Жанр: Мемуары
Записки пленного офицера
...уть к железной дороге.
Идти вниз было легче, люди были в лучшем состоянии, охрана была значительно
более гуманна и терпелива, подвод было в два раза больше, все, кто уставал,
могли отдохнуть на подводах, и все выглядело совершенно иначе, чем месяц тому
назад. Я даже получил известное удовольствие на этом марше и, придя к составу,
ожидавшему всю группу, чувствовал себя совсем неплохо. За весь месяц умерло
только три человека, считая, очевидно убитого все же, Матусова. Один из умерших
был осетин, избитый охраной на марше, месяц тому назад, а другой был Гусаревич,
который так и не оправился после побоев Гордиенко весной в Замостье. К посадке в
поезд было выстроено 929 человек.
Эшелон состоял из тридцати теплушек и четырех классных вагонов, два спереди и
два сзади. Бочаров и Воробейчик, переводчики, узнали, что предстоит проехать
почти 1000 километров. Конечная станция город Хаммельбург, где-то в центре
Германии, в пути предполагается пробыть по крайней мере двое суток. На этот раз
все теплушки были оборудованы нарами в два яруса, с свободным пространством
посередине, где была установлена большая "параша", но с плотной крышкой. После
кормежки на станции всех погрузили по вагонам, по сорок человек, и поезд
тронулся в дальний путь. Быстро стемнело, и все, устав от марша, с комфортом
разлеглись на нарах и заснули.
Среди ночи вдруг поднялась стрельба. Поезд резко затормозил, пару раз дернулся,
как в конвульсиях, и замер. Снаружи бегали немцы, раздавались крики, одиночные
выстрелы и короткие очереди автоматов. Все пленные сорвались со своих мест и
нервно прислушивались к тому, что творилось на путях. Стрельба затихла,
выглянуть из вагона было нельзя, т.к. охрана перед отправкой поезда все окна
закрыла ставнями. Бочаров, ехавший в том же вагоне, где был я и все мои
приятели, прислушивался к крикам и разговорам немцев. - "Насколько я понял,
произошел побег, и мне кажется, что побег был из вагона полицаев". - "Это
последняя теплушка перед хвостовыми классными вагонами с охраной, я видел, что
вся скипенковская шобла была посажена туда", - сказал я. "Интересно, очень,
интересно, это многое объясняет", - Передерий хотел продолжать, но к вагону
подошла, судя по звукам, большая группа людей.
Двери соседнего вагона с шумом открылись, сквозь щели было видно, что вагон
сильно освещен фонарями. Там шла проверка пленных и осмотр вагона. Минут через
десять соседний вагон закрыли. После почти полной темноты, когда двери нашего
вагона открылись, все почти ослепли от яркого, резкого света нескольких сильных
фонарей, направленных вовнутрь вагона. У вагона, с автоматами, взятыми на
прицел, стояло с десяток солдат. Сам комендант эшелона, пожилой и грузный оберлейтенант
поднялся в вагон, проверил количество пленных, внимательно осмотрел
вагон и выпрыгнул на пути. Двери задвинулись, и инспектирующая группа перешла к
следующему вагону. Вскоре поезд тронулся, прошел несколько километров и снова
стал. Теперь время от времени мимо проносились поезда. Очевидно, для проверки
эшелон подтянули на запасные пути, чтобы основные освободить для движения.
Проверка продолжилась до самого рассвета. На рассвете стали делать бесконечные
маневры, поезд двигался то вперед, то назад, все время снаружи раздавались
голоса то немцев из охраны, то поляков, очевидно, железнодорожников. Наконец все
успокоилось, открыли вагоны, выпустили пленных, раздали паек и кофе. Охрана была
злая, невыспавшаяся. Весь состав был пересортирован. Теперь классные вагоны с
охраной были и в середине состава, кроме того одна теплушка тоже была занята
немцами.
