Жанр: Мемуары
На берегах сены
...вие
какое-то!
Мы все еще стоим в прихожей Дверь залы вдруг отворяется, и Дима, пробежав
несколько шагов, бросается передо мной на колени.
— Спасите меня, спасите!
Слезы текут по его молодому мужественному .ищу. придавая ему не то младенческое,
не то старушечье выражение
— Спасите меня, спасите! Спасите Лелю, ведь она тоже погибнет.
Это единственный шанс, пусть ничтожным, по всетаки
шанс! Леля в положении! — всхлипывает он, как будто этот довод должен меня
убедить.
Мне отвратительно, мне страшно, я закрываю глаза, чтобы не видеть его.
А они вдвоем наперебой уговаривают меня всеми возможными и невозможными
способами.
— Если ты не пойдешь и Диму расстреляют,— почти кричит Володя,— у тебя всю
жизнь будут угрызения совести. Ты всю жизнь будешь мучиться!
Дима, должно быть, истощив все доводы, только громко всхлипывает и целует мои
бархатные, покрытые снегом, сапожки.
Я совершенно потеряна. Я больше ни минуты не могу выдержать этого безумия.
— Хорошо,— говорю я, сама удивляясь тому, что я говорю.— Я согласна. Я
пойду. Но только перестаньте. Перестаньте! Прекратите сейчас же!
Дима вскакивает.
— Вы ангел, вы ангел. Вы мое спасение! Спасибо! Спасибо! Спасибо!
Володя присоединяется к нему, и вот они в два голоса благодарят меня.
Но это как-то не доходит до меня. Все вдруг потеряло реальность, как только я
произнесла —
я согласна
, все мне стало безразлично, как будто все это
происходит не со мной и меня не касается.
Я все еще стою в прихожей у входной двери, словно я только что вернулась из Дома
литераторов. Но я уже совсем не та, которая так весело вбежала сюда. Я другая.
Вернее, я — никто.
— Надо спешить,— торопит Володя деловым тоном,— ведь
хождение
разрешается только до шести, а теперь уже пять. Это очень далеко — на
Васильевском острове, 12 линия. Идем, идем скорее!
Я вижу, как они торопливо надевают пальто и шапки, закутывают шеи шарфами. Я
жду. Мне одеваться не надо — ведь я даже не успела сбросить с себя шубки.
Мы спускаемся по лестнице. Они беспрерывно говорят что-то, но я не слушаю,
вернее, даже не слышу. Они с двух сторон поддерживают меня под руки. Я не
протестую, хотя мне, наверное, было бы легче идти одной. Нет, не знаю — легче
или труднее, я как-то не чувствую, что иду и даже, вероятно, очень быстро иду —
ведь мы уже на Невском. Мы идем не по тротуару, а посередине проспекта.
Туман. Особенный, петербургский, туман. В полутьме слабо белеют сугробы и снег
под ногами. Мимо нас сквозь туман проскальзывают редкие прохожие, похожие на
тени.
В памяти всплывают строки:
И совсем не в мире мы, а где-то На задворках мира средь теней.
Да, средь теней, и я тоже тень.
В тишине глухо доносятся орудийные выстрелы. Это там, в другом мире, стреляют
почему-то...
И вот наконец Васильевский остров. Мы продолжаем шагать. Я совершенно не знаю
Васильевского острова.
— Пришли. Слава Богу,— говорит Дима.— Слава Богу, не опоздали!
— Перестань Бога славить,— обрывает его Володя.— Еще сглазишь.— И мне: —
Ну, ни пуха тебе, ни пера!
Пришли?.. Значит, сейчас...
На мгновение мне становится страшно, мне хочется бежать, спрятаться.
Но я уже вхожу с Димой в темный дом. Не поднимаясь по лестнице, он стучит в
какую-то узкую дверь явно условным стуком. За дверью хриплый голос:
— Пароль?
— Золотой зонтик! — отчеканивает Дима. И дверь открывается.
