяину", как она его называла,
с обожанием.
Новорожденный ребенок и эта юная плутовка словно бы принесли художнику
свежее
дыхание жизни. Да они и впрямь были посланцы жизни, вечно меняющейся и
обновляющейся.
В саду Замка туманов увядали одни розы, распускались другие. А сколько
смертей вокруг!
Умерли сын Дюран-Рюэля, Шарль, и Кайботт, умерла 33 лет от роду Жанна Самари,
жизнерадостная молодая актриса. Умерли Виктор Шоке и де Беллио; умер Эммануэль
Шабрие,
разбитый параличом, в последние годы он был совсем жалок, не узнавал даже
собственной
музыки. "Обаятельный, щедрый, красивый человек. Красивый! Это-то и погубило его!
Слишком
уж он любил этих дам из Оперы. И не только за их голоса".
Шабрие скончался 13 сентября, за два дня до рождения Жана. Извечный
круговорот жизни
и смерти! Конец и начало. Да и что мы такое, если отвлечься от всяческого
тщеславия, эффектных
поз, от всего, чем мы, пылинки, опьяненные безмерной спесью, похваляемся и
гордимся, от
нашего всеобщего чванства, - что мы такое, как не беглый миг вечного движения,
как не
случайная частица великого целого, изменчивого и бесконечного? Но Ренуар был
наделен такой
великолепной естественностью, что в радости, как и в горе, он ощущал свою
изначальную связь с
великим потоком, все увлекающим за собой, все в этом мире смешивающим и
перемалывающим.
Кто знает, может, это спокойное упование на силы жизни и даровало Ренуару
его
безмятежность, его улыбчивую мудрость?
В начале октября его скрутила "проклятая ревматическая боль", которая
почти совсем
приковала его к дому ("нет ног!") вплоть до второй половины ноября. Но несмотря
на все, он
продолжал писать, и картины его были ликующим гимном жизни. Краски его, теплые,
как кровь,
сверкали под пляшущими бликами света. Тельце ребенка, хрупкое и нежное; берега
Ла-Манша,
синего, как Средиземное море, окутанного солнечной дымкой. Молодые женщины,
открывающие
пышную грудь, круглое плечо; женщины с золотистой кожей. Длинные, шелковистые
девичьи
волосы, выбивающиеся из-под широких соломенных или плетеных шляп, украшенных
розовыми
лентами, - что бы ни писал Ренуар, все у него, одинаково сочно, одинаково
радостно, всюду
звучит та же торжествующая языческая песнь.
Никогда еще, хотя в теле его и поселился яд, Ренуар не был так молод -
сердцем, душой и
умом. Редкую эту награду жизнь дарует тем, кто отдает ей всего себя. А ведь у
скольких людей в
двадцать лет уже дряхлое сердце!
Ренуар - впрочем, что удивительного? - любил юность. Он тянулся к
молодым, и
молодые тянулись к нему. Многие из его друзей были новичками в своем деле, но он
принимал их
у себя запросто, без малейшей заносчивости. Среди них был двадцатипятилетний
живописец из
Лиона Альбер Андре. Ренуар познакомился с ним на последней выставке в Салоне
независимых 1.
1 Альбер Андре - один из свидетелей жизни Ренуара. Опубликованные им
мемуары (см.
библиографию) - бесценный источник для понимания творчества художника.
Несколькими месяцами раньше Поль Галлимар рекомендовал ему в ученицы
семнадцатилетнюю Жанну Бодо, дочь врача. Ренуар часто навещал ее в мастерской,
которую она
сняла осенью на улице Лепик, 65. В скверную погоду - "такая погода подходит для
Карьера, но
не для меня" - он водил ее по разным выставкам. Ренуар попросил Жанну Бодо быть
крестной
матерью маленького Жана, а крестным отцом - сына Дюран-Рюэля, Жоржа.
Как-то раз Ренуар с Жанной остановились у входа в тесный выставочный зал,
недавно
открытый неизвестным продавцом картин Амбруазом Волларом. Это тоже был "молодой"
человек, хотя, наверное, он никогда не знал настоящей молодости...
Очень скоро он появился в Замке туманов - высокий, преждевременно
располневший, со
скучающим выражением лица, с развинченной походкой. Как сказал Ренуар, "он похож
на
утомленного ратными трудами карфагенского полководца". Но при всем том у него
был
напряженно ищущий взгляд, под тяжелыми веками глаза горели странным огнем. "Этот
молодой
человек, - с удивлением говорил Ренуар, - высматривает живопись, как гончая
высматривает
дичь".
