Жанр: Мемуары
Записки пленного офицера
...ал о себе, кто он и как попал в плен, потом об обстановке на
фронте весной 1942 года и о боях под Ростовом, в которых участвовал, о лагерях
пленных в Кишиневе, Ченстохове и Хаммельбурге. Он говорил о бесправии народа при
советском режиме, о терроре правительства, о концлагерях, об античеловечности и
утопичности коммунизма и о многом другом. - "Я не собираюсь никого из вас
уговаривать или убеждать. Я просто советую вам всем подумать о том, что
произошло с родиной и что с ней будет, если Сталин и его окружение выйдут из
этой войны, с большой помощью Америки, победителями. Сейчас создалось положение,
возможно, в последний раз для нашего поколения, когда мы можем повлиять на
будущее нашей родины и изменить ход событий. Сейчас мы можем взять в руки
оружие, организоваться и превратиться в силу, с которой вынуждены будут
считаться любые комбинации победителей. У нас есть шанс на воссоздание России
как сильного правового государства, в котором могут жить не только "бары из
Кремля" и их сатрапы, а каждый честный гражданин, без лжи, без страха, без
нищенства и без лизоблюдства перед "человеком с партбилетом". Государства,
которое займет подобающее ему место среди других наций мира"...
Потом он рассказал о генерале Власове, о его биографии и военной карьере, о том,
как и почему Власов решил порвать с коммунизмом и советской властью, об основных
пунктах программы Власова - освобождение народов России от владычества группы
интернационалистов-коммунистов, узурпировавших власть в стране. Закончил он свое
почти часовое выступление так:
"Подумайте над моими словами, господа. Подумайте над тем, как вы жили до воины,
как жили ваши близкие, ваши друзья. Подумайте над тем, что ждет вас всех, если в
случае победы Сталина вы снова попадете к нему в руки. Подумайте о том, что
будет с нашей родиной при дальнейшем владычестве Сталина и НКВД, СМЕРШ'а и
других чекистских организаций. Подумайте сейчас, пока еще есть время подумать и
прийти к честному по отношению к самому себе решению. Я, или другой
представитель РОА время от времени будем навешать лагерь, и если кто-либо
захочет присоединиться к нам, мы сможем быстро помочь".
Огаринов предложил задавать вопросы, и вопросы посыпались, как из мешка. Как и
следовало ожидать, вопросы, задаваемые приверженцами и последователями Пугачева,
часто носили провокационный характер, с сарказмом, насмешками и скрытыми
оскорблениями. Полковник Огаринов внимательно следил, чтобы разговор не выходил
за рамки организованности и формальной вежливости. Если бы лагерная
администрация разрешила, то он затянулся бы. наверно, до самого вечера. Капитан
РОА очень умело и умно отвечал на самые острые вопросы. Сразу же после собрания
он со своим коллегой лейтенантом уехал. Все разошлись по мастерским
возбужденные, споря и обмениваясь впечатлениями.
Чертежка гудела, как пчелиный улей. Всюду стояли кучки пленных, горячо
обсуждающих событие дня. Фактически этот капитан ничего нового не сказал. Всё
это уже было известно, обговорено и переговорено. Каждый громко, в разговорах с
товарищами, или безмолвно, наедине с собой, на койке или на полу грязного,
завшивленного барака, так или иначе подходил к этим темам. Вспоминая свою убогую
жизнь там, на родине, среди постоянного страха "черного ворона", могущего
подъехать к дому, страха перед начальником спецчасти, страха перед вырвавшимся
словом критики страха ареста, "проработки" на общем собрании и всех других
бесчисленных страхов будней советской жизни, каждый уже много раз ставил перед
собой вопрос: почему? Почему создаётся какой-то заколдованный круг страха и лжи,
из которого никто не может вырваться? Пока все жили там, варились в этом котле
"советских пятилеток", "перевыполнений плана", "стахановских обязательств", у
многих, наверно у большинства, даже мыслей не было об этом "заколдованном
круге", внутри которого все находились. А вот когда представилась возможность
взглянуть на все это со стороны, когда центробежная сила событий выбросила их из
"круга", вдруг всё представилось в новом, неожиданно ясном по своей
бессмысленности виде. Да! Почему? За что? Во имя чего?
Сейчас новостью был не смысл выступления роавца, а сам факт этого выступления.
