Жанр: Мемуары
Институт дураков
...- утверждал Семен Петрович.
И весь он был - эта клокочущая, сложная мысль, весь - какая-то трудная,
гнетущая, нечеловеческая музыка.
Я думаю, Семен Петрович был действительно больным человеком. Может быть, самым
больным в отделении, хотя - свидетельствую - не было более здравомыслящего среди
всех нас. Видимо, это и была т.н. шизофрения в полном блеске своих регалий. Но
что такое шизофрения тогда?
А мистика все-таки тоже была. В том, что он угадал и прочел мою душу. И вошел в
нее. Вернее, сам Семен Петрович - это было как бы мое материализованное
сомнение, воплощение моей тревоги, та уставшая и больная половинка моей души,
которая поддалась на какой-то момент скепсису и смятенью.
Все равно, я благодарен судьбе за встречу с этим странным человеком. Это были м
о е сомнение, м о й искус, и я должен был встретиться с ними лицом к лицу.
Хотя бы для того, чтобы победить их.
- Кто вы, Семен Петрович? Где вы? Я помню вас, не забыл.
Он усмехается в ответ, прячет лицо в текучую свою бороду, тускнеет, исчезает. И
как подтверждение его ирреальности: вот уже несколько раз, вернувшись из лагеря,
пытаюсь найти его - хотя бы адрес, хотя бы след - через "Мосгорсправку". Фамилию
даю, имя, отчество, год рождения примерно... главное - улицу даю, где он жил! И
в ответ одно, неизменно:
- Нет. Не числится. Не проживает...
МЕДИЦИНСКИЕ СЕСТРЫ
Второй эшелон медицинской обслуги в институте - сестры. Их в отделении было
гораздо меньше, чем врачей. Сестры выполняли как чисто медицинскую работу
(меньше), так и надзорную (в основном). В тот период, когда я находился в 4-м
отделении, в нем работали 3 дежурных (сменных) медицинских сестры и две
дневных: старшая медсестра и процедурная.
Дежурная сестра являлась важным чиновным винтиком, она по сути была хозяйкой
отделения. Она следила за исполнением распорядка дня, принимала новых
обследуемых и провожала старых, выполняла медицинские процедуры, вообще - была
связующим звеном между врачами и зеками. А в вечерние и ночные часы, когда врачи
отсутствовали, в руках дежурной сестры сосредоточивалась вся медицинская и
административная власть.
Дежурили сестры по 12 часов, с 8 утра до 8 вечера. Хотя были случаи, когда они
работали по суткам. Вообще в отделении было четыре таких сестры, только в
январе-марте 1974, когда я там был, одна из них не то болела, не то
отсутствовала в связи с родами. Видимо, в те дни, когда все сестры были на
месте, они работали по суткам, после чего трое суток отдыхали.
Наиболее приятной, пользующейся популярностью среди зеков дежурной сестрой была
Анна Андреевна - черноволосая и черноглазая татарка лет 35-40. На ушах у нее
качались массивные золотые серьги в форме полумесяца, которые очень шли к ее
круглому, лунообразному лицу, пальцы рук были унизаны перстнями. Это была
добрая, покладистая женщина, хорошо относившаяся к зекам, независимо от их нрава
и возраста, охотно выполнявшая их просьбы. В отделении ее любили. Я ни разу не
слышал, чтобы Анна Андреевна на кого-нибудь повысила голос, понервничала, с кемнибудь
конфликтовала. Зеки охотно выполняли все ее распоряжения, слушались не
переча; в свою очередь она допускала возможные поблажки, например: переменить
место или перейти в другую палату (по строгому счету это производилось лишь с
разрешения врачей), сменить пижаму, помыться в ванне и т.д. Все это она
участливо делала лично для меня. Вспоминается такой пустячок. В день поступления
в отделение у меня из тетрадей вынули все металлические скрепки (металл в ГУЛАГе
потенциальное оружие, ведь такой скрепкой, чего доброго, вену можно вскрыть!),
чем я был нимало огорчен, т.к. тетради рассыпались. Анна Андреевна проявила
живейшее участие и сказала, приложив палец к губам:
- Не огорчайтесь, я вам на следующем дежурстве иголку дам - сошьете. Только не
говорите никому.