Дело с наследством Кайботта застопорилось. В январе 1895 года даже
распространился
слух, будто власти в конечном итоге отказались его принять. В действительности
же
продолжались поиски приемлемого решения.
Медленно, с трудом вырисовывался следующий компромиссный вариант: из
коллекции
будет отобрано определенное число картин для размещения в Люксембургском музее.
Остальные
навсегда останутся в собственности наследников Кайботта.
В ожидании решения вопроса Ренуар в начале февраля поспешил оставить
Париж, где
держались сильные морозы (7 февраля было 15° ниже нуля), и снова съездить к
озеру Берр. Друзья
семейства Бодо пригласили Жанну и ее родителей в Карри-ле-Руэ. Ренуар, решивший
сопровождать свою ученицу, поселился в маленькой гостинице.
Пока они были в пути, все время, вплоть до самого Тараскона, валил снег.
Морозило. Но
морозы пощадили юг. Здесь стояла сравнительно мягкая погода; только утром и
вечером
спускалась прохлада. Ренуар ожил, повеселел и с увлечением начал писать,
восторгаясь видом,
открывшимся ему за соснами, - видом капризно вьющейся линии берега и
Марсельского залива,
синего, залитого светом. Он тут же поспешил написать Берте Моризо, приглашая ее
приехать к
нему в Ле-Руэ и сообщая ей, как всегда, уйму подробностей: сколько придется
платить за комнату,
за обед в марсельской гостинице "Терминюс", расписание катера и дилижанса,
связывавших
Марсель с Карри-ле-Руэ; морем плыть полтора часа, писал он, а ехать дилижансом -
три с
половиной.
Но вот исчезло солнце, задули ветры, холод с каждым днем становился все
злее. Ренуар
телеграфировал Берте, что погода переменилась и ехать не стоит. Повалил снег.
Ренуар,
лишившись возможности завершить начатые картины, заметался. Сообщение с Марселем
было
почти прервано, письма не приходили. Только катер по-прежнему курсировал вдоль
побережья.
Неожиданно художник сел на катер, уехал. Уехал искать другое место, более
укрытое от ветра.
Да только искать не пришлось. В Марселе его ждало письмо от Алины:
маленький Жан
заболел бронхитом. Ренуар тут же возвратился в Париж, в Замок туманов. Алина и
Габриэль обе
валились с ног: день и ночь они ухаживали за ребенком. К счастью, малыш вскоре
уже был вне
опасности.
Мрачная зима! Заболела гриппом дочь Берты Моризо, и Берта была в сильном
волнении.
Потом слегла она сама, грипп осложнился воспалением легких.
С глубокой болью встретил Ренуар весть о том, что 2 марта ушла из жизни
умная, добрая,
всегда печальная женщина - его друг с улицы Вебер. Та самая женщина, с которой
Мане некогда
писал свою прекрасную картину "Отдых".
Берте Моризо было пятьдесят четыре года.
Дело Кайботта как будто шло к концу. Представители властей, с одной
стороны, и
наследников - с другой, должны были решить, какие картины отойдут государству.
Чиновники
колебались, спорили. Ружон не скрывал от Ренуара, что "тревожится" за судьбу его
картин. О
работах бедняги Сезанна далее не говорили! Все же после долгих переговоров
стороны пришли к
соглашению. Представители властей в конечном счете отобрали тридцать восемь
картин: шесть -
Ренуара, восемь - Моне, семь - Дега, семь - Писсарро, шесть - Сислея, две - Мане
и две -
Сезанна. В отчете, датированном 27 июля, Леоне Бенедит оценивал общую стоимость
этих
произведений в 140 тысяч франков 1. Оставалось лишь заручиться одобрением
Государственного
совета.
1 Картины Ренуара "Торс Анны", "Читающая", "Берега Сены в Шампрозе",
"Бал в Ле Мулен де ла
Галетт", "Качели", "Железнодорожный мост в Шату" были оценены в 30000 франков,
что составило одну
из самых крупных сумм в оценках данной коллекции. За две картины Сезанна было
получено лишь 1500
франков.
