Жанр: Мемуары
Институт дураков
...щей корочкой
земли.
Где-то около 13.00 была передача: от Мальвы, желтенькая сеточка. Где же Нина,
почему не приехала, ведь было три нерабочих дня? Болеют ребята? Передали
колбасу, шоколад, яйца, много яблок, сгущенку, инжир... Я написал внизу, что
"ничего больше не надо, здоров, целую". Однако, примерно через полчаса принесли
вновь заполненный рукой передающего листок. Я приписал то же самое.
... Полотенцев несносен и просто отравил мне день. Все азиатские народы СССР,
кроме таджиков, считает неполноценными. Также - крымских татар, кавказцев.
Репрессии оправдывает, эти споры были и раньше. То же говорилось в свое время о
цыганах и неграх. Расист чистой воды! К тому же "супермен" и Шейлок. "Все на
свете можно купить, все!" Здесь я уже не выдержал... Слава Богу, что это
последний день".
ТИПЫ "БРЕДОВ"
Коварный и многоликий недуг - шизофрения! Каких только форм ее и вариантов не
встречалось в нашем 4 отделении! К сожалению, я не психиатр и не смогу поэтому
рассказать о них со знанием дела, все разложить по диагностическим полочкам. А в
учебник по психиатрии сознательно заглядывать не хочу.
Из всех видов "бредов" (я ставлю это слово в кавычки, подчеркивая, что в 90-95%
случаев все эти "бреды" - туман, выдумка досужих зеков) довольно часто
встречались реактивные состояния, реактивы. Кажется, сочетаясь с шизофренией,
это называется кататоническим ее синдромом.
Рективщиками, как правило, были молодые ребята. Они лежали неподвижно, в
оцепенелых позах, безучастные ко всему, что происходит вокруг. Некоторые
выражали испуг, прятались, укрывались с головой одеялом ("Барон" Кузнецов,
Тумор), другие лежали открыто, даже совершали какие-нибудь однообразные,
монотонные движения. Например, чернобородый реактивщик-сластена все время гладил
свою бороду, Ногтеед грыз ногти и т.д. Был еще веснушчатый рыженький мальчонка
из г. Чехова Московской области (фамилии не помню), который, особенно не
скрываясь, часами мастурбировал под одеялом.
Видимо, нужна была изрядная воля для того, чтобы превратить себя в камень, и
поэтому до конца это почти никому не удавалось? Ну, во-первых, все курильщики
выдавали себя при перекурах, т.к в туалетной, освободившись от взора няньки,
вели себя исключительно неразумно: разговаривали, смеялись. Оживали и во время
еды, в бане. Самым же серьезным испытанием была растормозка, на ней, как
правило, все реактивщики "кололись". Но были и такие, что выдерживали. Вот один
парень из затемненной палаты (знаю о нем только то, что он был преподавателем
техникума) - выдержал. Видимо, поэтому ом был в конце концов признан больным.
Более надежным и трудно разоблачаемым "бредом" были так называемые слуховые
галлюцинации, голоса. Отбивался от них наш "американец" Вартанян, досаждали они
Семену Петровичу, Саше Соколову. Врачей всегда интересовало почему-то, г д е
именно звучит голос, место его нахождения. Видимо, по ответу они могли судить,
пахнет тут симуляцией или нет. Вот у Вартаняна голоса звучали "внутри", в ушах,
и это почему-то оказалось неправильно. А голоса Полотенцева прятались под
кроватью, и это было принято. Еще "хорошие" голоса оказались у "Полковника"-
Короткевича: они "сработали" только в момент преступления, а потом исчезли и
больше не появлялись. А сказали они ему только одну фразу, когда он ночью шел с
лопатой где-то у себя на Камчатке: "Бей заднюю!" Т.е. он шел по тропинке,
впереди него шла какая-то женщина, а сзади другая шла. Но голоса сказали:
заднюю! Ну он и ... распорядился.
