На берегах сены

страница №3

...под глазами и желтый: Как вы молоды! Может
ли быть, чтобы старость играла в прятки? — Действительно! Как я молод!
До чего вы мне польстили в вашем стихотворении!
Но я спорю, я не соглашаюсь, и это ему явно приятно.
— А седых волос у меня, правда, и сейчас мало. Хотя волос и
вообще мало, и все меньше.— Он проводит рукой по гладко причесанной голове
привычным жестом.— Я ведь стал почти лысый. Вы заметили?
Но я уверяю его:
— Нет, не заметила.— И это ему тоже приятно.
— А помните, как я вам подарил Тютчева? — спрашивает он неожиданно.
Половина наших разговоров,' как всегда, полна всевозможных а помните?
— Ну, конечно, помню.— И я подробно восстанавливаю перед ним тот
сентябрьский вечер 1921 года.
Он слушает, слегка зажмурившись.
— Да, да, так все и было. Но как будто не со мной. Как будто на другой планете.
И вместе с тем — безусловно со мной и даже совсем недавно, на днях. Ну, как мой
американский полет.
О своем американском полете он рассказывает сравнительно немного.

— Вы же сами знаете, как все там. Я стара тся поменьше утомляться. И вот
видите, благополучно вернулся. А вы боялись. Я рад, ч го вас не послушался. Было
бы жаль, если бы я так и не увидел Америку. Все-таки это прекрасное
воспоминание, на всю жизнь.
На всю жизнь, а жить ему оставалось немного больше месяца. Ведь этот разговор
происходил в нашу претпоследнюю встречу.
— АО Тютчеве я вспомнил оттого,— продолжает он деловито,— что ломаю себе
голову, его ли это строчка Я просиял бы и погас? Или это Анненский? Не знаете?
— Нет, я не знаю. Но мне тоже кажется, скорее Анненский.
— У меня нет Тютчева. А мне нужно для моих записок,— говорит он. Для
записок для себя и для вечности, как он шутливо называет их. Он не
раз говорил мне, что много пишет в последнее время. Так, взгляд и
нечто — по его определению.
— У вас, кажется, есть Тютчев. Поищите, если не лень. Я обещаю поискать.
И я действительно поискала, но торопливо и небрежно. И не нашла. Все же для
очистки совести я через несколько дней послала свой томик Тютчева Адамовичу в
Ниццу.
13 февраля 1972 года Адамович писал мне: Madame cherie...'1 Он всегда называл
меня мадам, вот почему: когда мы все трое в 1923 году поселились в Париже,
меня очень огорчало и даже сердило, что в магазинах меня неизменно называли
мадемуазель. Я постоянно жаловалась ему на это. Это смешило его -Радоваться
надо, а не огорчаться. Значит, вы очень молодо выглядите. Ну, ничего, чтобы
утешить вас, я буду звать вас мадам. И так до конца он всегда с тех пор и шал
меня мадам*
.. А за Тютчева тем более верный дружбе глубокий поклон, что я, едва раскрыв
его. напал на строчку: Я просиял бы и погас. А я был уверен, что Анненский! И
вообще спасибо ui Тютчева, так как я многое забыл и перечитываю иногда, как
новое (то хочется поставить 5 с тремя плюсами, то тройку. П\шкин гораздо
ровнее). Ну, что еще"1* Ничего, в сущности, и, пожалуй, tant mieux '"...
Ничего, в сущности — кроме смерти, в которую он не верил. И, хотя он вряд ли
сознавался в этом самому себе,—бо ялся.
Перечитывая письма Адамовича, я неожиданно нашла среди них на отдельном листке
Мадригал Ирине Одоевцевой. В свое время я почти не обратила на него внимания,
но теперь он тронул меня настолько, что мне захотелось привести его здесь
4 Милая мадам (франц.). "' Тем лучше (франц.).