Однако хлопоты о наследстве Кайботта составляли в те дни далеко не
единственную
заботу Ренуара. В память своей дружбы с Бертой Моризо он хотел хоть чем-нибудь
порадовать
Жюли, чья жизнь была омрачена столькими утратами. Жюли поселилась на улице
Вильжюст, у
своих двоюродных сестер Жанни и Поль Гобийяр, в 1893 году тоже потерявших мать -
сестру
Берты. Ренуар познакомил всех трех молоденьких девушек - "девчушек Мане", как он
их
называл, - с Жанной Бодо, которая стала их верным другом. Летом он увез их
вместе со своей
женой и детьми в Понт-Аван, а оттуда - в Дуарнене и Требуль.
В тот период он писал преимущественно пейзажи и обнаженную натуру. Года
два-три
назад у него появилась новая натурщица по имени Мари, от которой он был в
восторге. Ее друг
сердца был пекарем, по каковой причине Ренуар прозвал ее Булочницей.
"Это моя Форнарина... Ну и зад у нее! Простите, конечно! Но это чистая
правда... Он так
прекрасен! Хочется всем миром водить вокруг него хоровод!"
Со стороны собеседников живописца было бы ошибкой возмутиться подобным
заявлением. Это был всего лишь крик восторга, вырвавшийся из самого сердца
художника.
Красота мира восхищала его, красота этого первозданного, окутанного дымкой
рассвета мира,
каким он виделся завороженной душе художника, не ведающей ни зла, ни греха, ни
раскаяния -
ничего из того, что омрачает людям жизнь, заслоняя от них трогательную,
изумительную, чистую
красоту всего сущего.
Ренуар знал не хуже других, что в этом мире существуют также нищета,
болезни и смерть.
Тем более что вскоре беда постигла еще одну близкую ему семью. В июле месяце,
находясь на
военной службе, двадцати лет от роду скоропостижно скончался Поль, сын друзей
Ренуара -
Шарпантье. Тот самый мальчик, которого на большой картине, выставленной в Салоне
1879 года,
художник запечатлел еще ребенком, рядом с его матерью и старшей сестрой. Но
скорбная
вереница утрат, страданий и бед не могла погасить радости, которую дарило
Ренуару искусство,
истинное счастье его жизни. Счастье вдохновенное. И очищающее. За работой, с
кистью в руках,
он забывал обо всем и видел лишь свет - алый и золотистый, льющийся сквозь
листву, вечный
свет, ласкающий совершенные формы Булочницы.
Творец всегда предшествует своему творению. В самом деле, творчество -
это прежде
всего завоевание, медленное или стремительное, всего того, что изначально
предопределяет
сугубо оригинальный склад личности художника, дарованный ему природой, который
он должен
выявить и положить в основу своего творчества. Само выражение оригинальности
всегда лишь
плод этой борьбы.
Сейчас Ренуар подошел к завершающему этапу раскрытия своей творческой
личности. Он
высвободил все то главное, что было заложено в нем, - главное и неповторимое. Но
он часто
говорил, наученный горьким опытом, что его картины будут поняты лишь позднее,
лишь тогда,
когда, пользуясь его выражением, "по ним пройдется рука времени". "Моя живопись
сейчас не
нравится Вам!" - как-то раз, не без грусти, написал он госпоже Шарпантье.
Этот жизненный закон вновь подтвердился весной 1896 года, когда ДюранРюэль
выставил для обозрения около сорока новых картин Ренуара. Проклиная
"литераторов, ничего не
смыслящих в живописи", художник читал статьи критиков. Газета "Ла Патри", к
примеру,
напечатала статью Франца Журдена, который, хотя и называл себя "давним и горячим
поклонником" Ренуара, вместе с тем высказал самую жестокую, уничтожающую
критику, какой
когда-либо подвергался художник.
"Было бы более уважительно, - писал Журден, - и более пристойно скрыть от
зрителей
неудачу замечательного человека, чьи непоправимые заблуждения мы уже некоторое
время
наблюдаем с величайшей грустью. Эти рыхлые женщины, грузные тела, ноги и руки,
напоминающие куски окровавленного мяса, этот извечный безносый профиль; эти
волны, будто
выделанные из жести, скалы из сиреневой пакли - вся эта бездумно-инфантильная
аранжировка
исключает какую-либо хвалебную оценку. Невозможно даже сколько-нибудь искренне и
убежденно отстаивать его манеру... Наилучшее проявление участия к господину
Ренуару, на мой
взгляд, должно бы состоять в том, чтобы избавить его от несвоевременного и
тягостного для него
показа последних его произведений".
