Жанр: Мемуары
Записки пленного офицера
...для массового изготовления
деталей на токарных или фрезерных станках, или для электросварки. В них не было
ничего секретного, особенного или важного, такие чертежи по получаемым из
Пеенемюнде эскизам могли делать чертежники самого обычного уровня. Чертежи,
изготовляемые под руководством профессора Енике, безусловно не предназначались
для производства того, что на них изображалось. Это скорей всего были
иллюстрации для каких-то технических книг, учебников или, возможно, инструкций.
Это успокаивало нас. Но теперь мы стали иначе воспринимать привычный для нас вид
вылетающих со стороны Пеенемюнде, над лесом, длинных снарядов, похожих на
маленькие аэропланчики, с ревом и грохотом поднимающихся вверх и исчезающих в
небе. Становилось совершенно ясно, что если "продукция" чертежки имела косвенное
отношение к этим снарядам, то продукция графитной и электротехнической
мастерских была прямым изготовлением деталей для них.
Я начал осторожно расспрашивать Семена, Фетцера и Енике, чтобы составить себе
более ясную картину, что же делает Пеенемюнде, в систему которого волею судьбы
мы попали. Семей снова не захотел говорить со мной на эти темы. "Я уже сказал
тебе раз: не спрашивай отвечать не могу, пойми и мое положение!" Большего я от
него так и не добился. Когда я как-то вечером, работая в комнате Фетцера, задал
ему как бы случайно вопрос о том, что изготовляет НАР, он очень резко ответил
"Не ваше дело! Мы с вами можем разглагольствовать на любые темы, но темы и их
глубину определяю я. Тема Пеенемюнде не входит в список. Я думаю, что вы
достаточно умны, чтобы понять это. Кроме того, ваше любопытство может быть
неправильно понято, а это может принести много неприятностей". Но Енике оказался
более словоохотлив и откровенен.
У меня с профессором теоретической механики Штутгардтского университета Карлом
Енике с самого начала нашего знакомства установились очень хорошие, просто
приятельские отношения. Он был значительно старше меня, почти на двадцать лет,
высокий полноватый, седой, с обрюзгшим морщинистым лицом, крупным носом и
поразительно голубыми, ясными, по-детски добрыми глазами. Он часто сидел у меня
в комнате и читал книги, обычно философские, а иногда и библию. Я задал ему тот
же вопрос: какую продукцию выпускают заводы НАР? И Енике просто сказал: "Вот эти
шумные маленькие аэропланы, которые вы видите и слышите почти каждый день". -
Потом вздохнул и добавил: "Официальная Германия молится о победе и об успехе
работы в Пеенемюнде, а мы, неофициальная, но основная Германия молим Бога, чтобы
он послал нам мир. Название этих снарядов-ракет Vergeltungsvaffe (оружие
возмездия) говорит само за себя. Но советую вам никому не задавать подобных
вопросов и забыть сразу о том, что сказал вам старый Енике".
Так, наконец, была поставлена точка над i. Мы узнали в каком деле участвуем и
почему это дело настолько важно для Германии, что в наше захолустье приезжают
такие люди, как Шпеер, Денниц или Клейст. О это знание ничего не изменило. У нас
было другое "знание": отказ от работы наказывается немедленным арестом и
отправкой в лагерь особого режима, или так называемую "морилку", где люди редко
выживали больше полугода. Родионов был живым свидетелем того, что из себя
представляет этот "особый режим". Рабы были вынуждены делать то, что требовал от
них хозяин, вне зависимости от своих желаний или убеждений.
С первых же дней переезда в новый лагерь многие пленные, пользуясь широкими
возможностями, предоставляемыми работой в мастерских, начали изготовлять
различные безделушки, коробочки, шкатулки, игрушки и т.д. Все это делалось в
рабочее время тайком от немецких мастеров, с использованием "казённого материала
и инструментов". Эта деятельность была незаконной и официально преследовалась,
но потребителями и покупателями этих изделий были сами солдаты и те же мастера,
и они принимали участие в "конспирации". Чего только не делали наши мастера!