Обещание выполнила - выдала мне иголку с ниткой. Это "психу-то!" не побоялась.
В другой раз я посокрушался как-то при ней, что исписался карандаш.
- Ничего, я вам из дома принесу.
И принесла, назавтра я получил карандаш. А еще как-то принесла - взамен моей
стершейся - новую зубную щетку. Это был и вовсе королевский дар.
При всем том была наша Анна Андреевна обыкновенный служебный цербер. Однажды,
уже в конце срока, я долго обдумывал проблему: можно ли попробовать уговорить
кого-нибудь из нянек или сестер бросить на воле письмо? Так хотелось сообщить
Нине, что обследование, судя по всему, близится к концу, рассказать о себе. Я
остановился на Анне Андреевне, это был единственный человек, внушавший доверие и
надежду. И осмелился - спросил тет-а-тет. Увы, встретил растерянность и отказ.
- Что вы! Да нас за это - узнают - с работы немедленно могут снять! Нет, нет, не
возьму!
Хочу верить, что на этом и кончилось. Т.е. что Анна Андреевна, проявив понятную
осторожность, дальше все-таки не пошла и врачам об этой моей просьбе не донесла.
Напарницей Анны Андреевны была невысокая толстенькая женщина лет 30-ти -
Александра Павловна. Внешне и она отличалась мягкостью голоса и участливым
отношением к зекам, но в случае надобности - могла быть жестокой службисткойтюремщицей.
Не терпела возражений и проволочек, была мстительна. Это она карала
аминазином взбунтовавшегося Хасби Марчиева, она же вызвала заплечную "зондеркоманду"
для водворения на аминазиновое ложе нашего Майкла-Повелителя трав.
Александра Павловна энергично преследовала палатных курильщиков, игроков в
домино "под интерес", тех, кто лежал в одежде на постели и т.д. Ее не любили.
Третьей сменной сестрой была пожилая женщина с усталым и безразличным ко всему
окружающему лицом - Вера Дмитриевна. Она была незлая и в зековскую жизнь не
вмешивалась.
Одной из обязанностей дежурных сестер было ведение журнала наблюдений за
обследуемыми (материал в него поставляли главным образом няньки).Была еще
смешная обязанность - выдавать "под отчет" нянькам на завтрак, обед и ужин ложки
и кружки. После еды няньки так же по счету сдавали их сестрам, и только в том
случае, если счет сходился, зекам разрешалось идти на перекур. Очень часто
случались путаницы, не хватало то ложек, то кружек. Зеков загоняли тогда в
палаты и начинали нудный и крикливый пересчет, к счастью, всегда заканчивавшийся
установлением ошибки.
Дневной процедурной сестрой работала молоденькая и миловидная, кудрявенькая
тонконожка-легконожка по имени Женя. Ее рабочий день начинался в 8 - 8.30 утра,
с этого времени и часов до трех дня по коридору приятно рассыпался стукоток ее
каблучков. В Женины обязанности входил забор анализов (крови из вены) и
исполнение различных процедур. Она же всегда сопровождала врачей при их обходе.
На ней же, по-моему, лежала всякая медицинская писанина, в частности ведение
лабораторных журналов и историй болезни.
Еще была в отделении старшая сестра, которая заведовала инвентарем, одеждой и
различными хозяйственными делами. Она организовывала в банные дни смену белья,
постелей и т.д. Старшая сестра производила также, я об этом уже говорил, закупку
продуктов на личные деньги зеков в близлежащих магазинах, и эта работа, было
видно, ей очень нравилась.
А ЧТО ЕСЛИ?..
А может быть, все было не так? Почему на этого трансцендентного Семена Петровича
вроде бы валю всю вину за шатания-сомнения свои? Может быть, есть им какоенибудь
более материалистическое объяснение?
Тут я подхожу к одному, в некотором роде деликатному вопросу... Конечно, все это
одни предположения, догадки, но не задать этот вопрос, коли он возник, - не
могу.