Признали, кажется, этого человека невменяемым. Видимо, как раз за необходимость
действия, и за верность "команде", что ли...
Еще были "бреды" - полные перевоплощения. Вот Вартанян, ощущавший себя
американским конгрессменом... Были "раздвоения" на почве какой-нибудь мании.
Например, тот же Розовский, человек, будто бы искренне веривший, что растрата
казенных денег на тотализаторе не есть преступление. То есть он, может быть, и
понимал, что это не очень хорошо, но любовь к русскому рысаку, желание помочь
отечественному коневодству были сильней, и он ничего не мог поделать, не мог
совладать с собой. Я склонен допустить, что это действительно была болезненная,
маниакальная страсть.
Очень интересный "бред" был у Володи Выскова - молодого, головастенького
москвича, арестованного за драку. Он заявил лечащему врачу (доверительно, "по
секрету"), что он-де совершенно здоров, но хочет попасть в психбольницу, т.к. в
тюрьме... очень плохо кормят. Главное, там не дают мяса, а он не может без него,
так как без мяса у него кружится голова и опухают ноги, ему нужно не меньше 100150
граммов мяса ежедневно, иначе он просто умрет. Вот так и рассказал:
простенько, спокойно.
И ведь удивительно - прошло! Т.е. не могли и подумать врачи, что такая простота
(она их и подкупила) - придумка. Правда, вызывали родных, и те вроде
подтвердили, что действительно "защелкнут" на мясе этот юноша.
Так и схлопотал себе милый умелец мясную, больничную диету! Ей-богу, молодец!
12 МАРТА 1974 г. ПОСЛЕДНЯЯ КОМИССИЯ
И вот наконец 12 марта. Солнышка нет, день пасмурный. Серая скука вокруг. Как
всегда, занимаюсь гимнастикой, умываюсь до пояса. Завтрак запаздывает - какой-то
ремонт котлов на кухне. Наконец приносят жиденькое какао и овсяную кашу"геркулес".
Последний раз вкушаю эту пищу богов. Полотенцев как всегда от пищи
отказывается.
- Нет, нет! Я боюсь! Я свое!
Тотчас после завтрака за мной приходит Анна Андреевна.
- Давайте на комиссию. Готовы?
Нищему собраться - подпоясаться. И вот я в третий раз в "актовой" комнате, перед
высшим психиатрическим конклавом 4-го отделения. На председательском месте
теперь сидит белесый мужчина лет пятидесяти с гладкими, зализанными назад
волосами. Слева, рядом с ним, - мой прошлый председатель Боброва. Меня усаживают
на то же место. За столом напротив, только на этот раз далеко, как бы
демонстративно отдвинувшись, оттолкнувшись от меня, сидит Лунц, рядом с ним
Табакова. Переговариваются, меня не замечая. На отдалении, как всегда, Яков
Лазаревич, Маргарита Феликсовна, Альфред Абдулович, Светлана Макаровна. Еще
присутствует Альберт Александрович Фокин.
Вся процедура длится 5-10 минут. Председательствующий спрашивает о самочувствии.
Я, как всегда, уточняю: с кем имею честь? И впервые слышу ответ:
- Моя фамилия Качаев.
Следуют несколько бесцветных вопросов с его стороны. Ни Лунц, ни Табакова, не
говоря об остальных, не спрашивают на этот раз ни о чем. Запомнилось, что
Альфред Абдулович почему-то смотрит на меня сочувствующе и внимательно, он
словно буравит меня взглядом.
- Ну все, - произносит Качаев. - Можете быть свободны.
- Может быть, вы сообщите мне результат? - спрашиваю я у него.
- ГМ-м... Вам сообщит лечащий врач.
Ухожу. И буквально следом, застав меня еще в проходе, выбегает Любовь Иосифовна.
- Ну вот, Виктор Александрович! А вы боялись... Видите, все хорошо!
- Что значит хорошо?