Портсигары, шкатулки, покрытые тонкой резьбой или орнаментальными узорами из
кусочков разноцветной соломы, статуэтки, фигурки, детские игрушки, модели
аэропланов и автомобилей, калейдоскопы, шахматы, шашки...все сделано затейливо,
интересно и с большим мастерством. Эпидемия кустарничества захватила все
мастерские, включая чертежку, где особенно процветало искусство рисования
портретов по фотографиям, приносимым заказчиками. Немцы охотно покупали эту
подпольную продукцию и платили хлебом, сыром, сигаретами или табаком, печеньем
или домашними продуктами вплоть до варенья. Началась настоящая война между
официальными представителями лагерной администрации и массой пленных. Пойманные
на месте преступления или с поличным штрафовались потерей дневной зарплаты и их
изделия конфисковывались, но администрация войну проигрывала. Слишком хорошо
платили немцы-заказчики, чтобы бояться наказания немцев-надсмотрщиков.
И администрация сдалась! Был принят компромисс, устраивающий все три стороны,
участвующие в конфликте: пленных мастеров-производителей, покупателей товара и
администрацию лагеря. В одной комнате барака устроили мастерскую для работы в
свободное время, т. е. после работы в мастерских и по воскресеньям, снабдили
мастерскую необходимым инструментом и назначили начальника, майора Бедрицкого,
ответственного за выдачу инструментов мастерам и за получение его перед
закрытием мастерской. Пленные обязались не заниматься контрабандной работой во
время рабочего дня и не красть материалов, а получать его из рук немца,
заведующего данной мастерской, из обрезков или остатков, негодных для основных
производственных целей. Все были удовлетворены. Это подсобное производство
приняло такие масштабы, что Фетцер устроил специальную "лавочку" в немецком
бараке, где приезжие посетители могли выбрать и приобрести понравившуюся вещь.
Главной "валютой" были хлебные карточки и табачные изделия. Когда собиралось
достаточное количество хлебных талонов, двое пленных в сопровождении солдата
отправлялись в Вольгаст в пекарню и приносили с собой хлеб в мешках, который
делился между продавцами в соответствии с ценами за каждую проданную вещь. Хлеб
перестал быть редкостью в лагере, а на дорожках иногда можно было найти и
недокуренный бычок! Голод, холод, болезни, грязь, паразиты, лохмотья, произвол
лагерной полиции, всё это было позади. Поднесье, Замостье, Бяла Подляска
остались в прошлом, как тяжелый кошмар, жизнь в лагере Вольгаст была
"человеческой жизнью", хотя "человеки" были лишены главного человеческого
признака - свободы. И если вопросы простого животного существования отошли в
прошлое, то вопросы "человеческой жизни" становились все более и более
значимыми. Что мы делаем? Моральность нашего поведения! Что мы можем предпринять
сегодня и как подготовиться к будущему?
В ночь с 17-го на 18-ое августа 1943 года в непосредственной близости от нашего
лагеря произошло событие мирового значения, резко изменившее наше положение как
пленных, работающих на военные нужды страны, нас пленившей. После 11 часов ночи
где-то поблизости завыли сирены воздушной тревоги. Пленные в комнате
попросыпались и ждали вопля "стервозы", как называлась сирена тревоги,
находящаяся у ворот лагеря. Когда эта "стервоза" подавала голос, охрана
немедленно открывала двери комнат и раздавались крики: Raus, raus! (выходи!) и
мы все должны были бегом бежать через двор и прыгать в наше "бомбоубежище", т.