Спустя добрых полгода после описываемых событий, находясь в Юрьевском лагере и
получив свое первое двухдневное свидание с Ниной, я на нем рассказывал ей о
своей Одиссее. В том числе и об институте Сербского, о Семене Петровиче, об
этих, только что описанных смятениях... И Нина, выслушав мой рассказ, вдруг
спросила:
- А не давали ли тебе какой-нибудь препарат? Ну что-нибудь расслабляющее волю,
способствующее расслаблению, откровению, пересмотру позиций? Может быть, тебе
что-то подмешивали в пищу?
А и правда, почему я сразу не подумал об этом?
Сухость во рту! Этот так помучавший меня в институте симптом, заставивший даже
подумать о диабете! Но меня в конце концов посмотрел терапевт, сделали анализы и
не нашли никакого диабета. Что же тогда?
Сохнет во рту от многих лекарств, в том числе нейролептиков. И я думаю: врачи,
которых так смущала моя "напряженность", запросто могли назначить мне какойнибудь
"растормаживающий" препарат. Техника? Ну, это пустяк, всыпать порошок в
предназначенную мне тарелку - не составило бы никакого труда. И главное - все
так совпадает... Впервые я ощутил это пересыхание рта числа 20 февраля, т.е.
сразу после моей первой, безрезультатной для них комиссии. И после того, как
выбыли Яцунов с Асташичевым, и мы с Шумилиным остались в палате вдвоем. Тарелку
мне - тарелку ему, куда как просто. Может быть, поэтому к нам в палату и не
подселяли никого, хотя были свободные койки, и многие просились. А когда остался
один Полотенцев, еще и проще для манипуляций стало, ведь он ничего больничного
не ел.
И моя "растормозка" тоже где-то с этого времени началась... А когда это я
разоткровенничался с Любовью Иосифовной? Ну конечно, 25 февраля! И тоска моя, и
сомнения - все тогда, тогда. А Полотенцев только ускорил, помог, стал
своеобразным катализатором.
В пользу этой версии говорят и другие симптомы. Например, частые головные боли.
В большой палате не было, а тут то и дело ходил к сестрам "тройчатку" просить.
Еще апатия, вялость... А эта тоска, сжимающая сердце? А разбредающиеся мысли,
невозможность сосредоточиться при чтении?..
Сухость во рту как рукой сняло в Бутырке, после первой миски баланды. Несколько
позже, постепенно, вернулись энергия мысли, желание и возможность читать, ушли
апатия и тоска. И сомнений не стало, все как на ладони, четко и хорошо. Вот
теперь бы мне поспорить с Полотенцевым!
В общем, я не говорю "нет" Нининой версии. Очень даже могло быть. Наверное, и
было. В конце концов, институт "научно-исследовательский". А что касается
моральной стороны дела, то ведь наши врачи - "классовые врачи". Тем более, в
институте Сербского, где "во имя истины" (читай: в интересах государства) могли
быть применены любые методы, вплоть до "растормозок", до "наседок". Да мало ли
чего я еще не знаю.
Я не говорю и "да". Все это в конечном счете лишь логические построения. Хотя и
вероятные.
Я говорю - "может быть". В наш век химия может творить чудеса.
НЯНЬКИ
Я уже говорил о той исключительной роли, которую играла в Институте Дураков
нянька. Да, обыкновенная, рядовая, советская нянечка, няня, нянька, а попросту -
санитарка, младший технический персонал. О, это был врачебный, научный,
администраторский, берите выше - государственный глаз в лице простоватой,
недалекой, ни за что вроде бы кроме своих простейших обязанностей (обед
принести, постель заменить, полы подтереть) не отвечающей тетки.
Как правило, все институтские няньки были женщины в возрасте после 40 - 45 лет.
Все работали в институте подолгу, некоторые свыше 20 и даже 30 лет, и в своей
работе, конечно, поднаторели. Уж что-что, а отличить истинного больного от
симулянта няньки - я не сомневаюсь - могли надежнее и быстрее, чем врачи.