- Ну, в вашу пользу. Так, как вы хотели!
Она улыбается, глаза ее сияют. Мне показалось даже, в сутолоке заставленного
проходика-коридора, что она протянула мне свои руки.
Постскриптум.
Притворялась. В конце длинного, на двух или трех листах акта экспертизы, с
которым знакомился месяц спустя на закрытии дела, уже после заключения о моей
вменяемости вдруг прочел развеселившие меня строчки:
"Временами старается незаметно для персонала настроить отдельных испытуемых
против порядков, установленных в отделении института".
Не знаю, о чем это. Разве о моих требованиях ручки да прогулки? Но налицо была
маленькая, булавочная месть Любови Иосифовны - предупреждение Гулагу о моей ...
склонности "настраивать проти". И это все, что могла...
КАК ЖЕ ВСЕ-ТАКИ "ЗАКОСИТЬ"?
На протяжении своего, подходящего к концу рассказа я несколько раз подчеркивал,
что в Институте Дураков таковых по сути почти не было. Врачи, конечно, это
понимали, поэтому главной их задачей было не выявление больных, а разоблачение
симулянтов. То есть к каждому очередному испытуемому он подходили как к
потенциальному здоровому и пытающемуся их одурачить человеку, а это, конечно,
определяло как их психологию, так и чисто медицинскую тактику.
И это действительно было так "Кто кого?" - упорное, медленное это
противоборство происходило ежечасно, ежеминутно. И в большинстве случаев не в
пользу несчастных зеков... В общем, врачи все-таки делали свое дело (то бишь
государственное) дело - стояли надежным фильтром на пути к психиатрическому
"раю". Они были особенно бдительны по отношению к государственным расхитителям,
казнокрадам, вообще ко всем, с кого, в случае признания невменяемым, государство
рисковало не содрать возможной мзды. Гораздо легче прорваться к заветному
дурдому (снижая общесоюзный процент преступности) всякого рода хулиганам,
насильникам, даже убийцам.
Какие же можно сделать выводы? Выше я рассказывал, сколь плачевно заканчивались
для многих моих сопалатников их отчаянные, зачастую очень смелые и талантливые
попытки обмануть столичных экспертов. Ну а можно ли было все-таки обмануть и
добиться своего? И как это было проще сделать?
Отвечаю утвердительно. Да. Конечно, я не хочу, чтобы мои записки превратились в
этакое руководство для желающих "закосить", да я и не обладаю достаточным
знанием для таких советов. Скажу лишь одно: для этого требовался максимум
простоты и естественности в поведении, спокойствие, выдержка. Нужно было
"завернуться" в себя, как Майкл-Повелитель трав, отключиться от всего
происходящего вокруг, прожить эти месяц-два в своем измерении, на своих ветрах.
Как раз многие этого не умели. Опьяненные вкусной едой, они предавались
чревоугодию, довольно и вполне по-здоровому поглаживая полные животы.
Похихикивали в курилках, громко рассказывали о себе в палатах. А главное,
тянулись к ближнему, сдруживались, группировались по палатам и углам. В
особенности люди что-то знающие, творческие, ну назовем их интеллектуалами, что
ли. Они ведь не могут без общения, без говорильни, без проявления, если не
сказать выпячивания своего "я". Не называю здесь имен, читатель сам легко
представит себе всех моих сопалатников.
Очень было важно не выпячивать перед врачом своего желания быть признанным.
Никак не нужно было этого высказывать - ни дрожью голоса, ни нагромождением
симптомов и ощущений. Вот спрашивал врач каждого: "Были ли в детстве ушибы
головы и сотрясения?" Тут и начиналось. Оказывалось, что чуть ли не каждый,
начиная с младенческого возраста, то и дело колотился незадачливой своей
головой, падая с крыш, с деревьев, с лошадей... Кроме того у всех были
инфекционные желтухи, менингиты, а родственники сплошь лежали в психбольницах.