Мы входим в большую накуренную комнату. С потолка спускается керосиновая яркая
лампа. Под ней за зеленым столом сидят пять человек спекулянтского типа. На
столе лежат нераспечатанные колоды карт. При нашем появлении все поворачивают
головы и с любопытством уставляются на нас.
Дима сбивчиво объясняет, что он привел заместительницу, которая будет играть
вместо него. И он широким жестом указывает на меня:
— Будьте знакомы!
Один из игроков, с длинными усами, похожий на моржа, встает и, подойдя к нам, с
изумлением осматривает меня сверху донизу и, подняв руку, тыча мне указательным
пальцем почти в грудь, недоумевающе спрашивает Диму:
— Это будет играть?
Это
— в среднем роде. Дима кивает.
— Да, да. Вместо меня.
Похожий на моржа игрок пожимает плечами и снисходительно:
— Что ж? Попробуем...
И он придвигает для меня стул к столу.
Я сбрасываю шубку на груду мужских шуб, лежащих на сундуке, и, не снимая
меховой шапочки, сажусь за стол. Длинноусый игрок берет колоду карт.
— Начнем! — торжественно объявляет он.— Больше ждать некого. Мало кто
рискует выйти из дома сегодня.
И мы начинаем играть.
Дима кладет передо мною пачку денег — ему удалось занять их у своих приятелей. Я
даже не пересчитываю их.
Я играю совершенно механически с тем же чувством отсутствия себя и нереальности
всего, что сейчас происходит. Играю
с переменным успехом, но все же скорее с успехом. Пачка денег с легка
увеличилась.
Дима стоит за моим стулом.
— Ставьте крупней, — шепчет он по-французски,— ставьте
крупней! Крупней'
Я оборачиваюсь к нему:
— Не смейте говорить no-францучски. Не мешайте мне Сядьте гам в угол и молчите!
Я сама удивляюсь своему властному, повелительному тону, но он иолча повинуется и
садится в дальний угол. А я продолжаю так же играть.
Время идет незаметно. На больших часах на противоположной стене без четверти
четыре утра, значит, я сижу здесь уже столько часов! Но усталости я не чувствую
и — хотя это, казалось бы, невозможно - ни о чем не думаю, равнодушно глядя на
медленно утолщающуюся пачку денег передо мной.
Если так будет продолжаться, я к утру отыграю лишь ни-чтожнчю часть нужной
астрономической суммы. Но это меня как-го не касается, не доходит до моего
сознания.
И ндр"1 я вздрагиваю, будто по мне прошел электрический ток Eke сразу меняется и
вокруг меня и во мне. Меня охватывает необычайное волнение, на меня налетает
вихрь с ума сводящего вдохновения и восторга — вот-вот захлебнусь в нем и \мру
тут за этим столом.
Это длится не больше минуты, и все опять приходит в порядок, но ощущение
восторга и вдохновения все еще продолжается, как будто над моим ухом трубит
победная труба. Да, победа! Победа! Мне сразу становится ясно, что это победа,
что поражения быть не может, что все, что я сейчас делаю, непременно должно
удагься. Все, даже самое невероятное.
Мне сейчас все доступно. Я все могу. Волнение сменяется блаженным покоем и
уверенностью Я уже совсем по-новом) начинаю трать не механически, а сознательно,
с чувством редкого \довольствия.
Я удваиваю, утраиваю ставки, я то и дело говорю:
Ва-банк'
- и не удивляюсь
нисколько, что передо мной теперь целая [ора денег
Ведь я жаю, что не могу проиграть. Я играю так довольно долго Часы на стене
показывают пять.
Я см v1 i но соображаю, что я, наверно, отыграла уже весь Димин проигрыш, и
начинаю, шурша деньгами, подсчитывать их, в чем мне любезно помогает игрок,
сидящий рядом со мной.
Оказывается, я действительно отыграла все, даже немного больше суммы, казавшейся
мне астрономической.
Теперь бы я могла прекратить игру. Но я знаю — это у игроков считается
неприличным.
И к тому же еще половина шестого, а
хождение по улицам
разрешено с шести.
Значит, надо продолжать. И я продолжаю. Но теперь с желанием проиграть излишек.