Впервые не в частном разговоре двух-трех военнопленных, а с "кафедры" громко и
авторитетно сказано именно то, о чем многие постоянно думали, и не рядовым
военнопленным, а официальным представителем очевидно большой и достаточно
сильной организации. Результат посещения представителя РОА сказался неожиданно
скоро. Меньше чем через месяц 7 человек уехали из лагеря добровольцами в РОА.
Трое из слесарной, двое из электромеханической и двое из чертежки. Интересно,
что из чертежки уехал самый младший воентехник двадцати двух лет и самый
старший - пятидесятичетырехлетний военный инженер.
Мы тоже много времени посвящали обсуждению выступления офицера РОА. Фактически
мы были почти полностью убеждены, что это для нас единственный выход, но сделать
последний решающий шаг еще были не готовы. Фетцер несколько раз спрашивал меня,
когда я подпишу бланк заявления о добровольном вступлении в Русскую
Освободительную Армию, но я отделывался шутками.
Однажды, по распоряжению Гильдебрандта, я пошел на работу к нашему постоянному
"Заказчику и потребителю рабочей силы" Бауэру Фройлиху. Работа была
"инженерная!" Этот Фройлих хотел в своем доме построить новую лестницу на месте
старой почти развалившейся. Чертежка должна была сделать чертежи, а столярная
выполнить всю работу. Мне предстояло сделать все замеры и набросать эскиз
"сооружения" в соответствии с желанием хозяина. Фройлих был богатым человеком, и
у него кроме наших рабочих бригад постоянно работа команда пленных французов и
девушек-остовок с Украины. Некоторых я знал, они привозили нам еду, когда мы
работали в поле. Наш разговор с Фройлихом сразу уперся в языковый барьер, я не
понимал его, а он меня, и Фройлих позвал одну из своих девушек-работниц. Об этой
девушке по имени Вера мне неоднократно рассказывал Семен Владимирович. Она была
из Киева, интеллигентная учительница, играла на рояле, хорошо знала немецкий
язык и, по словам Семена, была очень хороша собой. Когда она пришла, я должен
был мысленно согласиться с оценкой Семена. Вера была действительно красива. С ее
помощью все пошло гладко, и через час работы я сделал все необходимые замеры и
понял желания заказчика. Так как до прихода солдата, с которым я должен был
возвращаться в лагерь, оставалось еще много времени то, с разрешения хозяина,
Вера увела меня на кухню и угостила чашкой хорошего кофе домашними печеньями.
Ее история была проста и драматична: при отступлении Красной армии она осталась
в Киеве, - "я не могла уехать, бросив детей в школе. Дети оставались, осталась и
я" Она рассказала о многих вещах, мне совершенно неизвестных, о взрыве Крещатика
бомбами, заранее установленными при отступлении советских войск, об уничтожении
немцами еврейского населения в Бабьем Яру, о жестоких расправах немцев,
уничтожающих целые села за акты партизан, о тяжелой, бесправной жизни во время
оккупации, и о многом другом. При отступлении немцев Вера снова осталась в Киеве
"со своими детьми", но сразу же после вступления Красной армии в город была
арестована, как "фашистская коллаборантка" и оказалась в тюрьме. Ее
идеалистическое отношение к своим обязанностям, обязанностям учительницы
народной школы, было не награждено, а жестоко наказано. Я не совсем понял - как,
но при помощи знакомого врача, который тоже был арестован за то, что при немцах
продолжал работать районным врачом, ей удалось бежать, сперва из тюрьмы, а потом
через фронт к немцам. Они с доктором устроились в немецком санитарном поезде,
чтобы уехать в Германию, но доктор умер от сердечного припадка, а Вера...
оказалась в "Остминистериум" и как остовка попала сюда, к Фройлиху. У Фройлиха
она вскоре стала работать вроде как старшая экономка и вела все домашнее
хозяйство. Хозяйка дома была и прикована к постели, а дочь хозяина была
последних месяцах беременности и в очень тяжелом психическом состоянии: ее мужа
убили на русском фронте.
То, что рассказала Вера об уничтожении евреев в Киеве, напомнило нам первые
месяцы плена, вылавливание в лагерях лиц еврейского происхождения,
возмутительное отношение немцев к гражданскому населению в Польше и вспышку
юдофобии среди пленных. Очевидно, полностью изолированные от жизни вне лагеря,
мы не представляли себе всего того, что действительно происходит. В газетах об
этом писалось очень мало и неясно, наша "Заря" еврейского вопроса не касалась
вообще, поэтому мы, в особенности те, кто предполагал использовать "двери РОА"
для выхода за проволоку до финальных событий войны, начали собирать информацию
из всех доступных источников о том, какова общая политика немецкого
правительства по еврейскому вопросу и, конечно, как этот вопрос трактуется в РОА
и среди руководителей "Движения за освобождение России". Я пробовал говорить об
этом с немцами в лагере, но все они просто не захотели говорить на эту тему.