Форма разговора с врачом, сам характер бесед тоже служили диагностике. Ожидание
этих встреч, доверительность, заискивание перед врачом тоже, конечно,
становились для эксперта фактами. Не знаю, признал ли в конце концов Геннадий
Николаевич больным своего прилипалу - Каменецкого. Если да, то наверняка лишь из
чувства почтения к его следовательскому (родственному!) сану, а иначе - ведь ни
в какие ворота не лезло это откровенное подхалимство и угодничество.
Между прочим, многим испытуемым, в том числе и мне, задавался вопрос:
"Чувствуете ли себя больным?" Некоторым даже совсем прямо: "Хотите ли вы, чтобы
вас признали?" Ответы, увы, были однотипны. Самым мудрым, мне кажется, был ответ
Володи Выскочкова, как-то повезло ему найти не шаблонную, простоватоестественную
форму.
Был у нас и такой случай. Лежал в большой палате угрюмый, черный человек,
который был абсолютно уверен, что его признают, т.к. в прошлом он страдал
припадками и психдиспансере лежал. И здесь будто бы врачи подавали ему надежду.
Особенно успокаивало его, что рентген черепа делали ему трижды, при этом что-то
обнаружили на снимке. И вдруг... этого человека вызвали на этап в понедельник,
т.е. признали здоровым. Его реакция была совершенно неприличной. Побелев как
мел, он бросился в кабинет к врачам (кажется, к тому же Геннадию Николаевичу).
Слышно было через дверь, как он кричал, что-то доказывал там. Потом выскочил,
вбежал в палату... весь в слезах.
- Да как же меня так обманули! - рыдал он совершенно потерянно. - Я жаловаться
сейчас пойду!
Опять подбежал к кабинету, но Геннадий Николаевич заперся изнутри, и несчастный
его пациент, всхлипывая, долго колотил в дверь руками и ногами.
В конце концов увели его, конечно. Чуть ли не волоком по коридору.
И все-таки - побеждали зеки. Находились ловкие и мудрые. Чаще всего - те, кто не
лез в "рай" силком, напропалую, не стучал головой и кулаками в его бронированную
дверь.
ПОЛОЖЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКИХ. ВИНОВНЫ ЛИ ВРАЧИ?
Совершенно иным было положение в институте им.Сербского т.н. политических
заключенных.
- Хотите вы этого, или не хотите, Виктор Александрович, но вас все равно
признают, - говорил мне Семен Петрович, и устами этого вернобородого пророка,
увы, гласила истина...
Признание меня здоровым, тот удивительный факт, что советская психиатрическая
акула, уже почти заглотив, вдруг меня выплюнула, я считаю исключительно
нетипичным. Просто в очень благоприятный для себя момент я попал, - когда у этой
акулы, схваченной наконец в перекрест прожекторных лучей, загнанной,
изобличенной, друг, как говорят в Одессе, "сделались немножко колики". Случись
вся эта история на год, на полгода раньше - и ухнул бы я, не ойкнув, в ее
черное, смрадное брюхо.
Да, случаев таких, как со мною, в недавнем прошлом почти не бывало. У меня нет
данных, но основываясь на известных мне фактах, какие случаи признания здоровыми
наших инакомыслящих я могу назвать? Единственный - Илью Бурмистровича в 1969
году. Еще - Владимира Буковского в 1971-ом, когда держали его в институте три
месяца, а все-таки признали (вынуждены были признать) здоровым. Но это - особый
случай, с главным, с первым, с самым мужественным разоблачителем советской
тюремной психиатрии просто не могли они в тот момент поступить иначе.
Все остальные - оставались в акульем брюхе. И не дрожали руки у Лунцев,
Азаматовых, Табаковых - у всех этих ученых палачей.