Мне жаль этих
игроков — может быть, это не те, что вчера обыграли Диму. А я их обобрала.
Но проиграть мне ничего не удается, хотя я нарочно играю совершенно безрассудно.
Игрок напротив меня вдруг обращается ко всем остальным:
— Я проиграл все наличные деньги. Согласны вы играть на эквиваленты?
Его сосед с большим бриллиантом на пальце качает головой.
— Ну нет! Помилуйте. Кто их знает, почем эти ленты и есть ли на них спрос. На
ленты я не играю.
— А каковы ваши эквиваленты? — спрашивает другой игрок. Владелец эквивалентов
вынимает из портфеля длинную золотую цепочку и серебряную сумочку.
Я киваю.
— Я согласна.
Мне очень хочется проиграть — но к моей горе денег прибавляется еще и золотая
цепочка, и серебряная сумочка.
А часы показывают шесть.
И можно расходиться.
Все шумно встают.
Дима в совершенном пароксизме счастья, выкрикивая что-то, кидается ко мне.
— Не устраивайте истерики! Молчите и забирайте деньги. Сумочка и цепочка
— подарок Леле,— говорю я и с трудом поднимаюсь со стула. Длинноусый игрок
галантно подает мне мою шубку.
— Если вам захочется когда-нибудь поиграть,— милости просим! Вы,
видно, честный игрок,— он улыбается, растянув узкие губы, и еще сильнее
становится похожим на моржа.
— Спасибо. Значит,
это
оказалось порядочным игроком? — спрашиваю я его, тоже
улыбаясь.
Он смущается:
- Простите, ради Бога! Меня поразил ваш молодой вид. Я протягиваю ему
руку:
— Я нисколько не обиделась. До свидания. И еще раз спасибо.
Дима все никак не может уложить деньги в свой портфель дрожащими руками.
Двое игроков помогают ему укладывать их. Они, по-видимому, совсем не огорчены
своим проигрышем и весело шутят.
Я прощаюсь со всеми ними за руку. Дима, прижимая обеими руками туго набитый
портфель к груди, продолжая сиять от счастья, открывает входную дверь.
И я, еще раз кивнув всем на прощание, выхожу вместе с ним...
Да, все это было так, совсем так. Я, стоя с Адамовичем и Георгием Ивановым в
Париже, у себя дома на сквере Ренуара, 4, неожиданно не только вспомнила
невероятно ясно, но и пережила
это снова, как будто все это случилось сегодня ночью. И сейчас, вынырнув из
глубины воспоминаний, еще не совсем придя в себя, моргаю, как спросонок.
Но, должно быть, мое путешествие в страну прошлого длилось лишь несколько
мгновений, раз они оба ничего не заметили и продолжают все так же уговаривать
меня, как будто наш разговор и не прерывался.
— Ты должна непременно согласиться,— настаивает Георгий Иванов.—
Непременно! Не упрямься!
Но я решительно качаю головой.
— Нет, ни за что. Тогда это было чудо. Единственное чудо за всю мою жизнь. И
оно, конечно, никогда не повторится.
Он нетерпеливо перебивает меня.
— Почему не повторится? И чудеса могут повторяться. Всякое бывает.— И уже
насмешливо прищурясь: — А вдруг ты окажешься чудотворицей?
Но я, отмахнувшись от него рукой, продолжаю:
— Нет, вторичного чуда не будет — это глупая затея. Я не поеду в Монте-Карло.
Ваша тетя Вера, конечно, рассвирепеет и будет вас распекать, бранить и пилить.
Но ведь это все буря в стакане воды — в конце концов, она вас простит, и все
войдет в свою колею.
— А мама? — вскрикивает Адамович.— Если бы одна тетя Вера, я бы все перенес. Но
мама! Ведь это для нее будет позор и горе. Это почти убьет ее!
Мама, как Адамович по-детски называет свою мать, милая Елизавета Семеновна
совсем не похожа на свою властную сестру, вдову английского миллионера господина
Белэй, как Адамович почтительно величает его. Называть его дядей Белэй ему и в
голову не могло прийти.