Ночами молодость мне помнится, Не снится .Третий час И странно, в горестной
бессоннице Я думаю о Вас
Хочу послать я розы Вам, Все — радость Горя нет Живете же в тумане розовом,
Как в 18 лет
I' А., Ницца, 1971
Розы он мне тогда действительно прислал из Ниццы. А вот его комментарии,
сопровождавшие Мадригал.
Это, конечно, не Бог весть что, но от лучших чувств. И правда, я ночью'в Ницце
думал о Вас, как все у Вас случилось в прошлом и настоящем. Если надо объяснять,
то не надо объяснять. А тут и объяснять нечего.
И дальше в том же письме: Если Вам,правда, а не для приятного словца, нравится
моя Марина, то я рад. Мне все кажется, что только теперь, в самой старости, я
мог бы писать настоящие стихи, но понимаю, что поздно и ничего не выйдет.
Ну, дорогая madame, обнимаю Вас, шлю всякие пожелания и очень хотел бы знать,
что все у Вас хорошо. Как Несчастливцев говорит Счастливцеву: Ты, да я, кто же
еще? Это во всех
смыслах.
Ваш Г. А.
Как-то уже после своего возвращения из Америки Георгий Адамович, обедая со мной
на Елисейских полях, вдруг оборвал рассказ об американских встречах и
впечатлениях.

— Да, чтоб не забыть...-- он на минуту задумался, будто не решаясь
продолжать.- Вот что. Если вы меня переживете — а это, по всей вероятности, так
и будет. — защищайте меня от преувеличенной хвалы и хулы. И сами, пожалуйста,
без дифирамбов излишних.
Как всегда, когда он говорил о своей смерти,— а ее он, хотя и старался скрыть
это,— панически боялся, даже больше, пожалуй, чем Бунин,— голос его звучал
глухо, и его большие чудесные глаза тускнели и суживались, а рот горько и
безнадежно кривился.
— Ведь жизнь наша висит на волоске, вот-вот оборвется. А я не хочу,
чтобы после моей смерти...
— Старьем торгуете! — притворно весело прервала я его. Выражение это
еще с петербургских времен, как и многие словечки, вошло в наш домашний
обиход.— Сколько уже раз вы еня просили la verite, rien que la verite", однако
же отнюдь не
Правд\ и только правду (франц )
всю, а с оглядкой и тактом. Помню, знаю. И свято обещаю. Будьте благонадежны!
Но помните, что и вы, если я первая преставлюсь, обещали учредить Общество
памяти Ирины Одоевцевой.
И я на этот раз уже не притворно, а весело рассмеялась.
— Не скрываю, что я к посмертной славе отнюдь не равнодушна. Не то, что вы.
Или Жорж. Он ведь тоже уверял, что ему его посмертная слава безразлична. Но я
ему не верила и вам не верю. Не бывает поэта, не интересующегося посмертной
славой. Помните, Гумилев...
И вот уже разговор, переменив направление, катится по вполне безопасным рельсам,
лицо Адамовича светлеет, и он с удовольствием вспоминает о жажде Гумилева,
Кузмина и Сологуба посмертной славы, иллюстрируя все это забавными анекдотами.
Ведь он больше всего любит интимные экскурсии в прошлое, когда он, не боясь
разглашения, позволяет себе раздавать всем сестрам по серьгам, живым и
усопшим. Со мной он в этом отношении вполне спокоен. Все это оставалось между
нами. Но сам себя он опасался.
— Продает меня проклятый язык! Не могу удержаться. И сколько я себе
этим зла принес.
Я закрываю глаза и чувствую, что я, как дубовый листок, гонимый ветром, качусь
назад, все дальше и дальше в прошлое. И вот я опять в 1926 году, в Ницце. Уже
более трех лет, как мы с Георгием Ивановым обосновались на берегах Сены, в
Париже, а конец зимы проводим в Ницце.
Ее обожает Георгий Иванов, я же к ней довольно равнодушна. Она для меня слишком
ослепительно-красочно-лазурна. О, этот Юг, о эта Ницца!.. Как их блеск меня
тревожит и тяготит. Но мне всегда нравится стремящаяся превращать будни в
праздник вечная праздничность здешней жизни. Мне здесь не скучно, тем более что
Адамович тоже тут — он приезжает сюда почти одновременно с нами к своей теткемиллионерше,
к матери и сестре Олюше. К тому же каждый уик-энд нас навещает Жорж
Батай — наш общий — особенно мой — большой друг. Он еще скромный служащий
Национальной библиотеки и еще более скромный сюрреалист, только что примкнувший
к модному авангардному движению,— и не подозревает еще о славе, которая увенчает
его — особенно после смерти.
Дни в Ницце проносятся легко, быстро и приятно. Утром, как только мы успеем
выпить кофе, к нам приходит Адамович, и мы вместе отправляемся на Променад дезанглэ
других посмотреть и себя показать, шагая в толпе разряженных туристов,
бесцеремонно рассматривающих друг друга. Здесь, действительно, есть на кого и на
что посмотреть. Особенно оригинальны старые английские леди,— v одной из них на
левом плече восседает большой попугай, громко и хрипло выкрикивающий:

Good morning, darling! Look at me! '2. Другая держит под мышкой
маленькую обезьянку в красном колпачке.
Проходя по цветочному рынку, Адамович и Георгий Иванов покупают охапку белых
гвоздик для меня, в память моего хождения по цветам в Петербурге. Оба они
очень любят восстанавливать наше прошлое в бытовых мелочах.
Эти утренние прогулки чрезвычайно нравятся Адамовичу. Он огорчается, если я —
правда, очень редко — отказываюсь сопровождать его:
— Один или вдвоем с Жоржем не пойду! — заявляет он обиженно.
Я сдаюсь, и мы отшагиваем полагающиеся два часа по Променад дез-англэ.
Но ровно в двенадцать он, простившись с нами, бежит домой завтракать. Опоздать к
завтраку хотя бы на пять минут немыслимо. Семья Адамовича совсем особая семья —
до крайности чопорная, снобистская и церемонная. Ею правит его тетка —
миллионерша, вдовствующая королева, как мы про себя называем ее. В огромной
вилле-дворце царит железная дисциплина и время рассчитано по часам и минутам.
Наше первое посещение Адамовичей — по письменному приглашению на чашку чая —
было торжественно обставлено. Адамович очень волновался — понравлюсь ли я его
тетке. Георгия Иванова она знала еще в Петербурге. Адамович долго решал, какое
платье и шляпу мне надеть и о чем говорить, и о чем не говорить—избегая целый
ряд табу, не полагавшихся тем разговора. Но все, слава Богу, обошлось хорошо —
тетка нашла, что я вполне comme il faut и благовоспитанна, и мы с того дня стали
приглашаться к файфоклокному чаю с церемониями, как Георгий Иванов называл эти
чаепития, приведшие к совершенно неожиданному результату.

Тетка Адамовича, скуповатая, ни разу не сделавшая за всю свою жизнь ни одного
более или менее ценного подарка своему племяннику, вдруг решила проявить
невероятнейшую, просто головокружительную щедрость — купить в Париже квартиру,
обставить ее и подарить ее Адамовичу с тем, чтобы мы с Георгием Ивановым
поселились у него и втроем жили в ней, как люди. Жить, как люди — одно из ее
излюбленных выражений.
Она знала, что я получаю ежемесячную пенсию от отца и вполне платежеспособна.
Вот она и решила, что я буду платить Адамовичу за занимаемые нами у него две
меблированные комнаты, а хозяйство мы будем вести совместно. Мы все трое с
восторгом приняли этот сногсшибательный проект. Чего же лучше?
— Никогда мне и во сне не снилось, что тетя Вера способна на такое геройство! —
растерянно повторял Адамович.— Но до чего же это чудесно! Заживем, как в
Петербурге.
12 Доброе утро, дорогой! Посмотри на меня! (англ.).

Вернувшись в Париж, мы стали искать подходящую квартиру. Тут не обошлось без
споров и разногласий. Я хотела, чтобы она была в Пасси или, во всяком случае, в
шестнадцатом аррондисмане. Адамовичу нравился больше Монмартр, Георгию Иванову —
Монпарнас.
Через неделю беготни и поисков наконец нашлась та квартира, которая нам была
нужна.
Именно та,— как по особому заказу,— в новом элегантном доме с лифтом. Четыре
больших комнаты с видом на внутренний садик с газоном, по которому гуляют,
распустив веером хвосты, круглые белые голуби.
Мы сразу, не споря, решаем, что ее надо купить — лучшей не найти, лучшей не
бывает. С этим согласен Михаил Львович Кантор, помогающий нам в поисках
практическими, благоразумными советами. Он адвокат, бывший помощник М. Винавера,
издателя Звена. Он охотно занимается всеми нашими литературными и прочими
делами.
— Просто редкий случай, настоящее помещение капитала. Пишите скорее вашей
тете,— торопит он Адамовича.
В тот же день Адамович пишет ей, а на следующий день она высылает ему деньги. Он
получает их в субботу под вечер — значит, покупку квартиры надо отложить до
понедельника. Но он все-таки уже снесся с нотариусом. В понедельник он с
Кантором идут к нему в половине одиннадцатого.
Чтобы отпраздновать такое радостное событие, мы обедаем в дорогом ресторане с
нашим квартирохозяином, как Георгий Иванов называет Адамовича. Очень пышно,
вкусно — и до чего весело — обедаем.
Но Адамович не только весел, но и нервно взвинчен и возбужден. И это понятно —
ведь в его бумажнике лежат десятки тысяч. Он все время прижимает руку к груди, к
сердцу, чтобы убедиться, тут ли бумажник:
— Чувствую себя несгораемым шкапом, да и только!
За обедом мы заняты обсуждением важных вопросов — о цвете обоев, о коврах, о
мебели — где ее покупать? По случаю или новую? Но, конечно, у нас будет очень
красиво,— у Георгия Иванова большие декораторские способности.
После обеда мы едем на Монпарнас. Но Адамовичу не сидится в Ротонде:
несгораемо-шкапное состояние не дает ему покоя.
— Как вы думаете, не пойти ли мне к Кантору? Не лучше ли оставить деньги у
него? А то, не ровен час, украдут в моем поганом отеле. Я по глупости
похвастался хозяйке, что получил много денег на покупку квартиры. Она даже
в лице переменилась от почтения. Стала меня поздравлять. И уже, наверное, всем
жильцам разблаговестила об этом. А жильцы у нас народ стреляный, блатной.
Георгий Иванов кивает.
- Конечно, оставь деньги у Кантора. У него они будут в
сохранности. Бери такси и поезжай к нему. И завтра пусть они лежат у него.
Носить их на себе опасно.
— Ты прав. Как это я сразу не сообразил до обеда? Он наскоро озабоченно
прощается с нами.
— В такси, а не в метро поеду. До завтра. i" он исчезает.
Но назавтра от него телефонный звонок:
- Не ждите меня. Я простудился и решил in ныкотпть. Боюсь
расхвораться, а нотариус нас ждет в ио.юинне одиннадцатого в понедельник.
— Сиди дома! — только не хватает, чтобы ты расмшра. 1ся. Прими аспирину.
Непременно! — и Георгий Иванов вешает трубку.
— А деньги он оставил у Кантора? — спрашиваю я. Георгий Иванов пожимает
плечами.
— Наверное, оставил, не идиот же он, сам понимает, что за них его прирезать
могут в его отельной дыре.
Вечером за мной заходит Жорж Батай, и мы с ним вдвоем отправляемся смотреть
Питоевых. Георгий Иванов терпеть не может театра. Он предпочитает лежать на
диване с детективным романом. Он, как и Зинаида Гиппиус, читает по детективному
роману в сутки.
Когда я после театра возвращаюсь домой, он встречает меня криком:
— Катастрофа! Жорж проиграл десять тысяч1 и переведя дыхание, продолжает:
— Прямо от нас вчера он помчался в клуб. И сегодня днем... Он только что был
здесь, он в полном отчаянии. Я отобрал у него что осталось. Но раз десяти тысяч
не хватает, квартиру купить нельзя.

Я, сознавая, что это катастрофа, что все погибло бессмысленно, все же спрашиваю:
— Что же теперь делать? Что?
— Необходимо спасти положение! Ты одна можешь помочь. Напиши своему отцу, что
тебе надо сделать операцию. Попроси у него десять тысяч. Это Жорж придумал. Ведь
твой теп n-бя так любит. Он пришлет деньги, и мы сможем. .
Я перебиваю его.
- Нет. Мой отец мне денег не пришлет. Г.счи я i.ai imiv что меня должны
оперировать, он сам приедет сюда ко мне. чтобы быть уверенным, что все делается
в наилучших условиях Об этом и говорить не стоит.
Георгий Иванов растерянно смотрит на меня.
— Ты, пожалуй, права. Мне тоже казалось, что это вздор! Но Жорж думал...
Я снова перебиваю его.
--- Вздор, вздор, вздор! А если просто написать правту1 Может быть, она поймет и
простит?..
— Чтобы она поняла, чтобы она простила? Ть1 смеешься, должно быть.

Нет, я совсем не смеюсь, мне совсем не смешно. Я так радовалась, столько строила
радужных планов новой жизни. И теперь...
— Сделать мы ничего не можем,— говорит Георгий Иванов, снимая с меня шубу.— И
придумать ничего нельзя. Надо было сразу вместе с ним отнести деньги Кантору. Но
мне и в голову не пришло... Давай больше об этом не говорить. Давай ложиться
спать.
Не говорить? Или говорить? Ах, не все ли равно? Я все еще стою на месте не
двигаясь.
Ка-тастро-фа. Да, это катастрофа. Не только для нас. Но и для Адамовича.
Я сплю. Мне снится что-то очень приятное, но Георгий Иванов будит меня.
— Вставай скорее! Жорж пришел. Он в отчаянии, что ты не согласна написать отцу.
Он непременно хочет тебя видеть.
— Зачем? Не надо было меня будить,— сонно бормочу я.— Ведь я не могу ему помочь
ничем.
— Он такой несчастный, совсем погибающий.
— Несчастный? Погибающий? — переспрашиваю я и быстро встаю с кровати, надеваю
халатик и, даже не взглянув в зеркало, не пригладив волосы, выбегаю в соседнюю
комнату.
Адамович стоит у окна. Вид у него действительно несчастный и потерянный. Он,
наверное, не спал всю ночь — под глазами большие темные круги и веки опухли.
— Правда, мадам, вы не хотите написать отцу? Неужели вы не хотите мне
помочь?
— Не не хочу, а не могу. Из этого, кроме скандала, ничего не получилось бы.
Верьте мне, я все готова для вас сделать, но просить у отца деньги на
вымышленную операцию не могу.
Мне его так жаль, что я на самом деле готова для него все сделать. Но это
все ровно ничего не значит — я ничем, решительно ничем не могу ему помочь.
— А я так надеялся на вас! — Он вздыхает. Я молчу, и Георгий Иванов тоже
молчит. Да что уж тут и скажешь?
— Все? — спрашивает вдруг Адамович изменившимся, срывающимся голосом.— Все
согласны для меня сделать? Тогда, может быть, я еще и выкарабкаюсь. Если вы
согласны отыграть эти деньги.
Я не понимаю.
— Отыграть?
— Да, да! Отыграть — в рулетку отыграть.— Он умоляюще смотрит на меня.— Это
единственный выход. Другого нет. Мы поедем в Монте-Карло, и вы отыграете десять
тысяч в казино.
Я просто не верю своим ушам.
— Вы серьезно? Это какая-то фантастика.
— Ничуть не фантастика. Когда вы с отцом ездили в Монте-Карло, вы ведь
отыгрывали все, что он терял. Разве не правда?

Я киваю.
— Да, но мы играли для развлечения, на пустяки. Ни разу больше, чем на двести
франков. А на такую большую сумму...
Но Адамович настаивает.
— Важно не то, много или мало вы выигрывали, а то, что вам везет, постоянно
везет. Вы ведь сами рассказывали, что еще до революции у себя дома и у
своего дяди, когда взрослые играли в макао, примазывались и всегда выигрывали.
Я пожимаю плечами.
— Об этом и вспоминать смешно. Это была детская забава. Отец и дядя давали мне
золотой, и я ходила вокруг карточного стола, примазывалась и выигрывала
несколько рублей. Мне тогда казалось, что это очень много. Но серьезно, на
большие деньги... Нет, я не могу.
Но Адамович так загорелся фантастическим планом поездки в Монте-Карло, что не
принимает моих, казалось бы разумных, доводов и все продолжает настаивать. Я не
сдаюсь, и это начинает его раздражать.
— Так вы только пустяки выигрывали для забавы? — вдруг
неожиданно резко спрашивает он. И, сделав паузу, почти со злобой: — А когда
отыграли казенные деньги, проигранные какому-то советскому служащему, это тоже
были пустяки?..

Я так поражена, так ошеломлена, что могу только выговорить:
— Откуда вы знаете? Откуда?..
Ведь я в тот день дала честное слово, что никому никогда, ведь это могло
кончиться трагически. Как-то ночью я, молодая влюбленная жена, не удержалась и
все рассказала Георгию Иванову, чтобы у меня от него не было никакой тайны,
рассказала под величайшим секретом, и вот, оказывается, он меня по легкомыслию и
болтливости выдал.
Я оборачиваюсь к нему:
— Так, значит, ты, Жорж?.. Георгий Иванов смущен.
— Конечно, я. Но в этом ничего плохого не было. Даже напротив.
— Но ведь я дала честное слово. Он поднимает брови.
— Ну, знаешь, слова в те дни не очень-то держались.
Да, не очень-то держались. Но я действительно за все эти годы не только
никому, кроме Георгия Иванова, не рассказала этого, но и сама никогда не
вспоминала. Настолько, что почти забыла. И теперь все эти воспоминания, вдруг
ожив, как волны, захлестывают меня, я тону в них, и вот я уже не в Париже, а в
Петербурге, и снова переживаю то, что случилось тогда со мной.
...Зима 20 года. Тревожные кронштадтские дни. Что-то будет? Господи, что-то
будет? Я иду по Бассейной, непривычно пустой и тихой. Страшно? Конечно, страшно.
Вот и Дом литераторов. Я вбегаю в прихожую. Дом литераторов переполнен и скорее
похож на какой-нибудь митинг,

чем на чинное собрание поэтов, кавалерственных дам и сановных старичков. Ко всем
новопришедшим бросаются со всех сторон с вопросами:
— Ну, что? Что нового?.. Что?..
Один Кузмин, как всегда, спокоен. Волноваться, по его глубокому убеждению, глупо
— ведь для него в жизни все милый вздор.
Покрутившись немного по Дому литераторов и наслушавшись всевозможных вернейших
прогнозов, я решаю вернуться домой.
Георгий Иванов идет меня провожать. Мы шагаем по оснеженной, тихой, безлюдной
улице. Над белыми, покрытыми снегом крышами огромный, зловещий, красный закат.
— Я с радостью отдал бы все свои стихи,— взволнованно говорит Георгий
Иванов,— только бы они победили.
Это меня удивляет. Мне кажется, что для поэта его стихи важнее всего на свете —
легче умереть, чем лишиться своих стихов.
До моего дома совсем близко, и мы уже прощаемся.
— Позавидуйте мне,— хвастаюсь я,— сейчас я буду есть страшно вкусные
вещи — курицу, ветчину, колбасу, даже икру, а я вот уже почти год ни кусочка
мяса не ела,— и я рассказываю ему о том, что друг моего двоюродного брата,
Дима, приехавший в командировку из Москвы, привез нам все это великолепие, и они
оба, наверное, уже приготовили лукуллов пир и ждут меня.
Георгий Иванов, как всегда, старается продлить прощание.
Роскошь ждущего меня обеда не производит на него впечатления — он, благодаря
переводам для Всемирной литературы, живет и питается вполне прилично.
Но я тороплюсь. Я протягиваю ему руку.
— До свидания. Спасибо, что проводили меня. В воздухе веет катастрофой,
как говорит Лозинский. Мне одной было бы неуютно возвращаться. До свидания, до
скорого! Впрочем, кто может знать при слове расставанье, какая нам разлука
предстоит. Особенно теперь, когда в воздухе веет катастрофой.
И я, рассмеявшись и кивнув ему на прощанье, вбегаю в свой подъезд и поднимаюсь
по скользкой обледенелой лестнице — воду приходится носить со двора, и ее
постоянно проливают.
Я стучу в дверь. Обыкновенно стучать приходится долго — квартира очень большая.
Но тут дверь мгновенно открывается. Перед дверью стоит мой двоюродный брат.
— Наконец-то! Мы тебя давно ждем. Входи скорее. Я недоумеваю.
— Но ведь я пришла раньше, чем было условлено. Обед готов?
— Какой там обед! С Димой случилось несчастье!
Я вдруг вижу, хотя в прихожей и полутемно, что у него совершенно бледное
перекошенное лицо.

— Несчастье? — как эхо повторяю я.- С Димой- Хречи-ван, заболел,
под трамвай попал?
Володя машет на меня рукой.
- Хуже! Проиграл казенные деньги,--он называет агрономическую цифру и
торопливо и сбивчиво расска (ыиаст, что Дима вчера ужинал со своими
московскими приятелями. Хорошо выпили, а Дима пить не привык, и
когда они IKHVH ужина пошли в знакомый домашний картежный клуб, он ^
ня^алея за ними. И тут он, хотя у него собственных дене! было мл.то
проиграл их и, уже ничего не соображая, стал отьирывлгься на казенные доны и,
доверенные ему для закупок, и тоже проиграл их. А теперь ему грозит расстрел.
— Расстрел? — снова повторяю я, недоумевая. н" соображая, как все это
могло случиться с Димой, таким разумным, уравновешенным, с железным
характером, к том\ же только три месяца тому назад женившимся на Леле,
прелестной, шестнадцатилетней большеглазой девочке, совершенно
беспомощной, всецело от него зависящей.

— Как он мог? Ведь его действительно расстреляют за растрату.
— Он был пьян! Он ничего не соображал. Его, конечно, расстреляют. И Леля тоже
погибнет вместе с ним.
Он берет меня за плечи и, наклонившись надо мной:
— Его надо спасти. Мы с тобой должны его спасти1
— Что же мы можем сделать? Ведь у нас нет дешм ! Но он пристально заглядывает
мне в глаза:
— Надо постараться отыграть деньги.- И у самого моего уха: — Ты должна
постараться отыграть и\!
Я так поражена, что резко отталкиваю его
— Ты с ума сошел! Чтобы я...
Но он, не слушая меня, продолжает:
— Мы с Димой решили. Тебе всегда BLMOI Гы мьчраешь А если проиграешь —
результат прежний Но все-тим- это шанс-спасения. Ты должна согласиться и
пойти iv.ia!
- Чтобы я пошла в карточный клуб-1 Но не ц, -"г, .-'пашно опасно' игроков,
если красноармейский налет. арестовывают, сажают, ссылают. А сейчас, в
связи с Кронштадтov. .
— У них милиция подкуплена. Никакой опасное г i
— Нет,— решительно говорю я,- нет! Я никчдг не пойду. Это безумие. Я
играть не умею. Пусть он сам отыгрывается, а я наотрез отказываюсь. Сумасшест...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5

Закладка в соц.сетях