А почему не дрожали? Один ли "государственный наказ" давил на них? Или были еще
какие-то, столь же неодолимые причины? Что вообще вело, руководило ими? В чем
виновны, а в чем и не виновны, может быть, эти люди, ведь нельзя же все-таки
лишь один крик вдогонку: "Палачи! Палачи! Палачи!"
"Пожалейте, люди, палачей!" - поет А.Галич.
Ну, не жалеть, положим, но разобраться все-таки, выслушать, посмотреть...
И когда вдумываешься, пытаешься понять их психологию, их, так сказать,
побудительные мотивы, приходишь к выводу, что не все здесь просто.
Ну, во-первых, сама "ученая" концепция, сама трактовка шизофрении и в
особенности учение о т.н. вяло текущей ее форме, весь этот симптоматический
шаблон, созданный "психиатрическим Лысенко" - проф. Снежневским и иже с ним. Я
не говорю здесь о всей порочности и ненаучности этих концепций, широко и
авторитетно отвергаемых западной психиатрией, но ведь для советских врачей они,
к сожалению, - практический базис и руководство к действию! И действительно, в
этот широкий, расплывчатый (но в чем-то четкий, стройный - для нашего,
приученного к догматическим рамкам мышления) шаблон легко может быть втиснут
любой случай нашего "инакомыслия", "свободолюбия", "правдолюбства" и т.п.
"Нешаблонность мышления", "повышенный интерес к общественным и политическим
проблемам", "склонность к конфликтным ситуациям", - вы только прислушайтесь к
этим симптомным ярлыкам! А чуть дальше, уже следуют: "склонность к
реформаторству", "бред правдоискательства", "бред оппозиции", "мания
антикоммунизма" т.п., но ведь все это - из наших психиатрических характеристик,
и все мы, конечно, - больны, больны, больны.
Тем более, что вяло текущая шизофрения, как уверяет проф. Снежневский, в обычных
условиях (о прекраснейшая способность!) может вообще никак не проявляться.
И врачи-исполнители, диагносты - сбиты, обескуражены; они, естественно, не могут
не поставить диагноза там, где он налицо.
Большую помощь им оказываем мы сами. Да, я не оговорился. Вторым, и очень
существенным фактором для признания нас - здоровых - психами является
собственное наше поведение на следствии и экспертизе, наша, так сказать,
психологическая модель.
Конечно, эта "модель" является полной противоположностью той привычной, понятной
уголовной модели, с которой врачи института чаще всего имеют дело. Те люди
понятны, конечно же, - они стучатся сюда, сюда. Они знают, чего хотят,
доверчивы, откровенны, смотрят врачам в рот, не спорят, не бунтуют, не качают
прав... В общем, это хоть и преступная, но материалистическая, человеческая, как
говорили в недавнюю старину "социально-близкая" психология. Вот ее-то и имел в
виду П.Григоренко, говоря о Маргарите Феликсовне, об отсутствии контакта с нею.
"Я взглянул на нее и понял, что для нее любой мой ответ бесполезен, что для нее
человек, идущий на материальные жертвы, невменяем, какими бы высокими
побуждениями он ни руководствовался при этом".
Так вот он, ключ! Конечно же, эта вторая "анти-модель", что стучалась не с ю д
а, а о б р а т н о, которая размышляла, боролась, не сдавалась, - была уже
психической аномалией, отклонением от нормы, болезнью. И если ты пишешь
протесты, утверждаешь, что надо печатать Солженицына, что в СССР нет свободы,
если ты не идешь на выборы, клеишь листовки, требуешь в тюрьме Библию, - ты
невменяем, невменяем, невменяем!
А твое поведение на следствии! Что? Отказ от участия? Ни одного заполненного
протокола в деле?
Невменяем!
А поведение здесь! Ах, мы, врачи, - это те же тюремщики? И вы снами говорить не
желаете, отвергаете? И даже руки на груди скрещены?.. И ненависть в глазах?