е. в траншею. Сирены замолкли на некоторое время и потом завыли с новой силой, к
ним присоединился и голос нашей "стервозы". Как обычно, по всему побережью
"заработали зенитные батареи, к этим привычным звукам присоединился тоже
знакомый гуд бомбовозов. Обычно этот рокот нарастал постепенно, доходил до
максимума и постепенно замирал, когда атакующие эскадрильи продолжали свой путь
дальше на юг, к Берлину, к центру Германии. На этот раз все было необычно.
Бомбардировщики были прямо над нами, и лагерь стало буквально засыпать мелкими
осколками разорвавшихся зенитных снарядов. За лесом вспыхнули прожекторы и
осветили явно снижающиеся бомбовозы и сопровождающие их истребители. Через
несколько минут земля вздрогнула от разрыва бомб где-то совсем близко.
Пеенемюнде! Не было никакого сомнения, за лесом, за проливом, на расстоянии пяти
километров от лагеря остров Узелом... Пеенемюнде, НАР! Три волны бомбовозов с
интервалом 10 или 15 минут сбросили груз бомб на территорию в несколько
квадратных километров. К часу ночи все успокоилось, зазвучали сигналы отбоя, и
мы вернулись в барак. У всех была одна и та же мысль: "Капут" Пеенемюнде! Такой
массивной атаки многих сотен бомбовозов, сбросивших многие сотни тонн бомб, мы
еще не переживали. "Капут" Пеенемюнде!
Утренний подъем был в обычное время, но проверку делал один из младших унтерофицеров
охраны, лагерного начальства никого не было видно, а в чертежке
отсутствовали Енике, Пеллерт, муж жена Циммерманы и наши русские инженеры.
Только немец в баварской шляпе быстро прошел по проходу, угрюмо и без обычной
улыбки, и скрылся в своей комнате, плотно закрыв двери. В течение дня в немецкий
барак приезжали и уезжали какие-то военные и штатские, появлялся Гильденбрандт,
Валюра, Фетцер, но никто в лагерь не заходил. После работы я хотел пойти к
Фетцеру в канцелярию, чтобы узнать хоть что-нибудь, но охрана меня не пустила и
приказала вернуться в лагерь. Необычность прошедшего дня, при почти полном
отсутствии немцев в лагере, за исключением нескольких солдат, не захотевших
разговаривать о результатах ночного налета, только подтвердила, что произошло
нечто очень серьезное: разгром Пеенемюнде!
Ночь прошла спокойно, а утром, сразу после проверки, всех, за исключением
полковника Огаринова, майора Антонова и нескольких больных в санитарной комнате,
вывезли за город, погрузили в большие грузовики и повезли на остров Узедом.
Перед отправкой папаша Гильленбрандт предупредил нас, что мы едем как арестанты,
а не как военнопленные, и поэтому должны быть очень осторожны в проявлении своих
эмоций и реакциях на приказы тех, кто будет командовать нами - "Там, в
Пеенемюнде, все сейчас находятся в крайне нервном состоянии", - сказал он. Он
оказался прав. Как только наш лагерный конвой передал нас, уже на острове, в
руки другого конвоя, из военной охраны НАР, мы сразу вспомнили осень 1941 года и
наш памятный марш на Лысогоры. Солдаты конвоя, а в особенности их начальник,
пожилой, жилистый и злобный фельдфебель, не стеснялись в применении палок и
прутов, которыми они все были вооружены в дополнение к своим карабинам.
Только к двум часам дни мы пришли к месту работ. По дороге видели результаты
воздушной атаки, целые поселки были полностью уничтожены, на дорогах во многих
местах огромные воронки, железная дорога, вдоль которой мы шли, была выведена из
строя на многие недели, в нескольких местах, прямо на обочине, были сложены
трупы, покрытые брезентом, ожидающие погребения или вывоза. Было прямое
попадание бомбы в общежитие ремесленной школы, там погибло больше семидесяти
мальчиков, мы видели их трупы. Уже ночью, когда мы вернулись в свой лагерь в
Вольгасте, мы узнали об общих результатах налета в ночь с 17 на 18 августа: в
трех последовательных налетах английской авиации участвовало около 600
бомбовозов, сбросивших на цели не менее 2000 тонн бомб. Потери нападающих 15 или
17 бомбовозов и 5 или 6 истребителей. Целью первою налета были жилые поселки
комплекса, включая рабочие лагеря. Вторая волна сбросила свой груз на
производственную часть, а третья разрушила все экспериментальные лаборатории и
устройства. Не менее 75% всех построек было превращено в развалины. Не меньше
6000 человек было убито и почти 2500 ранено и покалечено. Для союзной авиации
игра стоила свеч! Пеенемюнде перестало существовать!