В конце июня, когда он получил эту статью, Ренуар жил в Лувесьенне, у
родителей Жанны
Бодо, снявших здесь на лето дом. Суждения Журдена потрясли его. Вдвоем с Жанной
он
отправился писать на пленэре, но никак не мог выбрать мотива. Он все шагал и
шагал, не в силах
забыть ядовитые слова критика. Пройдя несколько километров, он вернулся домой,
даже не
раскрыв мольберта. "Так Франц Журден лишил нас одной картины Ренуара", -
впоследствии
скажет Жанна Бодо.
В том же году в Лувесьенне художника постигло большое горе. 12 ноября
умерла
престарелая мать Ренуара. Она родилась в дни наполеоновских побед под Эйлау и
Фридландом, а
скончалась в возрасте восьмидесяти девяти лет. Быстро шагает история!
В Лувре Жанна Бодо по совету Ренуара копировала некоторые шедевры.
Случайно
столкнувшись здесь с другими молодыми людьми, работающими в залах, она
познакомилась с
начинающими художниками, учениками Гюстава Моро: Альбером Марке, Анри Мангеном,
Анри
Матиссом...
А как же коллекция Кайботта? Как и следовало ожидать, дело завязло в
административных
дебрях. Лишь в начале 1896 года приказом министра был утвержден список
отобранных для музея
картин. В Люксембургском музее для этих нежеланных картин соорудили пристройку -
"отвратительный маленький сарай" 1. В том, что эти картины были нежеланными,
сомневаться не
приходилось. В начале февраля 1897 года у картин Ренуара и Писсарро, Сислея и
Дега, перед
"Балконом" Мане, "Эстаком" Сезанна и "Вокзалом Сен-Лазар" Моне бушевала "орущая
толпа",
как писал Писсарро своему сыну Люсьену. "К тому же, - добавлял он, - для картин
отвели
тесное, скверное, плохо освещенное помещение. Холсты в отвратительных рамах были
развешаны
самым идиотским образом". Многие разделяли это мнение и обрушились с упреками на
руководителей музея. Франц Журден, еще вчера нападавший на Ренуара, заявил, что
он
"возмущен": "они устроили все это нарочно, коварно и подло".
1 Слова Аллэ-Дабо, приведенные Жаном Робике в "Импрессионизме в
жизни".
Буря, вызванная одновременным допуском в музей столь большой партии
картин
импрессионистов, улеглась не сразу. 8 марта Академия изящных искусств обратилась
в
министерство народного просвещения с официальным протестом против "подобного
оскорбления
достоинства нашей школы", за который голосовали восемнадцать членов. На другой
день, 9 марта,
самый неистовый из "академиков" - Жером - излил свой гнев в интервью,
опубликованном
газетой "Эклер": "Академия не могла игнорировать подобный скандал. Она была
вынуждена
отказаться от своего долготерпения. В конце концов, разве не ее долг - хранить и
оберегать
традицию?.. А куда мы сейчас идем, куда мы идем, я спрашиваю? Как только
государство
отважилось допустить в музей подобную коллекцию бредовых картин?..
Люксембургский музей
- это школа. Какой же урок отныне будут извлекать из знакомства с ним молодые
художники?
Нечего сказать, хорош урок! Да они все скоро начнут стряпать импрессионизм. Ах,
ах, эти люди
воображают, будто они живописуют Природу, прекрасную Природу во всех ее
проявлениях. Какая
наглость! Природа не для них!.. До чего же грустно все это, господа хорошие! А
виноваты во всем
преступные писаки, у которых хватает дерзости защищать подобную живопись.
И еще, повторяю, виновато государство... меня, конечно, назовут за эти
слова старым
ретроградом, но знайте, что я умею видеть искусство там, где оно есть, когда оно
действительно
есть... И к тому же у меня весьма широкий кругозор".
Этот "широкий кругозор", судя по всему, оказался чрезвычайно узким.
"Кто такой Мане? Пачкун, выказавший талант лишь в подражании Веласкесу. А
Моне?
Обыкновенный шарлатан... Что же касается Ренуара, Писсарро, Сислея, то это
настоящие
преступники, разлагающие художественную молодежь. Им даже не может служить
оправданием
искренность, присущая Мане, или бездумная увлеченность, свойственная Моне" 1.
1 Высказывание, приведенное в газете "Ле Тан" от 9 марта 1897 г.