- Виктор Александрович! Вот вы так не хотите, боитесь признания вас больным, а
в то же время все делаете для того, чтобы вас признали. Почему это? -
допытывалась Любовь Иосифовна. И проф. Боброва о том же на комиссии спросила,
т.е. и она не понимала мою "модель"?
Не понимала. Я еще раз говорю: не будь благоприятного случая (видно, "наверху"
сказали: "Ладно. Оставьте его. Будем судить".), не написал бы я этих строк, не
сравнивал бы "психологические модели".
Так что же я хочу этим сказать? Что всему виной было непонимание, и правы по
сути обе стороны, а врачи в таком случае, в особенности рядовые, - не виновны, и
мы, как говорится, зря на них клепали? Ответственен ли солдат-исполнитель за
преступные начертания полководца? И вообще, вина ли - инертность мышления,
верность догматическим шаблонам, невозможность постичь до конца нашу психологию?
Нет, этого я не утверждаю. И не снимаю вины с врачей. Ведь это были не рядовые
солдаты, и возраст здесь был не тот, и интеллект...
Врачи института имени Сербского, все эти ученые дамы и мужи, о т в е т с т в е н
н ы
з а с в о и п р е с т у п н ы е д е я н и я п о з а к л ю ч е н и ю в п с
и х и а т р и ч е с к и е б о л ь н и ц ы з а в е д о м о з д о р о в ы х
л ю д е й за их убеждения и образ мышления, не совпадающий с государственным
стандартом. И все они ведали, что творят. И не в безвоздушном пространстве они
жили - не могли не знать, что международные протесты против психиатрических
репрессий в СССР сотрясают эфир. А раз знали это - должны были задуматься. Пусть
легко укладывались наблюдаемые "симптомы" в шаблон Снежневского и Лунца, пусть
смущало поведение этих непонятных, гордых, смелых узников, всегда лучше было, -
если ты действительно хочешь остаться "в чистоте и честности", - сказать "нет",
"не болен", чем сказать "да". А уж в крайнем случае - уйти, устраниться,
оставить этот позорный тюремный институт, разве мал в Москве выбор для медика?
Нет, не ушли они. Уже одним фактом работы в государственном репрессивном
учреждении, в тюремном ведомстве, эти "сыны Гиппократа" пятнали клятву своего
великого прародителя. Но они шли дальше - н а с о з н а т е л ь н о е с о т р
у д н и ч е с т в о с системой террора, срастались с ней, становились ее
частью, щупальцами, которые уже сами хватали, держали, не пущали.
Нет, я не только не обеляю врачей института, - всем своим сочинением я призываю
к суду над ними. И этот суд уже начался, хотя еще не все имена преступников
названы и не все желающие могут войти в зал. Я верю, что когда-нибудь будет
проведен и настоящий судебный процесс над этими людьми. Конечно, без отмщения
насилием, без мести решеткой за решетку, но суд этот - суд совести и морали -
должен прозвучать на весь мир.
Я верю в свободную, демократическую Россию, в которой будет возможен такой
процесс.
ВОВРАЩЕНИЕ В БЕЗДНУ
Буквально через 10-15 минут после комиссии за мной пришли. Та же Анна Андреевна
и Витина "мама" - сердобольная нянька Анна Федоровна.
- Ну все, голубчик. Поехали...
Глаза у обеих печальные.
Не знаю, что было написано в эту минуту у меня на лице. Но какой-то легкий
стресс я, конечно, пережил. Так всегда бывает и не может не быть в стране Гулаг
в ту единственную, всегда неожиданную минуту, когда надзиратель распахивает
перед тобой дверь в неведомое, выкрикнув вместе с фамилией:
- Собирайся с вещами!
Я собрал свои "вещи", простился с Семеном Петровичем, с Федуловым.
- Не сердитесь на меня, Виктор Александрович, - сказал Полотенцев. - Я желаю вам
легкой доли. Не унывайте. И ... не жалейте этих обезьян!