Фетцер сказал мне, что немцы считают, что евреи вообще "злокачественная нация",
что для этой этнической группы нет места в будущей "свободной Европе", и что
евреи, так или иначе, будут "изолированы". Семен Владимирович тоже знал не
много, но он сказал, что огромное количество еврейского населения в Германии и
на оккупированных территориях заключено в концлагеря и что там условия жизни
ужасные, с очень большой смертностью. Приезжающие к нам представители РОА это
подтвердили. Что же касается политики в Освободительном движении по еврейскому
вопросу, то тот же капитан, который тын приезжал к нам в лагерь после Рождества,
сказал "Мы не собираемся копировать немцев в этом вопросе. Несколько миллионов
еврейского населения в СССР являются такой же этнической группой в общей массе,
как и калмыки, украинцы, татары, поляки и т.д. Они полноправные члены
многонационального сообщества народов, населяющих СССР, и такими же останутся,
когда вместо СССР будет та Россия, за которую мы боремся".
Полковник Огаринов заболел и его увезли в госпиталь шталага. Отуда он не
вернулся, а записался добровольцем в РОА. К весне из нашего лагеря ушло в РОА не
меньше 15 человек. Исчезли и оба русские инженеры-ракетчики, но Семен
Владимирович продолжал жить в лагере. Работал он мало, говорил, что в Пеенемюнде
полное безлюдье и что все основные работники НАР уехали в какие-то новые места в
центре Германии. У нас в лагере тоже работы совершенно замирали. Очень
интенсивно велись они только в графитной мастерской, куда добавили людей за счет
слесарной и электротехничеекой. Там иногда работали даже и две смены.
Производство же игрушек процветало и расширялось. Фетцер организовал сбыт
"продукции" в шталаг, и наши мастера стали получать в. оплату продукты из
посылок Красного Креста. Фетцер объяснил, что у Шталага есть запас этих посылок,
конфискуемых немецкой администрацией у тех пленных, которые за какие-то
"преступления" попадают в положение "штрафных", все в рамках Женевской
Конвенции. Мы, конечно, были не против. Пускай французов штрафуют, а немцы их
посылками рассчитываются с нами за игрушки! В лагере появились американские
сигареты, консервы, сушеные фрукты и даже шоколад! Фетцеру, по-видимому, тоже
делать нечего, он ездил в отпуск домой, привез домашних гостинцев и подарил мне
целую банку клубничного варенья. Целые дни он читал или слонялся по лагерю, а
когда я иногда по вечерам работал в его комнате, затевал со мной бесконечные
споры на всякие темы, кроме, однако, НАР, положения на фронтах и будущего
Германии. Эти темы были табу.
Однажды он сказал, что, с разрешения начальства, начиная с ближайшего
воскресенья, он будет устраивать прогулки групп пленных в ближайший лес, и
предложил мне и Антонову. ставшему "русским комендантом" после отъезда
полковника Огаринова. составить списки этих "прогулочных групп". Воскресные
походы в лес сделались очень популярными. Группа шла с конвоем из шести солдат,
под командой Фетцера, обычно пристёгивавшего к поясу револьвер. Шли строем, с
песнями. Было выбрано несколько уютных полянок, солдаты конвоя усаживались по
периметру, а на полянке "резвились" пленные. Читали, лежа на траве, играли в
шахматы, шашки или карты, устраивали игры, футбол, городки, чехарду и вообще
наслаждались "свободой".
Вообще мы были теперь неплохо информированы о том, что происходит на фронтах.
Англо-американские силы подошли к Риму, Красная армия освободила Крым и
постепенно выжимала немцев из Финляндии, советские дивизии были на границах
Польши, американцы начали бить японцев. Все эти сведения приходили к нам с
опозданием, но все же приходили. Но когда англо-американские силы под общим
командованием американского генерала Эйзенхауэра 6 июня высадились на берегах
Нормандии, мы узнали об этом в тот же день. Немцы были взволнованы и говорили,
что это будет "второй Дюнкерк". Но теперь никто из высадившихся не сможет уйти:
тогда фюрер их пожалел, теперь они все будут уничтожены без сожаления! Фетцер
куда-то уехал, а я специально пошел на работу в его канцелярию, в надежде, что
смогу потолковать с Семеном и узнать немного больше. Семен сказал, что союзники
бросили на эту операцию огромные силы, обманув бдительность немецкой обороны, и
что, как ему кажется, это вряд ли будет "Дюнкерком".