Няньки держались за свою работу крепко, и это было понятно, т.к. здесь они
получали намного больше, чем могли бы заработать в обычной больнице. Они
получали надбавку за работу с психиатрическим контингентом, надбавку за риск,
т.е. за работу с заключенными, в тюрьме. Видимо, у них были и какие-то воинские
звания, рядовых или сержантов войск МВД, за что они также получали накидку к
зарплате. Как и за выслугу лет, за стаж работы в институте. В общем, на круг
выходило для няньки с 20-летним стажем, как говорила мне одна из отделенческих
нянек, Олимпиада Никитична, где-то в размере 120 - 130 рублей в месяц, что по
советским стандартам сумма приличная. Работай та же Олимпиада Никитична
санитаркой в простой больнице, она не получала бы больше 60 - 65 рублей.
В разговоре с той же нянечкой выяснил, что поступить на работу в институт
Сербского нелегко, для этого требуется безукоризненная биография, и все,
поступающие впервые, проходят длительную проверку через спецчасть института.
Надзорные няньки день и ночь находились в палатах, а если и выходили днем кудато
ненадолго, то их на это время подменяла сестра. В "боксе" были две свои
няньки, по одной на каждую маленькую палату.
В наших палатах чаще всего дежурили:
Тамара Павловна - высокая черноволосая женщина лет 50-ти с умным, интеллигентным
лицом, чем она резко отличалась от своих товарок. Была она явно не из
пролетарской семьи, выделялась культурной, этакой старомосковской речью,
воспитанностью и застенчивостью. Знаю, например, что она любила классическую
оперную и камерную музыку и терпеть не могла постоянно гремевшую из палатного
рупора эстраду. К зекам Тамара Павловна относилась дружелюбно, мягко, почти всех
звала на "вы", приносила из дома журналы и книги.
Резкой противоположностью ей была Анна Николаевна - толстенная, зычная,
белобрысая тетка, служившая в институте свыше 30 лет. Она любила ходить по
палате, уперев руки в бока, голос у нее был с хрипотцой, как у пропойного
солдата. Эта могла и крикнуть, и матюгнуть. И в то же время к зекам -
подлаживалась: травимых - травила так же и высмеивала, к блатным и заводилам
относилась подобострастно. Очень не любила "интеллигентиков", "очкариков", уж
эта церберша была надежной опорой т.н. рабоче-крестьянской власти!
Такой же неровной, двуличной была и Олимпиада Никитична, самая молодая из всех.
Была она тощая, злая, так и светилась коричневой желчью. Завидовала всем
открыто: другим нянькам, врачам ("ничего не делают, а много получают!"), даже
зекам - которым, например, приносили богатые передачи.
Осмотр и обсуждение передач вообще было одним из любимых занятий для нянек, даже
сестер; говорили об этом вслух, не стесняясь:
- У Каменецкого опять красная рыба сегодня!
- А Некипелову снова сервилатной колбасы принесли! И где только берут!
Еще помнится из отделенческих нянек Анна Федоровна - невысокая, говорливая
женщина 52-х лет. Эта любила поговорить с зеками, умела найти к ним подход, даже
к самым отчаянным. Так, она искренне привязалась к Вите Яцунову, жалела его поматерински.
После выбытия Вити у нее была не менее тесная дружба с Володей
Выскосковым. Ко мне она тоже относилась хорошо, доверительно, как к равному.
Также и к Володе Шумилину.
И думаю сейчас: а ведь делали и добро эти неусыпные стражницы институтских палат
и коридоров. Пусть крохотное, нечаянное, но ведь Добро!
ПРОГУЛКА. БОЛЕЗНЬ
! марта состоялась наконец долгожданная прогулка. Полтора месяца взаперти, без
глотка свежего воздуха, без живого контакта с ветром, небом, облаками. Полтора
месяца упорной "траншейной" войны с Ландау за этот живой глоток - можно ли
рассказать о чувствах, охвативших меня в столь праздничный час! Но каково же
было мое удивление, когда обнаружилось, что желающих пойти на прогулку раз-два и
обчелся! Выскочков, я... ну еще человек пять. Это из 26 ! О, извечная косность
уголовной натуры, тяга к покою и теплому углу. Я это и в следственной тюрьме во
Владимире наблюдал: люди, особенно молодежь, не хотели выходить из вонючих,
прокуренных камер, вертухаям иногда приходилось чуть ли не пинками выгонять
зеков на прогулку.