За протестами в прессе последовали протесты с парламентской трибуны. 16
мая на
заседании сената Эрве де Сези обратился с запросом к правительству, негодуя
против этого
"засилья произведений весьма сомнительного характера", которыми ныне "осквернен"
Люксембургский музей ("святилище, предназначенное лишь для истинных художников"
и прежде
"не допускавшее никаких компромиссов"). Воспользовавшись в защиту своих доводов
неожиданным аргументом, де Сези заявил, что в пейзажах импрессионистов
"преобладает ветер".
Однако, заключил он, "ветер никогда еще не приводил художников в Капитолий, а
скорее
подталкивал их к Тарпейской скале".
Любопытно, что ответить автору запроса от имени правительства было
поручено самому
Ружону. Вследствие этого Ружон был вынужден защищать искусство, которое ему
самому
нисколько не нравилось. Однако он ловко справился с щекотливым поручением:
"Хоть мы и считаем, что импрессионизм отнюдь не последнее слово в
искусстве, все же
он, несомненно, сказал свое слово в искусстве и кто-то вполне может отдавать ему
предпочтение
перед другими. Импрессионистическое направление, заинтересовавшее часть публики,
- это
определенная глава в летописи современного искусства, и эта глава должна быть
запечатлена на
стенах наших музеев... А определить меру мастерства в ныне модном течении
искусства надлежит
посетителям Люксембургского музея".
С делом Кайботта было покончено. Протест "академиков", вызвавший самые
разноречивые отклики, имел последствия, прямо противоположные тем, на которые
рассчитывали.
"Недоброжелатели, - писал Тьебо-Сиссон в газете "Ле Тан" от 9 марта, - не
преминут заметить,
что протест напоминает не выступление художников, посчитавших, что попраны их
идеалы, а
скорее толки коммерсантов, раздраженных успехом конкурирующей фирмы".
"Просто удивительно, какую услугу оказали нам своей выходкой члены
Академии! -
писал Писсарро. - Путь, открывшийся нам, приведет нас куда надо, если только мы
будем
тверды в своем искусстве".
Снова блистательно подтвердилось то, что уже в молодости смутно сознавал
Ренуар, когда
решился вопреки советам друзей вновь послать свои картины в Салон. Конечно,
официальные
почести и награды еще ничего не значат. Ничтожество остается ничтожеством -
сколько
побрякушек на него бы ни нацепили, сколько бы ни тешилось оно их призрачным
блеском.
Достоинства художника или произведения искусства не измеряются почестями и
наградами, но,
когда эти достоинства налицо, почести и награды делают их явными, очевидными для
всех.
Большинству людей - вот еще одно доказательство слабости их суждений -
необходимы эти
внешние знаки отличия. Убеждая колеблющихся, они в то же время ободряют
поклонников
художника, подтверждая их правоту. Королям именно для того необходим пышный
ритуал двора,
чтобы в них признавали королей.
Пусть не по доброй воле, пусть неохотно допустили импрессионистов в
Люксембургский
музей; пусть их упорные враги по-прежнему считают, что им там не место; пусть
некоторые
называют зал, отведенный под картины коллекций Кайботта, "постыдно уродливым,
отвратительным, точно какой-нибудь анатомический музей" 1, - факт остается
фактом: отныне
импрессионисты широко представлены в Люксембургском музее. Массовое поступление
произведений импрессионистов в государственный музей было равносильно их
официальному
признанию. Это событие не могло не оказать своего влияния на общественное
мнение, склоняя его
на сторону представителей нового искусства. Завоевания импрессионистов, поначалу
не для всех
ясные, впоследствии стали очевидны. Импрессионисты выиграли решающую битву, и
это - более
или менее отчетливо - было понято "академиками". Отныне будущее принадлежало
победителям.
1 Так писал Анри Амель в "Ле Журналь дез артист" от 18 сентября 1898
г.