Да, для бедной Елизаветы Семеновны то, что ее сын, ее Жоржик, мог проиграть
данные ему на покупку квартиры деньги, будет страшным ударом. Ведь она гордится
и восхищается им. Лучше его, добрее, умнее и талантливее никого на свете нет. А
какой он любящий, замечательный сын!
О его пагубной страсти к игре, как это ни странно, у нее и понятия не было. В
семье Адамовича члены ее всё скрывали друг от друга и, главное, от матери —
чтобы не огорчать ее, из любви к ней.
— Подумали вы о маме? Каково ей будет житься после того, как все
обнаружится? Тетя Вера будет ее поедом есть из-за меня.
Я не спорю.
— Наверное, не очень сладко.
— Так вы хоть для нее. Пожалейте ее! — уже с отчаянием просит он, и все лицо
его вдруг собирается в мелкие морщинки, будто он сейчас заплачет.
— Не понимаю,— говорит Георгий Иванов,— как ты можешь так долго упрямиться?
Что тебе стоит? Проедешься в МонтеКарло.
Проиграешься — не твоя вина. Соглашайся! Едем! Я вдруг
неожиданно сдаюсь.
— Хотя я и уверена, что не отыграю, но хорошо — едем! И тут сразу
меняется картина. Адамович, такой сдержанный
всегда, чуть что не прыгает на месте от радости, бормоча что-то непонятное.
Георгий Иванов обнимает меня.
— Едем. Отыграешь или нет — там видно будет. Главное — едем! Откладывать
незачем — едем сегодня же вечером с восьмичасовым поездом.
Адамович тоже находит, что ехать надо сегодня же.
— В первом классе! — гордо заявляет он.— Туда и обратно.
— Зачем в первом? И во втором также доедем,— протестую я.
Но он настаивает:
— Нет, непременно в первом! Георгий Иванов уже достает чемодан.
— Давай скорей укладываться! Адамович открывает шкап с моими платьями
— Что вы возьмете с собой? Пожалуйста, поэлегантней! Как будто мы едем не на
неизбежный провал, а на праздник. Но я и тут не спорю.
— Отбирайте сами, что хотите. Мне безразлично. Адамович вынимает из шкапа мой
белый костюм и несколько
нарядных платьев, будто я в Монте-Карло только и делать буду, что гулять и
переодеваться.
— А туфли какие, а шляпу? — спрашивает Георгий Иванов.
— Туфли белые и шляпу и сумочку тоже белые и светлые чулки,— командую я. Он
аккуратно укладывает все это в чемодан, а я иду одеваться.
Весь день проходит в суматохе и подготовке к поездке. Я хочу не думать о ней, но
это мне не удается. Хотя я и уверена, что из нее ничего не выйдет, я стараюсь
заставить себя надеяться — а вдруг все-таки и удастся. Как бы это было хорошо. Я
буду жить в доме, который мне так нравится, с деревьями перед окнами и белыми
голубями, распускающими веером хвосты. Таких голубей я видела лишь на картинках,
кажется, они называются турманы. И до чего мне'хочется, чтобы мы жили именно в
этом доме с Адамовичем! И как чудесно, если это осуществится!
И вот мы наконец в поезде. В купе первого класса. Мне никак не удалось уговорить
Адамовича не тратить зря денег — ведь они нужны на игру.
Пообедать мы не успели, но Адамович накупил всякой съедобной всячины — и
ветчины, и закусок, и пирожных, и минеральной воды, и вина, и даже бумажные
салфетки. Они оба веселы. Их веселье мало-помалу передается и мне. Раз они оба
так уверены в удачном результате — может быть, они и окажутся правыми. И как бы
это было великолепно!
Жорж захватил с собой мой зеленый пушичшй плед, и м'^" круглую замшевую подушку.
Оба они гораздо хозяйственнее меня. Я ложусь и спокойно сплю до самого утра.
Но к утру все мои иллюзии и надежды рассеялись. Я просыпаюсь и самом скверном
настроении — меня за ночь укачало.