Нам выдали сухой маршевой рацион и приказали быть готовыми к работе через 20
минут. После этого мы были разделены на 4 группы и разведены на разные участки
пострадавшего района. Во многих местах пожары еще продолжались, и там работали
пожарные команды. Группу, в которой оказался я, сперва привели к почти полностью
разрушенному кирпичному двухэтажному зданию, где мы простояли минут пятнадцать,
ожидая указаний, но потом перевели нас в другое место, к двум другим низким и
длинным сооружениям в виде бараков, из рифленого оцинкованного железа, стоявших
под прямым углом друг к другу, с полукруглыми крышами и большим количеством труб
разного размера, торчавших во все стороны. Бомба попала в землю рядом с тем
местом, где эти два строения соединялись, и там все обрушилось. Задача сводилась
к тому, чтобы все внутреннее оборудование, вышедшее из строя, поломанное и
разрушенное, отсоединить от всей системы и вытащить во двор. Работой руководили
три немца. Охрана редкой цепочкой стола вокруг этих сооружений.
По общему нашему разумению, этот объект был чем-то вроде продувного
аэродинамического туннеля небольшой мощности. Работа была не слишком тяжелой или
грязной, да и немцы-руководители не особенно подгоняли. Переговариваясь между
собой, они больше сидели, чем работали. Когда пленные начали разбирать упавшее
перекрытие с одной стороны, то под грудой железных обрушившихся площадок и
маршей лестницы обнаружили труп убитого рабочего в синем комбинезоне. Труп
вытащили во двор, приехала автомашина, и погибшего увезли. На вопрос, много
погибло народу при бомбежке, один из немцев сказал, что здесь нет, немного, т.к.
на этом участке было много хорошо устроенных убежищ, но в других местах потери
большие.
Работали без перерыва почти до сумерек. Всех собрали колонну, подошли и три
других группы. Появился немец в гражданском, с повязкой на рукаве пиджака. Белая
повязка с черной свастикой на красном кругу. Через переводчика он объявил:
"Работать, вы будете здесь на острове три или четыре дня. Кормить вас будут гак,
как немецких солдат. Ночевать будете в бараках на краю поселка. Там нет никаких
убежищ на случай возможных воздушных атак. Если будет налет, то сейчас же после
первого сигнала тревоги охрана откроет двери бараков и вы должны как можно
скорее бежать к морю, до самой воды, и оставаться там до отбоя. После отбоя вы
должны вернуться к баракам на проверку. Если хоть одного из вас охрана
недосчитается, то при следующем налете бараки останутся запертыми. Это всё, мы
можем сделать. Бежать с этого острова совершенно невозможно, весь периметр его
находится под усиленной охраной. Ясно?" - Конечно, все поняли: круговая порука,
одни отвечает за всех и все за одного!
Нашей команде повезло с работой, но двум другим пришлось участвовать в разборке
совершенно разрушенных зданий, где в момент воздушной атаки по каким-то причинам
оставалось много работающих людей. Вытаскивали из-под развалин трупы, а часто
только части тел погибших, складывали в клеенчатые мешки, даже не имея
уверенности, что все, что они вкладывали в мешок, принадлежало одному и тому же
погибшему. Наши пленные, попавшие работу, до предела устали и измучились, не
столько физически, сколько психологически. Многие даже отказались от еды, а
помывшись сразу ушли в барак, спать.