- Вот политические всегда за прогулку, всегда ее требуют, - сказал кто-то из
зеков. - Хоть дождь, хоть снег.
Медсестра Анна Агдреевна, нянька и вертухай-"прометей" повели нас по лестницам.
Где-то в подвале, в крошечной каморке-раздевалке каждому выдали стоптанные
"коцы" (башмаки) без шнурков, рваные ватники и шапки. Мне достался выщипанный
рыжий треух образца 20-х годов и совершенно неприличная, мазутная телогрейка. И
это - в центральном научно-исследовательском заведении, где на питание тратится,
почти как в санатории, полтора рубля в день на человека!
Плевать! драные, как беспризорники времен Гражданской войны, но счастливые, мы
вышли в прогулочный двор - в мартовскую капель, в воробьиную многоголосицу, в
ломкую, уже почти весеннюю голубизну.
Дальше - умолкаю. Мы ходили по кругу и, как говорят в стране Гулаг, "балдели":
лопотали что-то невпопад, смеялись беспричинно и - дышали, дышали!
К сожалению, прогулка эта вышла для меня боком: отвыкший организм немедленно
отреагировал простудой, и на следующий день я слег с температурой. А еще через
пару дней заложило лоб, скулы - пришел мой старый друг гайморит. Болезнь как-то
совсем расслабила меня. Переполошилась и Любовь Иосифовна: примчалась тут же,
пощупала мне лоб, назначила УВЧ. Сказала, что на 5 марта назначена комиссия, но
теперь придется ее отложить.
И это сообщение не только не обрадовало, а лишь усилило тоску. Я понимал, что
досрочная комиссия могла означать лишь признание меня здоровым, но... ведь Семен
Петрович, мой демон-искуситель, нашептал мне в уши, что признание - это хорошо,
хорошо...
Вот так и я возжаждал "психиатрического рая" и обомлел, теряя его... Медленно
ползли, тянулись бесконечно эти последние дни. 4 марта простились с Володей
Шумилиным. Полотенцев совсем распоясался и доводил меня до ручки, очень трудно
было спасаться от этого "супермена". В палату стал забредать недавно появившийся
в отделении Валентин Федулов, художник с "Мосфильма", севший за драку. Это был
тихий деликатный молодой человек с красивой улыбкой и серыми "рублевскими"
глазами. Рисовал он даже очень неплохо, и зеки наперебой осаждали его заказами.
Еще до отъезда Володи Шумилина он сделал (по совету Семена Петровича - для
будущих "предвыборных" плакатов) его портрет: в руках у Володи денежная
банкнота, и он смотрит на нее, как Гамлет на череп бедного Йорика,- туманным и
мудрым взором. Сделал Валентин и мой портрет. Вот он лежит сейчас передо мной -
карандашный рисунок на листке ватмана, с датой 9.03.74 г. и с закорючкой
авторского факсимиле... Конечно, я на нем не очень похож, художник как-то
утяжелил черты, но вместе с тем - в глазах, в тревожных складках у рта - есть
что-то от моей смуты и усталости тех дней.
Валентин делал и другие, в том числе и сюрреалистические рисунки. Например, по
моему заказу, - "Сомнение". Этот рисунок тоже сейчас у меня: хороший,
напряженный, жутковатый. На нем - согнувшийся от внутренней натуги человек,
между рук которого, в пустой, черной груди, - большое, натуральное, в жилках
сосудов сердце (его сердце), вокруг которого обвилась змея. Человек давит змею,
пытается оторвать, но он делает это как-то нерешительно, отрывает - любя,
лаская... Это ведь е г о змея, е г о сомнение. А на груди, над сердцем, - два
призрачных, больших, устремившихся в Никуда глаза...