Они оба по-прежнему веселы и довольны и твердо верят в удачу !Ьсть себе. Я не
хочу их разочаровывать.
Зачем только я согласилась на эту глупую авантюру^1
Зачем''1
Поезд и тег возмутительно медленно. Нет, меня не восхищает ни ла,-лрж.е небо, ни
сияющее море, ни красные скалы Сен-Рафаэля
Я действительно смотрю почти с ненавистью и отвращением
на всю ЭТУ красоту.
И вот наконец Монте-Карло. Слава Богу! Впрочем, славить Бога незачем. Ведь я
уверена, что ничего, кроме неприятностей, меня здесь не ждет. Но я все-таки,
выйдя из поезда, вздыхаю
с обличением.
Меня устраивают с чемоданами в кафе, а они оба отправляются разыскивать отель Я,
такая нетерпеливая от природы, готова к 1,о и'ому ожиданию, так мне все
безразлично. Но они уже возвращаются. Они нашли отель в двух шагах от казино.
Отличный отель, хвастливо заявляет Адамович — И комната ваша отличная1 Как
б\чго это важно
Отеть инк (вигельно хороший. И, наверное, дорогой Напрасно \ч.''мыз| ч зря iparm
столько денег - ведь они нужны для pvh'iKi, lie л не \нрекаю ею.
Хорошо оы, мячам, поскорее переодеться и успеть побы вать и кс, in ю до обеда
попытать счастья Как по-вашему"'* -
ифашик;е1 Хшмович
По i\i leopuui Иванов благоразумно протестует.
Ну тт1 Ни надо отдохнуть. Она еле на ногах стоит. После
обеда ши'дем. Успеем
Я киваю Да, мне необходимо отдохнуть. Торопиться незачем Успеем успеем Лучше
бы мне вовсе не входить в казино Но раз я обеща та .
Восемь часов Я уже успела отдохнуть, принять ванну и
переодлмься в белый костюм.
Наш идти обедать, но Адамович где-то пропадает, и мы его
нетерпеливо ждем.
А может быть, он просто лег и спит?
Teopi ни Иванов стучит в дверь его комнаты, смежной с нашей Ответа нет. Георгий
Иванов возмущен
- Он так торопился начать поскорее играть, а теперь запро-пастился куда-то, и
я голоден. Давно пора обедать.
Но т\г возвращается Адамович с букетом белых гвоздик.
- Эю я для вас, мадам.
1
Очень няпо было,— ворчит Георгий Иванов.— Положи их в
умывальни^ и поскорее идем """брдять а потом ь
казино.
Адамович ставит цветы в вазу.
— Я уже побывал в казино. Посмотрел, как играют, как вертится рулетка.
— Но, надеюсь, не играли? — спрашиваю я.
— Нет. Только умственно. Задумываю номер и, представьте
себе, часто правильно.
— Так и продолжайте умственно играть. Вреда от этого не будет,— говорю я.— Но,
ради Бога, не на деньги.
Мы обедаем в каком-то маленьком ресторане, выбранном мной за недорогие цены, и,
как полагается, едим спагетти, очень торопливо, не проявляя гастрономического
интереса. Нам не до того. Мы спешим в казино.
В казино, как всегда, начинается с формальностей. Меня, к моему удивлению, опять
спрашивают, как спрашивали уже два года тому назад, когда мы были здесь с отцом,
совершеннолетняя ли я. На что я не без гордости отвечаю, что я уже пять лет
замужем. И вот мы входим в святая святых — в игорные
залы.
Здесь все, как два года тому назад,— и, как тогда, меня сразу охватывает и как
бы всю пронизывает насквозь атмосфера азарта. Я ощущаю ее почти болезненно. Она
действует на мои нервы и раздражает меня. Должно быть, я антиазартна или,
напротив, очень азартна Я не отдаю себе в этом отчета. Но, во всяком случае, мне
всегда неприятно и тяжело в казино.