Взять, к примеру, Сезанна, который много раз тщетно представлял свои
произведения на
суд жюри Салона, "салона Бугро", как он его называл. Полтора года назад Амбруаз
Воллар
устроил первую - и притом большую - выставку картин художника. Но, увидев свои
картины
- две вещи из коллекции Кайботта - в Люксембургском музее, Сезанн воскликнул (и
эти
несколько слов подвели итог свершившемуся): "Плевать я теперь хотел на Бугро!" 1
1 Впоследствии Марсиаль Кайботт безуспешно пытался добиться от
государственных учреждений,
чтобы они приняли в дар также все остальные картины коллекции. Был случай, когда
он поручил Амбруазу
Воллару спросить у Бенедита, не согласится ли тот "дать приют в запаснике
картинам, отвергнутым
комиссией", на случай, если в будущем "переменится ветер". "Как! - вознегодовал
Бенедит. - Чтобы я,
государственный служащий, облеченный доверием государства, принял на хранение
картины, отвергнутые
комиссией! "
В 1908 году, устав от всех этих отказов, Марсиаль Кайботт "взял с жены и
дочери обещание, что
после его смерти они не будут вести никаких переговоров с государственными
музеями. Они сдержали
обещание" (Герстль Мак). Спустя два десятилетия, рассказывает Жермен Базен,
тогдашний директор
управления национальных музеев Анри Верн сделал попытку обратиться к
наследникам, но они не
пожелали обсуждать этот вопрос.
Сырость, царившая в Замке туманов, была вредна для здоровья Ренуара,
страдавшего
ревматизмом. В апреле, покинув Монмартрский холм, художник перебрался на улицу
Ларошфуко,
за площадью Пигаль. Он снял там мастерскую в доме номер 64, а чуть пониже, в
доме номер 33,
угловом, выходящем другой стороной на улицу Лабрюйер, на пятом этаже была его
квартира.
Ренуар по-прежнему много путешествовал. Он стремился увидеть в зарубежных
музеях
прославленные творения живописи. Да, ему надо было торопиться лететь туда, куда
его влекло!
Скоро - раньше, чем он полагал, - настанет время, когда он больше не сможет
этого сделать.
В Лондоне картины Тернера разочаровали его. Зато его заинтересовал
Бонингтон,
которого он считал лучшим из всех английских художников. Но больше всех в
Лондонской
Национальной галерее он восхищался Клодом Лорреном: тот поразил его "чистым
воздухом своих
пейзажей, далью неба!..".
В Гааге Ренуар открыл для себя Вермеера. "Поверите ли, он хорошо
выдерживает
соседство с Рембрандтом, этот исполин! "
Что до самого Рембрандта, то, разумеется, Ренуар признавал его величие.
"Но на мой
взгляд, он немного "для мебели". Я предпочитаю картины, которые радостно
оживляют стену.
Вот когда я стою перед "Финеттой"... мне говорят: Рембрандт куда сильнее Ватто.
Слава богу, я и
сам это знаю! Но радость, которую дарит вам та или иная картина, ни с чем не
сравнима".
"Ночной дозор"? "Будь у меня эта картина, - говорил Ренуар, - я вырезал
бы оттуда
женщину с курицей и выкинул бы вон все прочее. Разве можно сравнить это со
"Святым
семейством"! Или еще возьмите "Жену краснодеревщика", которая находится в Лувре:
мать
кормит грудью ребенка! Здесь луч солнца, упавший сквозь решетку окна, золотым
пятном
ложится на грудь! " В Амстердаме он увидел "Еврейскую невесту". "Вот это
Рембрандт, такой,
каким я его люблю! Однако, - брюзжал Ренуар, - за исключением трех-четырех
великих
художников, до чего скучны все эти голландцы! Все равно что Тенирс и малые
фламандцы. Не так
уж глуп был Людовик XIV, когда говорил: "Уберите отсюда этих уродов!".
Ренуар успел также съездить в Байрейт с Марсиалем Кайботтом, но
вагнеровские
представления, слишком помпезные на его вкус, скоро вызвали у него отвращение.
"Вопли
валькирий - поначалу это неплохо, но, когда это длится шесть часов кряду, можно
спятить.
Никогда не забуду, как, взвинченный до предела, я, прежде чем покинуть зал,
сломал спичку, чем
вызвал нечто вроде скандала, потому что раздался треск".
Через три дня Ренуар расстался с Марсиалем Кайботтом. Ему не терпелось "в
утешение
увидеть что-нибудь приятное". Он помчался в Дрезден: в тамошнем музее была
картина Вермеера
"Сводница", которую он давно мечтал посмотреть. "У этой женщины, - говорил
Ренуар, - вид
самой что ни на есть порядочной особы".
Во время всех этих странствий с художником приключились две истории,
которые немало
его позабавили. В Лондоне некий любитель живописи затащил его к себе домой,
желая
похвастаться своим сокровищем - картиной Теодора Руссо. Ренуар сразу же узн
...Закладка в соц.сетях