Так и случилось, союзники закрепились на берегу Франции и, несмотря на отчаянное
сопротивление немцев, начали расширять захваченную территорию. Фетцер приехал
мрачный как туча. На мои "невинные" вопросы: "Как дела? Что нового?", он свирепо
рявкнул: "Не валяйте дурака! Вы знаете, что произошло... так заткнитесь и не
злорадствуйте!" - Но 19 июня, через две недели посте высадки союзников, в
немецкой газете крупными буквами, на первой странице, было сообщение "Германия
начала применять оружие возмездия! Ракетные снаряды высокой мощности, Фау-1, с
материка обстреляли Лондон, произведя огромные разрушения! Англия в панике! В
войне наступил поворот! Теперь Германия обладает страшным оружием и отомстит
англичанам и американцам за разрушение наших городов и убийство многих десятков
тысяч мирных жителей. Час возмездия настал! Сперва Англия, а потом и Америка
заплатят за свои преступления! - Номера этой газеты немцы охотно давали нам.
Фетцер ходил именинником. - "Я говорил вам! Рано Германию списывать со счетов!
Что эти макаронщики-итальянцы подгадили нам, эго еще ничего не значит. Германия
сейчас снова на коне и держит в руках меч!" - с пафосом говорил он в чертежке. -
"Германия - историческое место, где родятся гении искусства и науки. Вернер фон
Браун один из них!"
Мы быстро сделали вывод: фон Браун - это НАР, а мы часть его. И в особенности
сейчас, когда в графитной мастерском изготовляются части для этого "оружия
возмездия" Фау-1! Вывод был неприятный и тревожный, но именно о нем говорил весь
лагерь. Немцы жульничали. Нагло и некрасиво. Здесь жило 300 человек
военнопленных, поэтому не было опасности воздушных атак союзников, и немцы
здесь, руками пленных, изготовляли детали для своего "оружия возмездия"! Опять и
опять поднимался старый вопрос: как реагировать, и можем ли мы вообще
"реагировать?" После бомбежки в Пеенемюнде мы легко добились удовлетворения
своих требовании и даже "заслужили уважение" администрации, но там и требования
были другого порядка, и обстоятельства способствовали нашей победе Здесь, в
лагере, в нашем "безопасном и уютном уголке", у нас было только две возможности:
или объявить открытый протест, отказаться от работы, вполне понимая последствия,
или продолжать, рабски выполнять указания нашего "хозяина" НАР'а и Вермахта.
Первое было смертельно опасно - зачинщики и организаторы были бы расстреляны, а
остальные оказались бы в лагерях особого режима. Второе было органически
противно. Кроме того, после деления на "просоветчиков" и "антисоветчиков" общие
действия, вероятно, было бы уже невозможно организовать. Мы, "антисоветчики",
хорошо знали, что у Пугачева уже составлен "черный список" и что этот список
будет, конечно, вручен первым представителям "органов", которые появятся здесь
по окончании войны. Уход добровольцами в РОА, освобождение из рабского лагеря
НАР, присоединение к большой, сильной организации, защищающей наши национальные
интересы, целям и задачам которой мы симпатизировали, посильное участие в
достижении этих целей для многих становились единственным выходом. Оставаться в
лагере было равносильно подписанию своего собственного смертного приговора. Но
не все так думали.
В первых числах августа к лагерю подъехало несколько автомобилей, и из них вышло
три эсэсовских офицера два человека в гражданском и с десяток солдат с
автоматами. Через короткое время всем пленным приказали построиться посреди
двора, и приезжие солдаты вместе с нашей постоянной охраной окружили строй. Явно
что-то произошло серьезное. Недоумевающие и взволнованные, мы простояли в строю
минут пятнадцать, а потом из немецкого барака появилась целая процессия, впереди
шли все пять приезжих с Фетцером и Гильденбрандтом, а за ними почти все немцы,
постоянно работа работающие при лагере. Пятеро приезжих, Фетцер, Гильденбрандт,
мастер графитной Пюрихнер и его заместитель из второй смены, хромой старичок
Штигельбурн пошли в графитную и долго не выходили оттуда. Мы продолжали стоять в
строю, теряясь в догадках. Наконец все немцы вышли из мастерской. Пюрихнера и
Штигельбурна два солдата увели в немецкий барак. Гильденбрандт, явно
взволнованный, весь красный, вызвал из строя старшего лейтенанта Звездилова,
старшину команды графитчиков, и еще троих...