Вот что произошло ночью: в вагоне, где ехала "скипенковская банда", разобрали
часть пола, и все пассажиры, когда поезд медленно шел на подъем, выскользнули
прямо на пути и исчезли в горном лесу. Случайно один из солдат охраны в
последнем вагоне увидал человека, поднимавшегося с пути, когда поезд прошел над
ним, и дал тревогу. Один, этот последний полицай, был убит, остальные успели
скрыться. - "Вот оно как! Мне еще в Замостье говорил один младший лейтенант, -
начал рассказывать Передерий, что он однажды убирал комнату в полицейском
бараке, и один полицай, не помню уже кто именно, проговорился, говорит:
"Думаешь, мне не жалко вас, доходяг несчастных? Ей-ей, жалко! Но, браток, приказ
есть приказ. Кто на фронте воевать останется, если в плену хорошо будет! - А
потом сам испугался, заорал: - Ты, мать... мать... мать... смотри, шелупайки на
полу оставил, ты, сталинская блядь, коммунист", - по морде набил его по всем
правилам лагерного этикета". - "Это, конечно, возможно, но все же
маловероятно", - заметил Горчаков. - "Это более чем вероятно, это почти
доказано, - перебил Гуренко. - Я среди вас один из самых поздних, в декабре под
Москвой попал, так тогда уже говорили в подразделениях, что в плен сдаваться
нельзя. Говорили, что в лагерях военнопленных теперь хорошая организация НКВД и
что если попадешь к немцам, то в лагере тебе так пить дадут, что за фронтом
заскучаешь! Что лагеря во многих случаях в руках агентуры, специально
переброшенной". - "'Я тоже неоднократно слышал об этом в Замостье. Тогда
понятно, что им всем выхода не было, только бегство", - отозвался и Тарасов. -
"Им, полицаям, связаны они с НКВД или это фантазия, все равно ехать куда-то в
Германию на работы было нельзя. Они получили хорошее предупреждение, что их
ждет. Бирюгин в Замостье, Матусов в Лысогоре, а там, на работах, их бы всех
одного за другим к ногтю бы взяли".
Я вспомнил доктора Ищенко: - "Была и у меня мечта ухлопать одного, и если я
встречу этого сукина сына, то может и не устою против соблазна, при удобном
случае". - "Кто же это? Не секрет?" - спросил Горчаков. "Ищенко, доктор, мой
земляк киевлянин, и куда он исчез?" - "Остался в санчасти в основном лагере", -
ответил Гуренко.
Разговор прекратился, немцы отдали приказ возвращаться в вагоны. Я устроился на
нарах у окна. Ставня была открыта, на окне оставалась только проволочная
решетка. Поезд теперь ходко шел по равнине, удаляясь от Карпатских гор. Два
легковых автомобиля все время сопровождали поезд. То они мчались рядом с поездом
но дороге, то стояли на переезде и пропускали эшелон. Они то отставали от
поезда, то, перегоняя его, убегали далеко вперед. Но явно было, что это
дополнительная охрана. В обоих автомобилях шоферы были военные, а пассажиры все
были в штатском. Ландшафт за окном резко изменился, подъезжали к большому
промышленному городу. Деревни превращались в поселки городского типа, в окошке
проплывали фабрики, заводы. Немцы, которых не было видно ни в деревушках, ни на
дорогах, теперь были всюду. Не останавливаясь, поезд прошел через большую
станцию. Я успел прочесть: "Лодзь". После Лодзи я задремал и проснулся, когда
поезд стал. Уже вечерело. Всех выпустили из вагонов. Поезд стоял на запасных
путях, недалеко от какого-то большого города. Бочаров от немцев узнал, что это
Познань. Раздали паек. Хлеб, холодную вареную картошку, по маленькому кусочку
очень хорошей польской колбасы и черный, горький и почти холодный эрзац-кофе.
Приказали вынести и помыть параши. Две легковые машины, все время сопровождавшие
эшелон, стояли на дороге, почти рядом, но пассажиров видно не было, только в
одной сидел шофер-немец. После кормежки закрыли все окна ставнями, задвинули
двери, и поезд пошел дальше.
Я то засыпал, то просыпался, а поезд то бодро шел, постукивая на рельсовых
стыках, то стоял. Если поезд стоял, то снаружи слышались громкие голоса немецких
солдат, их смех и разговоры. Иногда я улавливал знакомые слова. "Как жалко, что
я не понимаю немецкий, вот бы он мне пригодился в этом заграничном
путешествии", - думал я, прислушиваясь к их разговорам. "Heimat - это родина.
Их - всё ближе и ближе, а моя все дальше и дальше! Вернусь ли я на свой
"хаимат"? и как? свободным пли пленником? Здоровым или искалеченным? по доброй
воле, в классном вагоне пассажирского поезда, или в товарном, тюремного
эшелона?" На дворе уже было почти светло, когда я снова проснулся от шума
открываемой снаружи ставни окна. Все еще спали. Поезд стоял на путях в каком-го
городе, все надписи на сигналах и на виднеющихся вывесках были на немецком
языке. Солдат, открывающий ставни, увидя мое лицо в окошке, подмигнул и сказал с
явной гордостью в голосе. - "Das unsere Hauptstadt. Das ist Berlin!". Эй,
просыпайтесь! - начал будить я своих товарищей. - Эй, приятели-друзья, товарищигоспода
и Господа-товарищи! Мы в Берлине, в столице новой Европы, Берлин - это
вам не Польша задрипанная, а самая настоящая Европа!" - "Или то, что осталось от
нее после пятилетнего хозяйничанья великого фюрера", - скептически сказал
Тарасов. Но места у четырех маленьких окошечек брались с боем, всем хотелось
посмотреть на "Европу".
Отодвинули двери вагонов, и началась раздача пайка. Увы, в "Европе" он оказался
значительно скуднее, чем в "задрипанной Польше", все остались голодны. Перед
тем, как наш поезд двинулся дальше, солдаты вставили по две деревянных
перекладин в специальные гнезда в дверях, двери не задвинули, но в каждый вагон
влезло по два солдата и уселись по обе стороны открытой двери. Безусловно,
комендант поезда решил показать, пленным, как выглядит Германия. Похвастаться
своим "хайматом". А похвастаться было чем. Наш поезд проходил непосредственно
через Берлин... Вокруг Берлина, да и во многих местах над самим городом, висели
огромные аэростаты, солдаты сказали Бочарову, что это часть системы
противовоздушной обороны и что воздушная атака на Берлин невозможна. Англичане и
американцы пробовали, но все их самолеты погибли, не долетев до цели, и теперь
они уже не пытаются больше. Немец, рассказывая это, многозначительно приставил
указательный палец к своему лбу и самодовольно улыбнулся, вот, мол, какие мы
немцы умные и хитрые.
Берлин остался позади. День был ясный, солнечный, и несмотря на голодные желудки
все сгрудились у открытой двери и не отрывались от бесконечно разворачивающейся
перед нами панорамы незнакомой страны, с совсем другой, чужой в каждой детали,
жизнью чужого народа. Бочаров все время расспрашивал солдата, переводя вопросы и
ответы. Солдаты объясняли, им нравилось, что русские пленные, видимо, поражены и
удивлены всем, что видели. Проезжали провинцию Бранденбург, потом должны были
проехать Саксонию, с большим городом Лейпцигом, потом Хаммельбург, где находится
лагерь для пленных офицеров всех воюющих с Германией стран. "Там много тысяч
англичан, французов, американцев, бельгийцев, русских, " - переводил Бочаров.
Там все живут очень хорошо, играют в футбол, теннис. Там есть библиотеки, клубы,
кинотеатры, все получают посылки от Красного Креста..." - "Бочаров! Побойся
Бога! Что ты мелешь, что там рай?" - воскликнул кто-то из слушателей. - "Я
перевожу, это они говорят. Действительно, пахнет сказкой".
Чистые городки, поселки, отдельные фермы, всюду прекрасные асфальтированные
дороги, всюду много автомобилей, грузовых, легковых, всяких размеров и фасонов.
Перелески, поля, аккуратно обработанные, народ в большинстве чисто и добротно
одетый, совершенно невероятное количество велосипедов и мотоциклов... Фабрички,
фабрики, громадные заводы и снова поля, городки с церквями, красивыми домами
непривычной архитектуры. Местность холмистая, много речек, перехваченных мостами
и плотинами, и - поразительная чистота и какой-то особый порядок даже на полях и
в лесах... - "Как на картинке. Вот живут. Вот как выглядит капиталистическая
Европа, - Горчаков обнял меня за плечи. - Что скажете, майор?" - "Жалко мне их!
В таких условиях они никогда не придут к коммунизму, не захотят. Не попадут в
рай, завещанный Марксом и Лениным!" - ответил я.
Поезд теперь шел параллельно какой-то особой дороге. Широкая, гладкая бетонная
лента дороги с барьером посередине по всей длине, пологие повороты, все
пересечения либо по мостам, через дорогу, либо под ней, подъезды и съезды плавно
закруглялись, как по лекалу вписывались в главное полотно. По обе стороны
барьера мчались с большой скоростью автомобили, и на каждой стороне дороги, по
всей длине, была, посередине накрашенная прямо на бетоне, бесконечная белая
полоса. По одной стороне машины летели в том же направлении, что и поезд, а по
другой - навстречу ему. На посыпавшиеся вопросы один из солдат коротко бросил:
"Autobahn!" - "Дорога, совсем как... даже не придумаешь, с чем сравнить. Утопия
будущего какая-то. Сколько здесь бетона, батюшки мои". - Алеша, как
зачарованный, смотрел на это поистине потрясающее зрелище. - "Вот как он
выглядит, автобан, я до войны еще читал об этом чуде, а в Америке такие дороги
идут от океана до океана, через всю страну, - вспомнил я, - на тысячи
километров!"
Не останавливаясь, проехали по окраине Лейпцига, и вскоре поезд стал на запасных
путях у Наумбурга. Здесь путешественников ожидали большие баки горячего супа, и,
к общему восторгу, очень хорошего и в большом количестве, но больше ничего, даже
хлеба не выдали. Остановка была короткая, через 15 минут поезд снова был на
ходу.
Вскоре проехали большой и красивый город Эрфурт и сразу после этого въехали в
леса. У меня сильно разболелась голова, и, несмотря на большое желание
продолжать наблюдения, я вынужден был лечь на нары и вскоре заснул.
Разбудил меня Алеша. - "Вставайте, приехали! Эх, все вы проспали! Тут такая
красота кругом!" - Поезд медленно проползал мимо живописного города,
расположенного между довольно высокими холмами, среди которых иногда торчали
высокие нагромождения каменных глыб и скал. Проплыл железнодорожный вокзал,
выстроенный в стиле, немного напоминающем средневековые замки, на платформе
стояло много людей и большая группа детей, одетых в форму полувоенного тина со
всякими нашивками на рукавах и груди.. Общественная система, которая осталась
там, дома, и эта новая, которую мы начинали осязать и видеть, имели много
общего: вождь на верху пирамиды, абсолютное официальное единомыслие, "Хайль
Гитлер" здесь и "Да здравствует Сталин!" там, и вот - группа "пионеров", с
младенчества пропитанных пропагандой, будущих послушных членов партии, здесь
национал-социалистической, со значками свастики, а там - коммунистической, со
значками, изображающими серп и молот...
Поезд прополз немного дальше и стан у разгрузочной платформы товарного пакгауза.
Часть третья.
В Германии. 1942-1944
1. Хаммельбург, Шталаг XIII-В
Всю нашу группу "специалистов" выгрузили из вагонов на запасных путях и стали
перевозить в лагерь. Эта процедура заняла довольно много времени, т к. возило
нас только шесть небольших грузовиков, вмещавших по 20-25 человек, а всего нас
было 898. Когда перевезли последнюю партию, уже начинало темнеть. По пути в
лагерь мы проезжали по улицам старинного, типично немецкого, чистенького,
аккуратного города, лагерь был за городом. На склоне пологой лесистой горы были
видны ряды зданий из темно-бурого кирпича и целые улицы деревянных бараков,
заборы из колючей проволоки, будки охраны, вышки с прожекторами и пулеметами и
всеми прочими доказательствами того, что здесь содержатся люди, лишенные
свободы. Нас, прибывших из Лысогор, разместили в отдельном блоке в десяти
трехкомнатных стандартных бараках, покормили плохо, но все так сильно устали от
долгой дороги, что как только добрались до своих мест, позасыпали сразу как
убитые. Так началось "хаммельбургское сиденье".
Утром, после очень скудного завтрак, состоящего из четверти фунта хлеба,
странного вида и вкуса, трех вареных картошек, столовой ложки бурачного повидла,
тончайшего кусочка плавленого сыра и полулитра коричневой тепловатой жидкости,
называемой кофе, все прибывшие вчера вечером были построены на площадке перед
бараками. У четырех столов сидели немецкие унтер-офицеры, вызывающие по спискам
всех и заполняющие индивидуальные регистрационные карточки. Из строя никого не
выпускали, только в уборную, каждый прошедший регистрацию должен был
возвращаться в строй. У каждого стола, кроме немца, сидел и переводчик из
военнопленных, но на все наши вопросы, касающиеся условий жизни в лагере или
нашего будущего, они, как правило, отвечали стандартной фразой. "Позже, позже
все узнаете, а сейчас возвращайтесь на свое место в строй". Когда после почти
грех часов работы регистрация была закончена, всем разрешили вернуться в бараки.
Размешены мы были в среднем по тридцать человек в комнате, где довольно плотно
были поставлены деревянные двухъярусные кровати с соломенными матрасами, такими
же подушками и серыми байковыми одеялами, все новое, чистое. Нам объявили, что
после обеда все должны будут пройти медицинский осмотр и баню. Кроме того, всем
после бани будет выдано чистое бельё и обмундирование, а тем, у кого нет обуви,
и ботинки. Обед был выдан в 12.30, опять-таки очень голодный: литр жилкою супа с
картофелем и брюквой и четверть фунта того же странного хлеба. Всю вторую
половину дня мы мылись, числились, переодевались. Бельё было старое, часто
порванное, изношенное, но чистое и продезинфицированное, обмундирование самое
разнообразное советское, польское, голландское. Разрозненное, часто тоже
порванное, но чистое. Все эти процедуры продолжались до самого вечера. В 6.30
выдали "ужин": четверть фунта хлеба, три вареных теплых картофелины и пол-литра
"кофе". Наконец, после ужина нас уже никто не трогал, и мы смогли оглядеться и
постараться понять, что из себя представляет наш новый "офицерский лагерь" в
самом центре Германии.
Хаммельбург - старинный немецкий город на севере Баварии. Международный лагерь
для пленных офицеров вырос вокруг военного городка еще кайзеровских времен. В
центре находилось десятка полтора двухэтажных кирпичных казарм, складов, конюшен
и административных зданий, а во все стороны расползались улицы стандартных
деревянных, в основном трехкомнатных бараков. Лагерь был разделен на 9 блоков,
из них 3 русских. С прибытием нашей группы население этих русских блоков стало
около четырех тысяч человек. Все три русских блока и один блок, где находились
казармы немецких солдат охраны, были по одну строну центральной части, а по
другую был лагерь английских, канадских и американских пленных офицеров. Эти
блоки были совершенно изолированы от нас, и я лично, за все два месяца
пребывания в Хаммельбурге, ни разу этих "избранников судьбы" не видал. Все то,
что нам говорили конвоиры на пути из Лысогор в Хаммельбург, было правдой: в
офицерском лагере для всех этих наций были хорошо оборудованные бараки,
библиотеки, спортивные площадки, клубы, даже кино....
Всем этим пленным офицерам была разрешена переписка со своими семьями, они
получали личные и стандартные краснокрестские посылки, все были сыты, хорошо
одеты. Всё это было доступно для офицеров союзных армий разных национальностей,
но не для нас, Богом забытой "советской" национальности. Здесь, в Хаммельбурге,
конечно, было довольно чисто, не так скученно, были бани, нормальные армейские
уборные, прачечная, раз в неделю работали парикмахеры, но питание было заметно
хуже, чем в Лысогорах. Опять главной мыслью была еда и главным ощущением -
спазмы голодного желудка.
Все три "русских" блока хоть и были каждый отдельно огорожены проволочными
заборами, но ворота между ними никогда не запирались и общение пленных между
собой не запрещалось. Через несколько дней мой старый знакомый по Поднесью,
полковник Горчаков, был назначен комендантом всех трех русских блоков,
переименованных в "русский сектор". В лагере были командиры, попавшие в плен на
самых разнообразных участках фронта от Крыма до Ленинграда, причем много было
пленных более "молодых", чем вся наша лысогорская группа "специалистов". Были
отдельные лица со всего лишь двух-трехмесячным "стажем". Разговоры с такими
"молодыми" пленными значительно расширили наш кругозор, мы получили сведения о
том, что в действительности происходит там, на линии фронта, чего мы были
полностью лишены в продолжение всей зимы и весны. Ленинград и Москву немцам
взять не удалось, теперь был действительно фронт, а не бегущие в панике
разрозненные советские дивизии, по пятам преследуемые немецкими танками и
моторизованной пехотой. Линия фронта стабилизировалась, и на некоторых участках
Красная армия стала переходить в наступление. Зима немцам принесла мною
разочарований, потерь и поставила их перед фактом, что "блитц криг" оказался
полным фиаско. Однако неудачи немцев и некоторые успехи Красной армии не
создавали чувства "советского патриотизма", основная масса пленных, включая и
"молодых", была настроена остро антисоветски и антикоммунистически. В
особенности этому способствовала огромная разница во всех деталях условий
содержания в плену нас, "советских" офицеров, и офицеров союзников. Обида на
свое правительство и возмущение его политикой по отношению к своим же солдатам,
оказавшимся в абсолютно бесправном положении, снова поднимали волну злобы и
ненависти к нему. В этом отношении вся масса пленных была однородна. За
прошедшую зиму те, кто пережил ее, привыкли к чувству полной оторванности от
своей страны, от своего прошлого. Прошлое исчезло, а настоящее и будущее
зависело только от немецкого командования и его администрации в лагерях.
Постоянное голодное существование и беспрерывное безделье привело к тому, что
единственным желанным выходом из положения для медленно физически ослабевающих и
умственно деградирующих была возможность попасть на работу, в рабочие команды
куда-то вообще, или хоть на день или два здесь, в Хаммельбурге. Каждый день во
время утренней проверки полицейские вызывали поименно два-три десятка человек,
назначенных на работы вне лагеря. Кто и как выбирал людей на эти работы, мы не
знали, но обычно эти счастливцы были молодыми, сохранившими еще физическую силу
людьми, причем не выше лейтенанта по чину. Возвращались они к ужину,
посвежевшие, сытые, довольные, приносили с собой еду... Через пару недель после
нашего приезда в лагерь прибыла группа немцев, в большинстве штатских. Было
сообщено, что это представители немецкой индустрии и что они будут набирать
группы разных специалистов для работы на заводах. "Вербовочная комиссия", как
стали называть эту группу, вызывала пленных на основании данных об их
гражданской профессии, помеченной в регистрационных карточках. На второй или
третий день работы комиссии вызвали и меня.