Для нас были подготовлены два почти новых барака, совершенно пустых. Только
вдоль стен была расстелена свежая солома, покрытая парусиной. Бараки стояли на
самом краю поселка, на расстоянии 75 или 100 метров от песчаного берега залива.
Ограды вокруг бараков не было, решетки на окнах отсутствовали и двери запирались
снаружи простым деревянным засовом. Охрана, как мы подсчитали, состоящая из 37
солдат, под командой того же пожилого фельдфебеля, что привел нас сюда, стояла
вокруг бараков на расстоянии 30 шагов по периметру, обозначенному положенными на
земле деревянными рейками, указывающими границы нашего "тюремного двора",
переступать эту границу нам было строжайше запрещено. В предвидении тяжелого и
длинного рабочего дня все, не дожидаясь сигнала отбоя, разошлись по баракам и
улеглись на соломе спать.
Было еще совсем темно, когда многоголосым хором завыли сирены по всему побережью
и охрана с грохотом и криками открыла двери бараков и приказала всем бежать к
краю песчаного пляжа. Второго приказа давать было не нужно! Все понимали, что
если в нашем лагере в Вольгасте мы были в относительной безопасности, т. к.
существование лагеря и его местоположение было неизвестно тем, кто командовал
авиационными атаками, то здесь мы могли оказаться прямой целью бомбежки! Мы
стремглав повылетали из бараков и помчались к краю воды, перегоняемые
спасавшимися от опасности солдатами охраны. Обычная картина ночной бомбежки
разворачивалась перед нашими глазами: прожекторы резали темное небо, зенитная
оборона разукрасила его сотнями вспышек шрапнельных снарядов, тяжелый гул
бомбовозов и своеобразный свистящий звук скоростных истребителей воздушной
обороны. Нападение на этот раз было где-то на юго-восток от Пеенемюнде.
Бедрицкий определил, что бомбы сброшены на расстоянии 30 или 35 километров от
нас. Я помнил общую карту острова Узедом, которую не раз рассматривал у Фетцера,
и мы решили, что бомбят или Швейнемюнде, или Штеттин. Бомбежка кончилась, но
почему-то сигнала отбоя не давали, и мы все продолжали стоять у края воды.
Рассвело, низкие лучи солнца осветили нас, стоящих на пляже, и плотную массу
тумана, стоявшего над морем как стена, в расстоянии полукилометра от берега.
Совершенно внезапно из этого тумана вылетели на почти бреющем полете два
истребителя и, выпустив по толпе длинные пулеметные очереди, исчезли снова в
тумане в западном направлении. Убитых было двое: Вася Чуднов, рабочий на кухне,
и слесарь Петр Дементьев, одного солдата из нашего конвоя тяжело ранило.
Мы перенесли погибших товарищей к баракам и выстроились в каре около их тел.
Было твердо решено, несмотря на прямую опасность, на работу не идти, а
потребовать, отправки в лагерь. Несмотря на наше бесправное положение, мы были
убеждены, что немцы зашли стишком далеко в нарушении всех правил содержания
военнопленных, заставив нас работать под обстрелом противника. Подвезли завтрак,
и командующий нашим конвоем фельдфебель приказал нам позавтракать и отправляться
на работу. Афанасьев, принявший команду над нами, заявил фельдфебелю, что мы не
выйдем из строя, не принимаем завтрака, на работу не пойдем, и что требуем
прибытия старшего офицера, которому заявим наши претензии. Фельдфебель не ожидал
такого решительного сопротивления. Он быстро ушел и через 10 минут вернулся во
главе дополнительного отряда солдат, по крайней мере, в пятьдесят человек.