Прямо перед строем приезжие немцы и Фетцер начали избивать этих четверых, а
когда мы подняли шум, Гильденбрандт приказал солдатам направить оружие на наш
строй! Антонов вышел из строя и что-то сказал Гильденбрандту, в ответ тот вынул
из кобуры пистолет и хрипло приказал Антонову вернуться на место. Избиение
графитчиков было жестокое. Их били кулаками, рукоятками револьверов и прикладами
карабинов, упавших били ногами. Совершенно ясно было, что это избиение перед
строем - не только наказание провинившимся, но и предупреждение всем остальным.
Окровавленным, еле стоящим на ногах, всем четверым надели стальные наручники и
поволокли их к ворогам.
Фетцер снял перчатки, которые надел перед началом экзекуции, и, еще тяжело дыша,
сказал, обращаясь к нам "Эти четверо уличены в акте саботажа! Они будут казнены!
Всем вернуться на свои рабочие места! Всем, кто работает в графитной мастерской,
остаться на месте!"
Когда мы вернулись, Кольнберг, который после отъезда профессора Енике был
начальником чертежки, созвал всех и заявил: "За последнюю неделю я обнаружил в
некоторых чертежах ошибки, которые грамотный чертежник может сделать только
преднамеренно! Это тоже саботаж. Я усилю проверку, а вы берегитесь! Смотрите,
чтобы кто-нибудь из вас не оказался в положении ваших товарищей из графитной".
В этот день мне предстояла вечерняя работа у Фетцера, но я решил не идти. Мне не
хотелось встречаться с Фетцером, принявшим прямое участие в избиении
графинчиков. Но после ужина пришел солдат с приказом от Фетцера немедленно
явиться на работу в его канцелярию. - "Садитесь и работайте! Ведомости должны
быть завтра отправлены в управление, саботажа я не потерплю и с вашей стороны,
господин майор!" - зло сказал он мне и вышел из комнаты. Я закончил работу,
сложил бумаги и хотел уже позвать солдата, чтобы вернуться в лагерь, но вошел
Фетцер. - "Сядьте, - сказал он - Вы знаете, что произошло? В чем уличены эти
четверо? Нет? Так я вам скажу: они преднамеренно добавили удвоенное количество
кальциевой соли в состав графитной массы перед формованием. В результате
стабилизаторы оказались слишком хрупкими и при транспортировке часть из них
поломалась. Так как это было совершенно необычно, то сделали анализ и обнаружили
повышенное присутствие кальция в массе. И если бы эти идиоты добавили кальция
более осторожно, скажем, десять-пятнадцать процентов, то стабилизаторы были бы
установлены и при выпуске ракетного снаряда, сразу при изменении угла подъема,
снаряд упал бы на землю и взорвался в непосредственной близости от места
запуска. Понимаете, что бы произошло? Сам принцип главного оружия Германии был
бы поставлен под вопрос. Прошли бы недели, а может, месяцы, пока нашли бы
фактическую причину катастрофы. Я знаю, что вы все возмущены сценой наказания
перед строем, но я уверен, что если бы вы были на моем месте, то при
соответствующих обстоятельствах при поимке с поличным вредителей, нанесших
большой вред тому делу, которому вы лично преданы душой и телом, и вы бы могли
потерять спокойствие и импульсивно применить физическое воздействие против
негодяев-саботажников". Я ответил: "Возможно, конечно. Но перед избиением я бы,
наверно, перчатки "импульсивно" не надел".
С Фетцером отношения сильно испортились. На следующий день я, Бедрицкий,
Ляшенко, Мельников и еще пять, человек написали заявления о вступлении
добровольцами в Русскую Освободительную Армию. Александр Родионов, член нашей
небольшой группы, не захотел последовать нашему примеру. "Не думаю, что это
правильный ход, я не уверен, что Власов преследует достойные цели. Мне с немцами
не по пути, ни при каких обстоятельствах. Я должен еще подумать, как
поступить". - Когда Фетцер узнал, что я собираюсь в РОА, он сказал мне:
"Надеюсь, что если мы с вами встретимся вне лагерной обстановки, то сможем
сохранить дружеские отношения и не превратимся во врагов".
Август в нашем лагере был богат событиями. Через три дня после случая в
графитной немцы арестовали старшего комнаты, где жили графитчики, "парторга"
капитана Пугачева и "доктора" Андрюшу, как называли у нас фельдшера, заведующею
пунктом первой помощи и "больничной" комнатой. Антонов сказал, что арест был
произведен на основании данных, полученных при допросе избитых и увезенных
Звездилова и трех его товарищей.
В ночь с субботы на воскресенье на воскресенье на той же неделе из лагеря был
опять совершен побег. Бежали два графитчика из комнаты № 12, где жил Пугачев.
Комната была полупустая, там жило только десять человек, а после ареста Пугачева
осталось восемь. Произошло это следующим образом: барак стоял на подпорках, и
расстояние от пола до земли, под бараком было достаточное, чтобы мог проползти
человек. В каждой комнате был тамбур, в котором стояла параша. Пол в бараке был
в одну доску, а для укрепления подбит снизу толстым слоем смеси бумаги,
древесных опилок и стружек, спрессованных в большие листы. Беглецы сняли в
тамбуре две узких половых доски, перерезав их чем-то очень острым, прорезали
слой укрепления и проползли к проволоке. Там, как и при побеге из чертежки, они
перекусили нижний ряд проволоки и ушли в сторону Вольгаста. Оба беглеца, молодые
хлопцы, довольно хорошо говорили по-немецки, оба были одесситы и большие
приятели. Интересно и загадочно было то, что они убежали в одном белье, или у
них была припрятана где-то одежда. Все свое обмундирование, включая обувь, они
оставили. С вечера шел сильный дождь, а ночью разыгралась гроза. Следы, которые
они могли оставить, были смыты дождем. Охрана, как внутри лагеря, так и снаружи,
где-то попряталась от дождя. Условия для смелого побега были идеальные.
Беглецов не поймали! Переполох в немецкой администрации был большой. Приехал фон
Брюнте, с ним еще какие-то офицеры и штатские. Оставшуюся шестерку допрашивали
целый день и некоторых здорово побили. Потом всех шестерых посадили в карцер на
неделю.
Карцер до сих пор в лагере использовали по прямому назначению очень редко. Пару
раз там были жители на один, на два дня в наказание за мелкие провинности -
кражу из мастерской, неповиновение мастеру или другие подобного рода нарушения
лагерной дисциплины. Теперь в маленькое помещение, размером в два на три метра,
втиснули шесть человек. Как эти несчастные ни клялись, что ничего не видели и не
слышали, как они ни доказывали допрашивающим их немцам, что сам факт, что они не
убежали, а остались в комнате, говорит об их невинности их все же наказали, и
наказали очень жестоко.
Шесть человек в маленьком бетонном мешке с железной крышей и узким окном над
бетонным же полом при температуре снаружи в 40 градусов жары! Внутри карцера
температура была значительно выше. Несчастные узники буквально задыхались в
своем заточении. Потом они рассказывали, что по очереди ложились на пол,
прижимая лицо к щели внизу под дверью, чтобы хоть немножко отдышаться. Режим был
очень строгий. Кормили их два раза в день: утром по кружке эрзац-кофе и по
малюсенькому кусочку хлеба, а в полдень по 3/4 литра супа. Вот и все. Выводили
их в уборную рано утром, еще до сигнала подъема, в 2 часа пополудни и еще раз в
7.30 вечера. Остальное время они парились в бетонном котле, задыхаясь от жары и
собственных испарений. Пол в карцере был совершенно мокрый от их пота. Даже
дополнительной воды им не давали. Перед дверью карцера круглые сутки стоял
часовой, а когда их выводили в уборную, то солдаты предварительно осматривали ее
и никого не подпускали близко.
Сразу возник вопрос: как организовать хоть какую-нибудь передачу еды, а главное,
воды заключенным. Дебатировались самые разнообразные, часто фантастические
предложения и тут же отвергались за невыполнимостью. На второй день, когда я
сидел в своей комнате к чертежке, мне пришла в голову блестящая идея: уборная!
Во время обеда я обсудил свое предложение с Антоновым и другими. Предложение
было принято немедленно и разработаны все детали проведения его в жизнь. Вечером
того же дня пленники получили первую передачу еды и воды.
Схема, которую я предложил, была простая, удобная и вполне выполнимая. Уборная
представляла собой длинную односкатную постройку с дверью в торцовой стороне.
Слева во всю длину был устроен приподнятый над полом рундук с 12-ю очками, а
справа досчатый покатый желоб. Под рундуком самого последнего очка, которым
запретили п
...Закладка в соц.сетях