Встретив одобрение со стороны зеков, Валентин стал делать и более странные
рисунки: скелеты, гробы, змеи, сосущие мозг и т.п.
- А я так вижу, - говорил он, мило улыбаясь, своей врачихе, Алле Ивановне, и та
только взвизгивала от ужаса. И боюсь - верила.
Числа 10 марта, оправившись от простуды, я устроил - по просьбе Валентина и
нового моего знакомого Саши Мозжечкова "литературный вечер" - почитал свои
стихи. Валентину это был как бы "гонорар" за рисунки. Понравилось. Некоторые
стихи я выписал им на память: "Таити", "Эвкалипты в Крыму", "В прогулочном
дворике".
Вот так текли последние дни в Институте Дураков. А за окнами - искрился март,
бряцали сосульки, и голуби на карнизе заводили весенний кавардак. Жизнь
продолжалась, томила и властно звала вперед - к новым, неведомым берегам.
ВЕРТУХАИ
При всей надежности медицинской обслуги Гулаг не мог все-таки передоверить
арестантские души институтской медицине. Охрану их денно и нощно несли
прапорщики; в институте их была, кажется, целая рота. Две маленьких звездочки,
расположенных по оси красного погона (цвет внутренних войск) - этот, недавно
введенный чин получил широкое распространение в сегодняшнем Гулаге. Не офицер,
но и не рядовой, а в общем-то привилегированный плебей, кадровый служка,
исполнительный и надежный наемник - вот что такое нынешний прапорщик. По сути
это было то же, что до недавнего времени рядовой или сержант сверхсрочной
службы, хотя звание прапорщика куда более доверительно и почетно для этой
публики, к тому же явно ближе к офицерскому званию. В тюрьмах и лагерях сейчас
очень многие караульные и технические должности заняты именно прапорщиками. Был
набит этим воинством и институт имени Сербского.
Прапорщики несли, прежде всего, охранную службу в отделениях, дежуря по восемь
часов. Не знаю, как в других больших отделениях, но в нашем всегда находился
охранник. Днем и ночью он мерно вышагивал, поскрипывая сапогами, по коридору,
изредка заходил в палаты. Он всегда был без головного убора, поверх мундира на
нем был белый халат. Ни в какие "внутренние дела" отделения дежурный прапорщик
не вмешивался, просто - присутствовал. Правда, у него были ключи от наружных
дверей, и если какой-то няньке нужно было выйти (например, вывести куда-нибудь
зека или за обедом сходить), то она говорила об этом вертухаю, и тот отпирал
дверь. На врачей это не распространялось, у них были свои ключи у каждого. По
утрам, после завтрака, прапорщик отправлял на работу "трудовую команду", он же
приводил ее обратно в конце дня, самолично обыскивал в коридоре, прежде чем
ввести в отделение.
Я уже говорил, что вертухаи следили за исполнением распорядка дня, за общим
порядком в отделении. Например, после каждого приема пищи они давали "добро" на
перекур, они же зажигали спичку, чтобы дать зеку прикурить. Отношения между
прапорщиками и медперсоналом были корректными, чисто служебными, особого
контакта я не наблюдал, и это можно понять - медиков, видимо, этот лишний
надзор тяготил. Зеки тоже держались от них, как от всяких мундиров, на
расстоянии, хотя прапорщики иногда подходили - заговаривали: скучно же было
слоняться восемь часов по коридору.
Чаще всего у нас дежурил невысокий круглолицый прапор лет 35-ти со смешным
белобрысым хохолком, торчавшим на макушке, и круглыми глазами с белесыми, часто
моргающими ресницами. Был он человек тихий, глупый и трусливый. Это у него
постоянно не сходился счет в ложках, и его же чуть не хватил удар, когда Витя
Яцунов спрятался после отбоя под столом.
Вторым был молодой узбек с безволосыми щеками-мячиками и колбасной шеей, тоже
тупой и дрессированный до предела. Вспоминаю один забавный разговор с ним.