Конвой окружил нас, стоявших "смирно" вокруг тел погибших, и солдаты по приказу
фельдфебеля направили на нас своё оружие. Фельдфебель снова приказал принять
пищу и отправляться на работу. Мы отказались, продолжая свою демонстрацию
протеста. Как мы и предполагали, фельдфебель не решился применить оружие. Около
часу мы простояли в том же положении под дулами автоматов. Наконец подъехала
легковая машина, и из нее вышли два офицера и человек в гражданском. Мы
продолжали стоять "смирно" строем. Афанасьев повторил наши требования и добавил,
что мы хотим забрать с собой тела наших товарищей для предания их земле, в
согласии с нашими религиозными традициями.
Все трое приехавших подошли к телам убитых и ... отдали честь! Потом человек в
штатском повернулся к строю пленных и на довольно чистом русском языке сказал:
"Командование и администрация НАР выражает вам сочувствие по поводу смерти этих
двух ваших товарищей. Сейчас, после завтрака, вся ваша группа будет оправлена
обратно в Вольгаст, здесь на острове вы больше работать не будете. Для перевозки
тел погибших вам будет предоставлена подвода. Идите завтракать, через полчаса вы
двинетесь в обратный путь. - Поведение этого начальства произвело хорошее
впечатление на всех нас. Кто-то сказал: "Времена переменились! Вспомните осень
1941-го! Но сейчас немцы поступили хорошо, правильно и даже красиво... Вольгаст
1943-го это не Бяла Подляска в 1941!"
Колонна наша двинулась. 15 километров, отделяющих Пеенемюнде от Вольгаста, мы
прошли за четыре часа с одной получасовой остановкой. Впереди стройно, в ногу
марширующей колонны шла подвода с телами убитых, завернутыми в парусину. Конвой,
во главе с тем же пожилым фельдфебелем, вёл себя на удивление спокойно и даже
корректно.
Чудова и Дементьева похоронили на городском кладбище рядом с похороненным там
раньше Гавриловым, умершим весной от воспаления лёгких. Как и тогда,
полагающиеся молитвы прочитал один из пожилых пленных, в молодости бывший
дьячком в сельской церкви. На похоронах был весь лагерь, включая Гильденбрандта,
Валюру, Фетцера, немцев, заведующих мастерскими, присутствовал и Енике. Над
могилами были поставлены такие же дубовые восьмиконечные кресты, как и над
могилой Гаврилова, с вырезанными по-русски именами погибших.
Потом Фетцер сказал мне, что наша стойкость и организация произвели большое
впечатление в управлении НАР.
5. Последний год плена
После разгрома Пеенемюнде жизнь в лагере как-то изменилась. Внешне все было попрежнему,
утром проверка, работа в мастерских и в чертежке, обед, ужин,
изготовление игрушек. Я работал в канцелярии Фетцера, бригады ходили на работу к
окрестным бауерам. И вместе с тем, в воздухе чувствовалась какая-то
растерянность и неуверенность со стороны военного начальства лагеря и
администрации НАР. Фетцера иногда не было видно по неделям, чета Циммерманов
исчезла, их комната стояла пустой, немец в баварской шляпе тоже появлялся редко.
Енике и Пеллерт стали менее требовательными, да и рабочая нагрузка в чертежке
снизилась. Теперь можно было часто видеть, что пленные заняты чтением книг из
библиотеки, а не работой. Енике стал избегать "душевных" разговоров со мной.
Только однажды сказал, что несмотря на многократные бомбежки Узедома, работа там
продолжается. - "Многие мастерские надежно предохранены от бомб, - сказал он,
показавши пальцем на землю. - Они продолжают работать хотя и с меньшей
интенсивностью". - Енике подошел ко мне и положил мне руки на плечи - "Вот что,
Петер, я тоже скоро уеду отсюда. После войны, если я и вы доживем до этого
счастливого момента, там, в Штутгарте вы сможете найти меня. Тогда, может быть,
я действительно смогу вам помочь. Конец пути уже виден." - "Спасибо, профессор.