И вот я снова на первом этаже, в каморке, заставленной мешками. Выдают мои вещи.
Сапоги скомканы - слежались в мешке, покрыты налетом скользкой плесени.
Телогрейку словно корова жевала. Все влажное, липкое... Меня сопровождает Анна
Федоровна, помогает нести мешки. Вместе со мной одевается какой-то парень, все
время балагурит с няньками и кастеляншей, сыплет шуточками. Нас обоих выводят во
двор, сажают в "воронок". Прощаюсь с Анной Федоровной. Тот же низкорослый
капитанчик с портфелем, что привозил меня из Бутырки, вскакивает в кабину.
Газ. Толчок. Мы с парнем хватаемся друг за друга. Поехали. Прощай, Институт
Дураков!
По пути знакомимся. Мой спутник жеманно, как деревенская барышня на танцах,
протягивает ладонь и представляется:
- Человек Двадцать Первого Века.
Ах, оставьте! Не хватит ли с меня? Впрочем, я уже не удивляюсь. За короткое
время я был знаком с будущим американским президентом... с египетским
фараоном... почему бы не явиться еще одной именитости, на этот раз - хватай выше
- из будущего!
"Воронок" скрипит резиной, лязгают запоры, раздвигается Стена. Я снова на
бутырском дворе. Те же следы, те же таблички, те же процедуры... Шмон, здесь он
доведен до совершенства. Отбирают сгущенное молоко и шоколад - хватит, сладкая
жизнь кончилась. Снова ведут брить лобки... Потом в баню. Пока моемся, в
соседнее отделение загоняют женщин. Стены тонкие, слышен визг, смех, плеск воды.
Человек Двадцать Первого Века распластывается по стене:
- Девчонки! Поговорите со мной! Вы голенькие? Наташа - это кто? Какие у тебя
грудочки? Хотела бы ты сейчас? Ой!..
И ко мне извинительно:
- Понимаешь, я ведь десять лет женщины не видел...
Под женский говор и визг, переговариваясь с невидимой Наташкой, сопя и корчась,
он онанирует прямо под душем...
Да, это уже тюрьма...
ЧЕЛОВЕК ХХI ВЕКА
После омовения и кормежки нас ведут через двор в уже знакомый "экспертизный"
корпус. Выдают постели. Опять - вслед за корпусным - по лестницам, проходам,
коридорам. Ба! - знакомый "13-й блок", полуподвальный отсек на отшибе, где
содержат смертников и "особых-особых". С обеих сторон - по десятку маленьких,
"глухих" камер, на каждой из которых кроме обычного замка-задвижки еще висячий
замок. Вертухай подводит к крайней угловой камерке слева. Господи, да ведь это
та же, 64-я, с которой я и начал свое знакомство с Бутыркой. Ну конечно, вот и
календарик на стене, и знакомая подпись "Шейх-антикоммунист". Значит, все это
было, со мной? Может, я просто придремнул, как Рип-Ван-Винкль, под этим
календариком?
Человек ХХ1 века все говорит, говорит, везет мне на говорунов. Зовут его Женя
И., 29 лет, из Новосибирска. Сидит уже, с перерывами, около 15 лет: за карман,
драки и т.д. В общем, истый сын Гулага. Последнее дело путаное, тяжкое. Он сел в
1959 году за кражу, на пять лет. От тошной жизни в Пермских лагерях "закосил", и
его признали. Еще там, на Урале. Направили в Смоленскую спецпсихбольницу, где он
сидел несколько лет. Осталось, как он рассказывал, до конца срока 9 месяцев. И
тут вдруг... сокамерник Жени, сидевший уже около двух десятков лет, соблазнил
его на побег. Не представляю, как уж там они ушли (спецпсихбольница находится на
территории Смоленского следственного изолятора), но ушли. В чем были: в
халатах, тапочках больничных. На окраине Смоленска попали в какой-то
коллективный сад, "грабанули" несколько дачек. