Жанр: Мемуары
Записки пленного офицера
...мог быть только
Гитлер. По словам Горчакова, часть генералов начала серьезно думать о создании
таких вооруженных сил, и они считали, что для этого есть все предпосылки. Мы,
просидевшие всю зиму в Замостье в абсолютной изоляции, только мельком слышали о
создании русских национальных антибольшевистских частей, например, когда
появились у нас в лагере представители Смысловского-Регенау. А оказывается -
дело и было, и есть во много раз серьезнее и разрастается в очень больших
размерах. Еще в ноябре 1941 года около Смоленска возникла группа, организующая
"Освободительное Движение", и там были сформированы первые воинские части,
костяк будущей "Освободительной Армии". По данным, имеющимся в распоряжении
генерала Лукина, не менее полумиллиона бывших военнопленных, разных воинских
соединений и организаций первой эмиграции и добровольцев из населения
оккупированных немцами районов уже находится под ружьем и сражается против
советского правительства. Теперь дебатировался вопрос, как договориться с
немецким командованием, чтобы объединить все эти разбросанные части воедино и
под русским командованием, чтобы превратить войну из русско-немецкой во
внутреннюю гражданскую войну с целью свалить и уничтожить советскую систему.
Задача, конечно, огромных размеров, политически чрезвычайно сложная, но то, что
огромное большинство пленных в лагерях и населения в стране настроено крайне
антисоветски, вселяло надежду, что если немцы правильно поймут цели движения и
помогут развитию его, то она станет осуществимой. Так думал Горчаков, и,
очевидно, не только он - "Я думаю, что скоро во всех лагерях и в рабочих
командах будет проводиться разъяснительная работа из какого-то центра, и тогда
рекомендую вам крепко подумать надо всем этим", - сказал Горчаков в заключение
нашей затянувшейся беседы.
Эти разговоры заставили меня действительно "крепко подумать". Прежде всего, поновому
встал вопрос, куда мы едем и какую работу должны будем выполнять? После
отъезда моих замостьевских приятелей и Владишевского я остался в одиночестве.
Горчаков был не в счет, т. к много времени уделял административной работе в
нашем русском секторе, а когда был свободен - обычно уходил в генеральский
барак. Немногие имели туда свободный доступ, но он - имел. Наученный горьким
опытом прошедшей зимы, я не доверял окружающим меня новым людям. Единственным
человеком, с которым, мне казалось, можно поделиться сомнениями и мыслями, был
Бедрицкий. Я рассказал ему, что узнал о Пеенемюнде, и спросил его мнение. -
"Ведь мы можем оказаться в положении инженеров, работающих над созданием новых
типов оружия. Оружия, которое немцы будут использовать против наших солдат, а
возможно и против городов и заводов в тылу. Как вы это оцениваете?" - Бедрицкий
помолчал немного и вдруг сказал: "Бог дал мне смирение и терпение принять то,
что я не могу изменить. Бог дал мне храбрость, силу и настойчивость изменить то,
что я могу. И Он дал мне мудрость и разум, чтобы понимать эту разницу". Я был
поражен! Это были слова, которые я много раз повторял в жизни при самых трудных
обстоятельствах. Это был, так сказать, стержень моей личной философии. - "Откуда
вы это взяли, эти слова?" - спросил я. - "Не знаю, но они дают мне силу жить,
если бы я был средневековым рыцарем, я бы этот девиз написал на своем щите". -
"Следовательно?" - "Я думаю, что сейчас мы на первом параграфе, когда приедем и
осмотримся - будем на третьем, а тогда и решим, что мы можем предпринять по
второму". - Мы с Сергеем Владимировичем вскоре перешли на "ты" и сделались
близкими друзьями.
В начале июля нашу группу перевели совсем в другую часть лагеря, в огромную,
мрачную, старую казарму с трехэтажными железными койками, большими длинными
столами посередине, обставленными стульями. Казарма была рассчитана на сто
человек, а нас было только 28. Через день прибыло пополнение: два инженеркапитана,
Евгений Присадский и Василий Бодунов, оба с пензенского велосипедного
завода, майор Петр Пискарев и молодой лейтенант Анатолий Шурупов. Пискарев был
назначен "старшиной команды", а Шурупов официальным переводчиком.
Я совсем разболелся, ослабел, а ноги все больше и больше распухали. Здесь, в
Хаммельбурге, голод я переносил значительно труднее, чем в самые скверные
времена в Замостье. Там пища была настолько отвратительна, что несмотря на голод
нужно было иногда просто заставлять себя взять ее в рот и проглотить. Здесь, в
Хаммельбурге, наоборот - все было приличного качества и вкуса - и хлеб, и
картофель, и суп, и то, что выдавалось сверх этих трех "основных китов нашей
диеты", - но количества выдаваемого были настолько мизерны, что фактически за
весь день мы ели пять-десять минут, а остальное время, 23 и три четверти часа,
мы мучительно хотели есть! Я стал плохо спать, вставал по ночам, без конца пил
воду. Желудок работал только раз в неделю. Наша казарма была на самом краю
русского сектора. Почему это кирпичное сооружение, наверно, столетнего возраста,
оказалось включенным в периметр сектора - Бог знает. Чтобы попасть в лагерь, от
нашей казармы надо было пройти по дорожке вдоль проволочного забора, а за
забором было два барака, где жили немецкие солдаты. Однажды утром, плетясь по
этой дорожке, я увидел, как солдат-немец перебросил через забор две буханки
хлеба, подхваченные на лету какими-то счастливцами пленными. Мысль о возможности
получить таким образом кусок хлеба захватила все мое существо, и я целый день
продежурил на дорожке в ожидании "улыбки судьбы". Увы, ничего не получилось.
Тогда я решил встать рано утром и еще раз попытать счастья. Было еще полутемно,
когда я занял позицию у забора против немецкого барака. Скоро из одного барака
вышел светловолосый плотный солдат, без мундира и в шлепанцах на босых ногах, он
сходил в уборную, снова появился и, почесываясь, стал смотреть на небо, потом,
скользнув взглядом по моей фигуре, ушел в свой барак. Появился другой, сделал то
же путешествие, стал у края дороги и закурил сигаретку. Я решился действовать:
"Битте, герр зольдат... брот... айн клайнес штюк, битте, герр зольдат", - с
трудом выдавил я из себя. Немец услышал, подошел ближе и молча стал
рассматривать меня, как зверя в зоопарке. Он был пожилой, рыжий, с хмурым и
неприятным грубым лицом. Внезапно он покраснел и заорал: "Raus! Verfluchtige
Schweine! Bettler! Bitte, bitte, - передразнил он. Raus, menschliche Abfll!
Raus, Schweine!" - потом поднял камень с земли и запустил им в меня. Камень
пролетел мимо, а немец пошел к своему бараку, продолжая ругаться. Я отошел в
сторону, а потом сел на землю и... заплакал. От слабости, от унижения, от
голода, от безнадежности, от грубости этого рыжего злобного солдата. "Так тебе и
надо, - шептал я сам себе, - от бурчания в животе потерял всякое человеческое
достоинство. Так тебе и надо, получил по заслугам!"
Нас как бы действительно забыли, а я стал думать, что даже если нас наконец
отправят на работу, то меня могут забраковать по здоровью. По совету Бедрицкого,
я записался на прием к доктору в санчасть. Принял меня очень милый молодой врач,
харьковчанин. Внимательно осмотрев меня, он сказал: "Организм у вас здоровый и
крепкий, но вы изголодались до крайности. Я дам вам пилюльки и сделаю укол.
После этого санитар даст вам жидкую кашу, очень питательную. Приходите каждый
день по утрам на эту процедуру, включая кашу. Должно помочь". - Помогло! Через
несколько дней я стал чувствовать себя значительно крепче, даже опухлость ног
начала заметно спадать.
В один действительно прекрасный день произошло чудо: утром дежурные принесли
завтрак - по крайней мере в утроенном размере. Обед - тоже, и ужин - тоже!
Пискарев сказал, что через три дня мы уедем, и что все эти оставшиеся дни мы
будем получать усиленный паек. 24 июля нас предупредили, что утром на следующий
день мы поедем к месту назначения, а вечером меня вдруг вызвал к себе
Горчаков. - "Прощайте, майор, - сказал он. - Вы и вся ваша группа завтра утром
отправляетесь в путь. Мы с вами старые знакомые, я привык уважать вас, поэтому
хочу сказать вам пару напутственных слов. Во-первых, помните о том, что мы с
вами абсолютно бесправны и беззащитны. Немцы не несут никакой ответственности за
наше существование ни перед кем, поэтому слова "суровое наказание" в приказе об
отправке нашего брата на работы имеют абсолютное значение. У меня есть сведения,
что уже были случаи расстрела тех пленных офицеров, которые возомнили себя
рабочими по контракту, и вели себя так, что это не понравилось кому-то. Мы, к
сожалению, рабы. Зная ваш строптивый характер, предупреждаю вас об этом. Не
рискуйте своей жизнью, она и вам и нам еще пригодится. То, что я говорил о
начале организации Освободительной Армии, начинает принимать определенные
очертания. Я надеюсь, что мы с вами еще встретимся. Теперь о другом. Майор
Пискарев назначен управлением лагеря старшиной вашей группы, я не знаю - почему.
Кто он и чем дышит, тоже не знаю. Но то, что я о нем знаю, не вызывает у меня к
нему симпатии. Как Пискарев, советский майор, попал в такое доверие к немцам,
тоже мне неизвестно. Говорят, он настроен очень пронемецки. Я как-то
инстинктивно не верю ему и советую быть с ним настороже, во всяком случае пока
вы сами его не раскусите. Если у нас с организацией Освободительной Армии чтонибудь
получится, то и нам придется какое-то время проявлять некоторую
"пронемецкосгь", но это будет только наверху, в официальных отношениях.
Возможно, что и у Пискарева это камуфляж, по личным причинам Вы сами увидите.
Вот, это собственно и все, что я хотел сказать. Будьте здоровы и осторожны"
Утром, после такого же обильного завтрака, появился фельдфебель, нам выдали
маршевой рацион, посадили в грузовик и привезли на железнодорожную станцию
Хаммельбург. В теплушке с нарами, парашей под брезентовым колпаком,
обеспечивающим уединение, и баком с питьевой водой, мы, 32 человека,
разместились с комфортом. У незакрытых дверей уселось два немецких солдата,
вагон наш прицепили к пассажирскому поезду, и мы поехали. Ехали, что называется,
по первому классу. Маршевой паек: целая буханка хлеба, банка овощных консервов с
маленькими кусочками мяса, пачка сигарет на двоих, плюс наши конвоиры дважды в
день приносили довольно приличный суп, его можно было есть "от пуза". Наш
дорожный конвой состоял из фельдфебеля и шести солдат, менявшихся каждые 4-5
часов у открытых дверей вагона, остальные ехали где-то в поезде. Все солдаты и
фельдфебель были пожилые, добродушные и довольно разговорчивые люди. Они все
рассказывали о Германии, о городах, мимо которых проезжал поезд, показывали
снимки своих жен, детей, а один и внуков, угощали нас сигаретами, и все были
довольны. Через Шурупова мы задавали им вопросы о том, куда едем, на какие
работы и что такое НАР. Солдаты или сами мало знали об этом НАР, или почему го
не захотели распространяться на эту тему. Я сразу вспомнил свой разговор с
Владишевским, потому что один из солдат, подняв палец, тоже начал с
таинственного "О!" "О! Sehr wichtige Organisation!" - А другой подтвердил слова
своего товарища, утвердительно покачав головой, и с значительным видом тоже
сказал "О!" Мы узнали, что нам предстоит проехать больше шестисот километров, и
на место мы прибудем только на следующий день. Под вечер наш вагон отцепили и
поставили на запасных путях. Солдаты ушли, наглухо заперев вагон и закрыв
наружные ставни. Судя по звуку, кто-то из них все время дежурил снаружи. Мы
начали устраиваться на ночь, и вскоре все в вагоне уснули.
Всю последнюю неделю я присматривался к Пискареву, а после прощального разговора
с Горчаковым - очень пристально. Мне он не нравился, по какому-то, вероятно
предвзятому, чувству мне казалось, что и там, дома, он был членом партии. Люди
такого типа, не имея ничего своего, что могло бы их вывести в первые ряды, но
испытывая постоянную жажду "играть важную роль", вступали в партию, садились в
мягкие кресла за широкими письменными столами с телефоном, в "своем" кабинете, с
секретаршей у дверей, и, опираясь на положение члена партии, "играли" эту
"важную роль", управляя колхозом, заводом или трестом, мало понимая дело, но
свято придерживаясь "партийной линии". Ими было довольно начальство, а они -
своим "важным положением" и... доступом в закрытые распределители. У меня
возникло предчувствие, что мы с ним, пожалуй, "не сработаемся"! Кто он, откуда,
где и когда попал в плен, я пока выяснить не мог.
Шурупов, или Толька, как все стали его называть, был совсем мальчишкой, ему было
только 20 лет. Он был студент предпоследнего курса института иностранных языков
в Одессе, но немецкий язык для нею был родной. Он родился вырос и воспитывался в
семье матери, дочери немецких колонистов в районе Одессы. Он был нахальным,
каким-то издерганным, очень нервным, худым и беспокойным как муха мальчишкой.
После пережитого в ченстоховском лагере для красноармейцев голода, он никак не
мог наесться и, мгновенно проглотив свою порцию, выпрашивал у других еще "хоть
кусочек".
Ночью наш вагон снова прицепили к поезду, и я уснул под мерное покачивание
вагона и стук колес.
Утром солдаты принесли "кофе" с немецкими армейскими, твердыми как камень,
галетами и снова уселись у открытых дверей теплушки. Было уже около двенадцати
часов дня, когда нас выгрузили из вагона. На здании вокзала была надпись
готическими буквами - Graiswald. Колонной по двое, под охраной всех шести солдат
и фельдфебеля, мы направились по дорожке через поле к большой группе зданий
красного кирпича. Погода была пасмурная, туманная, моросил мелкий дождик, и пока
мы дошли до этих зданий, все промокли и продрогли. Через большие импозантные
ворота, с бетонными немецкими орлами и свастиками, нас ввели на широкий двор,
где на высокой мачте вяло полоскался отяжелевший от дождя красный флаг с белым
кругом и черной свастикой. Это и был Шталаг II-С.
2. Грейсвальд, Шталаг II-С
Дождь усиливался, а мы стояли посреди двора, солдаты и фельдфебель ушли, оставив
только одного, уныло стоящего под дождем, закутавшись в свой плащ. Пискарев,
несмотря на наши просьбы, отказался попросить солдата, чтобы нам разрешили
перейти через двор и укрыться под крытым переходом между зданьями. Тогда я взял
на себя инициативу, подошел к солдату и, используя мой бедный запас немецких
слов и большое количество жестов и мимики, объяснил ему нашу просьбу. Солдат
немедленно согласился, и мы спрятались от дождя под навес. Мои действия "через
голову начальства" явно пришлись не по вкусу Пискареву, но все остальные были
довольны. Наконец, минут через 25, появился наш конвойный фельдфебель в
сопровождении унтера, очевидно из управления лагеря. Произошла официальная
передача "живого товара" из рук в руки, по именному списку. Фельдфебель сказал
нам "лебе вооль", махнул рукой и ушел, а унтер приказал следовать за ним. По
проходам между зданиями, через несколько охраняемых часовыми калиток, он привел
нас в помещение, похожее на большой гараж, с двухъярусными железными койками.
Здесь нас встретил моложавый, аккуратно одетый в советскую морскую командирскую
форму человек и сказал нам: - "Здравствуйте, господа. Меня зовут Вячеслав
Михайлович Гранов, я работаю в канцелярии Шталага, в русском отделе. В этом
помещении вы пробудете два или три дня, перед тем как поехать в рабочий лагерь,
куда вы назначены. Сейчас вас накормят, потом вы пойдете в баню и получите новое
обмундирование и белье. С вами останется лейтенант Андрей Кузьмич Новиков, а я
снова приду после пяти вечера и тогда поделюсь с вами тем, что знаю о вашей
будущей работе и об условиях, в которых вы будете жить".
Привезли еду, хороший суп, хлеб, вареный картофель в количестве вполне
достаточном, мы поели, и сразу Новиков повел нас сперва в баню, а потом на
переобмундирование. Белье дали новое, почти все получили английские шерстяные
военные брюки и голубовато-серые голландские куртки, кроме того, выдали по две
пары серых бумажных толстых носков и по паре грубых, крепких, хорошо починенных,
ботинок. На складе, где мы получали все это богатство, даже можно было подбирать
по размерам и росту.
К трем часам дня мы, чистые, прилично одетые и относительно сытые, вернулись под
предводительством Новикова в наше временное помещение, и здесь нас ожидал
сюрприз: на столе стояло два картонных ящика с надписью на русском языке -
"подарок на новоселье". Это русская группа в лагере решила ознаменовать наше
прибытие. В ящиках были мясные консервы, печенье, сухие фрукты, молочный и
яичный порошок, сигареты, шоколад... Мельников и Пискарев начали все это делить
на 32 части, а Новиков в это время рассказал нам о том, куда мы попали: "Этот
Шталаг II-С является центром на всю Померанию, все рабочие команды, в сельском
хозяйстве у бауеров, в промышленности и на железной дороге, административно
подчиняются Шталагу. В самом лагере живут рядовые из французской и бельгийской
армии, те, кто не хочет или почему-либо не может работать, их не принуждают.
Нас, русских, здесь мало, только 32 человека, как и вас. В канцелярии работает
7, в портняжной мастерской 9, в сапожной 11 и на кухне 5. Гранов - старшина всей
нашей русской команды. В рабочих командах, приписанных к нашему Шталагу,
числится почти 5 000 солдат Красной армии. У нас прекрасные отношения с
французами и бельгийцами, и поэтому мы ни в чем не нуждаемся... Должен сказать,
что в смысле питания я лично и до войны, дома, никогда так не жил. Ваша группа -
это первая офицерская группа, присланная на работы в наш Шталаг". Он рассказал,
что почти все в их группе попали в плен в киевском окружении, и они,
"канцеляристы", были подобраны сюда на основании знания не менее двух языков,
немецкого и французского или английского. Гранов был моряк, после гибели корабля
в Балтийском море его выловили из воды немцы, он хорошо знал немецкий,
французский и свободно изъяснялся по-английски. Французов и бельгийцев,
постоянно живущих в лагере, было примерно 4000 человек, кроме того, в рабочих
командах, главным образом у крупных бауеров, еще около тысячи. Кроме того, в
ведении управления Шталага находилось два особых лагеря, один для политического
состава Красной армии и флота, другой - штрафной, для провинившихся французов и
бельгийцев, в рамках Женевской Конвенции. При лагере было постоянное
представительство Международного Красного Креста, но всякое общение между этим
представительством и русской группой категорически запрещалось.
Наш временный лагерь представлял собой длинное здание с восемью большими
помещениями, изначально, очевидно, гаражами для тяжелых автомашин, а может быть
и танков. Пять таких помещений были заперты, в одном жили "канцеляристы", в
другом остальная часть русской группы, а третье было предоставлено нам. По
другую сторону узкого, длинного двора было точно такое же здание, но без дверей,
а по сторонам - высокие заборы из колючей проволоки с калитками. Одна была
наглухо заперта, а другая, через которую мы прошли, охранялась часовым.
В 5.30 пришли с работы все члены небольшой "русской колонии" Шталага, и сразу же
прибыл на двух тележках ужин. После "подарка на новоселье" никто фактически есть
не хотел, но... пленный никогда не отказывается от еды, и мы до отказа наполнили
желудки. Гранов появился после ужина, пришел в наше помещение, попросил общего
внимания и стал рассказывать о том, что знал.
НАР с таинственным "О!" - это большой комплекс производственного типа военных
лабораторий и испытательных станций, расположенных на острове Узедом, в устье
реки Пеена, в трех городках: Пеенемюнде, Зиновиц и Козеров. Наш лагерь устроен в
городе Вольгаст. на материке, против Узедома. Пока там только десять пленных
красноармейцев, т.е. "хозяйственно-обслуживающая команда". Лагерь ожидает нас. В
лагере оборудована чертежная зала, в которой мы и будем работать. Руководство
лагеря двойное: по административной линии он подчиняется Шталагу, т.е. Вермахту,
и комендант там фельдфебель Радац, Гранов его никогда не видел, но слышал, что
это "военный брак", по каким-то причинам отчислен в тыл, несмотря на свой
молодой возраст. По производственной линии лагерь находится в ведении НАР,
представителем которого и шефом на месте является инженер Карл Мейхель, тот
самый, который производил отбор на работу в Хаммельбурге. Условия жизни в лагере
предполагаются вполне сносные, питание стандартное, вермахтовское, по расписанию
для рабочих команд. Устройство и организация этого лагеря - следствие одной из
первых немецких попыток использовать квалифицированную часть советских пленных
по специальности, рационально и эффективно. Тот лагерь, куда мы будем
помещены, - это только начало эксперимента. Уже сейчас там же, в Вольгасте,
начато строительство другого, значительно больших размеров лагеря, рассчитанного
на 300-400 человек специалистов, работающих в нескольких мастерских. Наша
команда, присланная из Хаммельбурга, должна стать как бы основой, костяком
будущей, значительно большей. Гранов вынул из кармана кителя наш список и
сказал, что согласно этому списку, составленному Мейхелем и утвержденному в
управлении Шталага, старшиной команды и "русским комендантом" лагеря назначен
майор Петр Пискарев, официальным переводчиком - Анатолий Шурупов, а старшиной в
чертежном зале... Гранов назвал мое имя!
Для меня это было совершенно неожиданно, я не понимал, почему "удостоился такого
почета". Можно было только предполагать, что либо я произвел на Мейхеля хорошее
впечатление при разговоре в Хаммельбурге, либо, что более вероятно, меня
рекомендовал полковник Горчаков, с первого дня нашего знакомства в Поднесье
относившийся ко мне исключительно хорошо. Так или иначе, но и сам Гранов, и мои
сотоварищи по команде поздравили меня с "назначением на должность главного
инженера военнопленного конструкторского бюро НАР".
В Шталаге мы пробыли четыре дня. Все отдохнули, отъелись, успокоились... Питание
было вполне приличное и достаточное, русская группа получала паек наравне с
другими пленными, с общей кухни. Кроме того, нам все время приносили разные
деликатесы из посылок Красного Креста, получаемых французами и бельгийцами и
специально передаваемых ими для нас. Маленькая группа советских пленных,
попавших в Шталаг, жила здесь, "как у Христа за пазухой"! Портные и сапожники
обслуживали главным образом пленных в самом лагере и всегда получали
"благодарность" от своих клиентов, приносивших им на починку носильные вещи и
обувь. Канцеляристы, работавшие в картотеке русских пленных приписанных к
лагерю, и хорошо говорящие по-французски, имели приятельские отношения со своими
коллегами по работе в управлении, и не только постоянно получали от них те же
продукты деликатесы из краснокрестских посылок, но и, по разрешении управления
Шталага, принимали участие в жизни иностранной части лагеря. Они участвовали в
шахматных состязаниях, спортивных играх, двое были постоянными членами
общелагерного оркестра. В обоих жилых помещениях этой группы стояли
индивидуальные кровати с простынями и одеялами, столы и стулья, индивидуальные
шкафчики, помещения были утеплены и имели печи, к услугам пленных была неплохая
русская библиотека, где наряду со старо русской классикой и книгами советских
авторов было много эмигрантской литературы. Все они были, видимо, довольны свое
судьбой... и все явно избегали говорить на политические темы, обсуждать мировые
и военные события и говорить о будущем!
Эту общую черту мы сразу заметили. У нас же с течением времен тоже сложилась
некая "общая черта": как только нас переставал мучить голодный желудок, мы
начинали политические споры, дебаты, обсуждения тех новостей, которые нам были
доступны, думали о том, как развиваются события, старались определить свое место
в этих событиях "сегодня" и в особенности "завтра". Теперь, когда мы в общих
чертах узнали, куда и на какую работу попали, возник и новый вопрос. Вопрос, так
сказать, моральности нашего положения. Фигура Гранова меня очень заинтересовала.
Всегда с иголочки одетый, в начищенных полуботинках, спокойный и очень любезный
в обращении с окружающими, он резко отличался от всей своей группы, не говоря
уже о нас, типичных пленных, переживших страшную зиму в Замостье, Бялой Подляске
или других подобно типа лагерях. Мне очень хотелось поговорить с ним, и, улучив
момент накануне нашего отъезда в Вольгаст, я наконец получил эту возможность.
Я задал ему два вопроса: знает ли он о Вольгасте и НАР больше, чем рассказал
нам, и как он, с точки зрения морали, относится к нашему положению - положению
советских или русских инженеров, вынужденных работать в немецкой военной
промышленности. На первый вопрос он ответил просто: "Нет, все, что знаю
рассказал, никаких дополнительных сведений у меня нет". - Потом, как бы с
любопытством посмотрел на меня и сказал: "Ваш второй вопрос очень наивен... или
это провокация? - и, помолчав, добавил: - Идем в мой уголок и побеседуем". -
Этот "уголок" находился за большими шкафами и брезентовой занавеской в том
помещении, где жили канцеляристы: кровать, стол, несколько стульев, шкаф, полка
с книгами, патефон. Очень чисто, аккуратно и даже комфортабельно. Мы сели.
Осмотревшись вокруг, я сказал: "Мне кажется, что теперь я увидел весь широчайший
диапазон условий жизни советского пленного в немецких лагерях, от барака в
Замостье, где на полу валялось шесть десятков умирающих от голода доходяг, до
вот этого "уголка" - с хорошей постелью, книгами и патефоном. И, конечно, хозяин
этого "уголка" не испытывает голода!" - "Я понимаю ваше горькое чувство, поэтому
перед тем, как ответить на ваш вопрос о "моральности", хочу сделать некоторое
вступление", - ответил он и рассказал мне следующее.
Он был "потомственный моряк", родился и вырос в Кронштадте. Его отец, погибший
во время Кронштадтского восстания, был один из тех, кто остался верен
коммунистической власти и не присоединился к восставшим. Мать умерла еще раньше,
и он, круглый сирота и сын погибшего героя, был п
...Закладка в соц.сетях