Что же вы видите в конце пути? " - спросил я. - "Не спрашивайте меня... я ничего
не вижу, не слышу и не знаю. Я так безумно устал от всего этого сумасшествия...У
Гитлера очень мало осталось времени, и поэтому он может принять очень опасные
для всего мира и в особенности для немцев решения. Только на Бога может быть
надежда... сами немцы находятся в гипнотическом трансе национал-социализма, и
маэстро-медиум не даст им выйти из транса до самого момента катастрофы"
(В начале 1947 года, будучи в Штутгарте, я попытался найти проф. Енике. В
университете мне сообщили, что он после войны вернулся на кафедру теоретической
механики но, проработав 8 месяцев заболел и в декабре 1946 года умер от
лейкемии. Я встретился с младшим сыном профессора Енике, и мы вместе посетили
его могилу на кладбище в Штутгарте.. )
Да! "Конец пути" приближался, и у Гитлера времени оставалось все меньше и
меньше. Авиация союзников уничтожала немецкую промышленность планомерно и
последовательно, и терроризировала население, а противовоздушная зашита слабела
с каждым месяцем. Тревога в лагере давалась редко, даже когда в Вольгасте
поднимался вой сирен, наша "стервоза" обычно молчала. Зима началась рано,
холодным ветром, мокрым снегом и пронизывающими ветрами с моря. Енике уехал,
тепло попрощавшись со всеми, на его место назначили молодого хромого инженера
Кольцберга, из "категории военного брака". Кольцберг был ранен в Африке при
разгроме Роммеля, и для строевой службы уже не годился. Был он спокойный,
молчаливый и малообщительный человек, педантичный и сухо официальный. Даже с
Пеллертом у него были только служебные отношения.
Рождество и Новый 1944 год встретили скучно. Все сделались сумрачными,
самоуглубленными, озабоченными. Немецкие газеты проносить в лагерь было
категорически запрещено, но сам факт этого запрещения говорил о многом.
Единственным источником информации был Семен Владимирович, он рассказывал мне о
том, что происходит на фронтах, а я приносил эти вести в лагерь. Русская газетка
"Заря", прибывающая из Шталага каждую неделю, сперва была интересна, со свежими
мыслями и правдивым анализом событий, но постепенно превратилась в "рупор
нацистской пропаганды", как ее стали называть в лагере, и ее почти никто не
читал. Вскоре после Рождества к нам в лагерь приехали два предстателя РОА. Были
они одеты в немецкую офицерскую форму, но без "орла" на груди, на рукавах были
нашиты знаки РОА, а на фуражках - дореволюционные офицерские овальные
георгиевские кокарды. Во время обеда их привел в столовую папаша Гильденбрандт и
скатал, что обеденный перерыв будет продлен на полтора часа для информационного
выступления "господина капитана Русской Освободительной Армии". К этому времени
у нас в лагере уже совершенно явно и открыто образовались две группы: одна
симпатизирующая идеям генерала Власова и организации РОА, а другая - откровенно
просоветская. Эту вторую группу возглавлял капитан Пугачев, которого, не совсем
в шутку, называли "парторгом". Пугачев заведовал мастерской по ремонту обуви и
обмундирования, а жил он в комнате графитчиков. Когда приезжий капитан РОА начал
свое обращение, то группа Пугачева хотела сорвать его выступление, оттуда
раздались крики: "Предатели! Изменники! Вон он отсюда!" - Но обычно мягкий и как
бы нерешительный полковник Огаринов вдруг проявил себя как волевой командир. Он
потребовал тишины и заявил, что выступление прибывшего капитана РОА
информационное, что никаких дискуссий, пререканий или обструкций он не разрешает
и что каждый нарушивший его приказ будет удален из зала и лишен на два дня
обеда. Прибывший капитан видимо не раз уже выступал перед подобной расслоенной
аудиторией, говорил он гладко, продуманно, без пафоса, просто и доходчиво.
Сперва рассказ
...Закладка в соц.сетях