В барачной комнате, за двумя столами, сидели два немца. Нас, вызванных на
комиссию, вводили по два человека, и полицейский указывал, кому к какому столу
подойти. Я сел на стул прошв средних лет господина, внимательно читающего мою
регистрационную карточку. Он назвал себя инженером Мейхелем и стал расспрашивать
меня о моей работе инженером до войны. Разговор продолжался довольно долго, и,
отпуская меня, Мейхель сказал, что он хочет поговорить со мной еще раз. Мейхель
свободно говорил по-русски и в разговоре нашем указал на то, что ему нужно
подобрать группу инженеров для работы в конструкторском бюро.
И до приезда этой "вербовочной комиссии" появились слухи, что все мы будем
отправлены на работы, а с началом ее деятельности эти слухи получили солидное
основание. Теперь никто не сомневался, что через короткий промежуток времени мы
все разъедемся в разные стороны, и так как, судя по тону представителей
комиссии, нас принимали и говорили с нами как со специалистами, а не как с
"унтерменшами", то и надежды на будущее принимали заметно розовую окраску.
На следующий день Мейхель снова вызвал меня. Он положил на стол чертеж большого
вентиля с соленоидным приводом и предложил мне рассказать, что я вижу на
чертеже. Потом из портфеля он вынул бронзовую деталь какого-то механизма и велел
сделать эскиз этой детали в трех проекциях с разрезом в определенной плоскости.
Когда я успешно выполнил задание, Мейхель, видимо удовлетворенный, сказал:
"Прекрасно, грамотно и быстро. Мы с вами еще встретимся". Еще через несколько
дней меня перевели в другой барак, в комнату, где, как оказалось, были собраны
все те, кто имел длительные разговоры с инженером Мейхелем. Нас было 28 человек
инженеров-механиков с известным опытом в проектировании и в машиностроении. По
распоряжению Горчакова, я был назначен старшим в комнате. Несмотря на "розовое"
будущее, настоящее нашей маленькой группы инженеров, как и всех прочих пленных в
русском секторе, оставляло желать много лучшего. Мы были голодны, слабели с
каждым днем, целые дни бездельничали и погружались в пессимистическую апатию.
Даже разговоры и обсуждение всяких "больших проблем" в мире, информация о
которых теперь была более или менее доступна нам из разных источников, приелись
и не возбуждали интереса. "Сколько времени осталось до обеда?" - "Когда уже ужин
будут раздавать?" - эти вопросы были более насущны и близки.
В нашей комнате образовались группы преферансистов, играющих в эту старую
карточную игру буквально целыми днями. К одной такой группе примкнул и я. Нас
было четверо: я, майор Бедрицкий, авиационный конструктор и летчик-испытатель,
капитан Мельников, инженер-механик с тульского оружейного завода, и старший
лейтенант Шмаков, конструктор ростовского завода сельскохозяйственных машин.
Однажды, когда мы заканчивали утреннюю "пульку", Мельников сказал, что пора
кончать, т.к. уже 12.20 и сейчас привезут баланду. Ни у кого из нас часов не
было, поэтому я с удивлением поинтересовался, откуда он так точно знает время.
Оказалось, что у Мельникова были, так сказать, солнечные часы. Он наблюдал
движение тени фонарного столба по участку земли с разными камнями, и когда тень
касалась того или иного камня, он знал, который час. Это дало мне идею об
устройстве настоящих солнечных часов для всего блока.
Идея понравилась моим коллегам-преферансистам, это давало какое-то занятие,
отвлекало внимание от живота и обещало некоторое развлечение в нашей убийственно
монотонной лагерной жизни. Для осуществления идеи нужно было получить два
разрешения: от коменданта блока и от немецкой администрации. Полковник Горчаков
не возражал. Для получения разр
...Закладка в соц.сетях