Как-то повадился этот страж забредать к нам в палату - станет в дверях и стоит,
молча, рассматривая нас узенькими азиатскими глазками. Не помню, с чего начался
разговор, но я высказал мысль, что жизнь каждого человека отражается на его
лице.
- Дя, дя, - залопотал согласно узбек. Говорил он очень смешно и мало понятно.
- Ну вот у вас, например, - сказал я. - Какие у вас страдания, какие
переживания?..
- Ой-ей! - всполошился вертухай. - Засем ти так говолишь! Дя у меня такие
стлядания, такие стлядания! Вот, посмотли, посмотли, какой лан!
И он отогнул воротник мундира, показывая белый рубец на шее. Далее последовал
взволнованный рассказ - о том, как однажды он, будучи мальчиком, отправился
вместе с братом пасти быка, а бык вырвался от них и убежал, мальчишки бросились
разыскивать быка, порознь, заблудились в солончаках, намучались, наголодались
(они блуждали чуть ли не двое суток), исцарапались о колючки, в довершение всего
найденный бык полоснул мальчишку рогом по шее...
И все равно: это давнее "стлядание" никак не было написано на его круглом,
масляном личике.
Была в институте еще дежурная карательная команда из прапорщиков, которую
вызывали по надобности, и я несколько раз видел ее приход: когда делали укол
Майклу, когда взбунтовался Хасби Марчиев...
Кроме охраны институтских коридоров, прапорщики несли наружную охрану, во дворе.
Из своего окна я иногда видел прогуливавшегося по двору вдоль стены прапорщика в
черном полушубке с огромной жирной овчаркой на поводке.
В заключение один курьезный случай. Как-то, в канун 8 марта, нашего зекахудожника
Валентина Федулова завалили заказами - рисовать стенные газеты.
Сначала для отделения попросили, потом Анна Андреевна лист ватмана принесла -
для ее дочки в школе... Выдали ему краски, карандаши, и он малевал целый день в
нашей палате, как в более спокойной.
И вот дежуривший вертухай - прапорщик с хохолком - не выдержал, тоже приволок
лист, попросил сделать газету и для их воинства. Принес эскиз: название должно
было быть "Прапорщик", ниже следовало - "Орган партийной и комсомольской
организации подразделения капитана... имярек". Валентин взялся. Помню, изобразил
во весь рост залихватского, улыбающегося прапорщика, с ладонью под козырек, и
над ним надпись: "С праздником, дорогие женщины!"
Я посоветовал Валентину подвесить прапорщику на пояс тюремный ключ и дубинку.
Посмеялись. Дубинку он, правда, рисовать не стал, а ключ изобразил - огромный
Тюремный ключище на колечке. И еще вместо прежней надписи сделал: "С
праздником, дорогие боевые подруги!"
Вертухай поглядел - засомневался:
- Вы знаете... неутвержденный текст. И уж больно он тут улыбается... воротник
расстегнут...
Мы дружно заверили, что текст прекрасный. И улыбка тоже. И прапорщик галантный и
изящный. Это же для женщин так!..
Ушел наш вертухай, но вскоре вернулся.
- Нет, я все-таки должен согласовать!
Унес газету куда-то. Конечно, пришлось убрать "боевых подруг". И ключ тоже.
- Знаете, это не типично, - сказал Хохолок. - Мы ведь ключи в кармане носим.
Нарисовал Валентин вместо ключа кобуру. А морду сделал еще более глупую - улыбку
во весь рот и уши лопухами.
Так иногда развлекались мы...
ИЗ ДНЕВНИКА. 10 МАРТА 1974 г. ВОСКРЕСЕНЬЕ...
"С утра испортил мне настроение Полотенцев своими дурацкими комментариями по
поводу моей зарядки... Удивительная, граничащая с бестактностью самоуверенность;
право, этот "супермен", несмотря на свою эрудицию, начинает меня раздражать.
За окном солнечный, голубой мартовский утренник, обещающий замечательный день. В
открытую форточку днем просто дуло весной, талым снегом, подсыхаю
...Закладка в соц.сетях