Мы обходим игорные залы. Я выбираю стол. Я всегда стараюсь сесть рядом с крупье
во избежание возможных недоразумений с игроками, желающими забрать чужой
выигрыш, шумно настаивающими, что это их ставка. Своими жертвами они, по большей
части, выбирают одиноких, молодых женщин, уступающих им из страха скандала.
Играющих в этот поздний час немного, и мне удается занять место рядом с крупье.
Я взяла с собой три тысячи, но для начала намениваю лишь одну на пятифранковые
жетоны. И ссыпаю большинство их в свою сумочку.
Георгий Иванов и Адамович оба стоят за моей спиной. Я оборачиваюсь к ним:
— Уходите, вы мне мешаете.
Но они и не думают уходить, и я, решив не обращать на них внимания, начинаю
играть.
У меня нет никакой системы, я играю просто по интуиции. Играю очень осторожно и
мелко, пока не наиграю заранее решенную сумму, которую прячу в сумку.
При такой манере играть большие проигрыши невозможны, даже в случае невезения, а
при малейшем везении неизменно, пусть мелко, но выигрываешь.
Недаром в Монте-Карло на мелкие выигрыши живет стая старичков и старушек, каждый
день отбывающих
трудовую повинность
в казино в продолжение двух-трех часов.
Правда, все они что-то записывают и высчитывают, но дело не в их расчетах и
системах
, а в осторожности, в выдержке, с которой они играют.
Первые мои три ставки удачны, и я, ободренная ими, начинаю чувствовать себя
более уверенной.
— Ставьте крупнее. Чего вы скаредничаете? Ведь вам везет,— шепчет Адамович мне
в ухо.— Ставьте крупнее!
Но этого я никак не могу перенести.
— Если вы сейчас же не уйдете, я перестану играть. И ты, Жорж, тоже убирайся.
Вы мне оба мешаете!
И они оба исчезают, а я продолжаю все так же
скаредно
и расчетливо играть.
Результат скорее благоприятный. За два часа я выиграла тысячу двести франков. Но
до чего же я извелась и устала! Пора кончать, и я меняю свои жетоны.
Они вдруг иба снова появляются за моей спиной. На этот раз я оборачиваюсь к ним,
улыбаясь.
— Ну как? — спрашивают они в один голос.
— Не очень блестяще, но ничего. Лучше, чем я думала,— тысяча двести франков!
Может быть, мы и не напрасно приехали. Но легче камни дробить на улице, чем так
играть.
Я жду, что они оба очень обрадуются. Но Адамович хмурится, а Георгий Иванов
зевает.
— Мне чертовски надоело слоняться от одного стола к другому и смотреть на эти
алчные морды и дрожащие руки. Отвратительное зрелище,— он отодвигает мой
стул и помогает мне
встать.
Я оставляю несколько пятифранковых жетонов на столе, как полагается. Крупье
благодарит, бросает их в кружку и любезно прощается со мной:
— A bientot, j'espere. Я киваю:
— A demain13.
Ведь
завтра снова день безумный и веселы^
. Нет, совсем не веселый, а
чрезвычайно тягостный. С этого первого вечера началось мое
монтекарловское
хождение по мукам
, как я впоследствии называла мое сидение с самого утра до
позднего вечера в казино — с короткими перерывами на завтрак и обед, во время
которых я не успеваю отдохнуть и хоть на минуту не думать и не говорить.
К моему удивлению, то, что мне в первый же день удалось — правда, с таким трудом
— выиграть пять тысяч, не вызывает энтузиазма ни в Адамовиче, ни в Георгии
Иванове, больше
13— Надеюсь, до скорого — До скорого (франи )
вообще не появляющемся в казино, а предпочитающем лежать в нашей отдельной
комнате с романом Агаты Кристи. Адамович все продолжает хмуриться и упрекать
меня за то, что я слишком
скаредно
играю.
— Вы могли бы в первый же вечер все отыграть, если бы ставили крупно!
— Да, но могла бы и все проиграть! Перестаньте меня учить. Я
рисковать не намерена,
Георгий Иванов неожиданно заявляет:
— Мне кажется, ты была права. Нам ехать в Монте-Карло не стоило. Все это глупая
затея.
Я просто не верю своим ушам.
— Не стоило? Ты шутишь, Жорж? Но на него набрасывается Адамович.
— Что за чушь несешь? Молчи! Георгий Иванов пожимает плечами.
— Не бесись, Жорж! Молчу. Но мне больно видеть, как Ира изводится
за этой проклятой рулеткой. Ведь у нее слабое здоровье. Ей такой сизифов труд не
по силам.
Разговор этот происходит по дороге в отель — всего несколько шагов, и мы уже
входим в холл.
Я даже не спрашиваю, почему
сизифов труд
, — ведь мой труд приносит ощутимые
результаты. Я так устала, мне так хочется спать, что не до расспросов. Лечь,
скорее лечь...
Еще один день, проведенный в казино. Огромный, тяжелый, переполненный волнением
и страхом. Каждая минута — как час. Время тяжелым грузом ложится мне на плечи.
Господи, до чего я устала!.
Я играю осторожно, мелко, тружусь, как муравей,— я почти ничего не выигрываю. Я
стараюсь победить неудачу, перехожу к другому столу, прерываю игру. Но нет,
неудача не покидает меня до самого вечера.
Мне почему-то стыдно признаться обоим Жоржам, что я за весь день выиграла — с
каким трудом — лишь триста франков. Но я, правда, не виновата.
Адамович хмурится.
— Нет, виноваты. Вы пропустили шанс, когда вам везло. И вчера, и
позавчера.
Георгий Иванов насмешливо пожимает плечами.
— Так, так, правильно. Нашел-таки козлика отпущения, виноватого во всем.
Он предлагает мне отправиться завтра в Грасс к Буниным, прекратить на время
толочь воду в ступе. Ведь явно ничего из этого не получится. Но я о том, чтобы
ехать в Грасс, и слышать не хочу, и Адамович поддерживает меня.
— Никаких поездок — вы правы. Сегодня вам не везло, завтра
повезет.
Я киваю.
— Конечно, может повезти.
И действительно, на следующее утро, как только я заняла свое — все то же — место
возле крупье, мне с первой ставки начинает везти, я играю все так же
скаредно
и осторожно, тружусь как муравей, боясь рисковать,— так вернее. Но я чувствую
присутствие
крылатой удачи
. Меня охватывает радостное волнение. Победа!
Победа! Холмик жетонов передо мной хотя и медленно, но явно увеличивается.
И тут неожиданно за моей спиной, в неурочный час — ведь еще рано идти завтракать
— появляется Адамович. Я улыбаюсь, указывая ему на груду жетонов.
— Видите, вы были правы. Мне везет сегодня Он протягивает руку.
— Мадам, дайте мне!..
Я просто своим ушам не верю.
— Но вы же обещали не играть. Вы... Он прерывает меня.
— Мадам, дайте мне!
Это уже не прос:-бг. — это требование. Меня оно возмущает.
— Вы с ума сошли! Ни одного жетона не дам. Уходите! Не мешайте мне1
Он сразу весь меняется. Таким я его никогда не видела Лицо его становится злым и
жестоким, голос визгливым.
— Не дадите? Мне не дадите? Вот как? А чьи это деньги? Ваши или мои?
Я, оторопев, смотрю на него.
— Георгий Викторович, вы шутите?
— Нисколько не шучу! — еще визгливее вскрикивает он.— Чьи это деньги — ваши
или мои?
— Ваши! Ваши1 Берите!
Я вскакиваю со стула и вытряхиваю из своей сумки жетоны и бумажные деньги. Они
разлетаются во все стороны
— Вот — берите! Берите все!
Он трясущимися руками подбирает жетоны и деньги и, не обращая на меня внимания,
начинает пригоршнями разбрасывать их по плато
Убегая, я еще успеваю увидеть, как крупье своей лопаточкой сгребает все его
ставки.
Меня трясет от оскорбления и отчаяния. Все пропало. Я останавливаюсь на
последней ступеньке лестницы казино и перевожу дыхание. Надо прийти в себя,
взять с
...Закладка в соц.сетях
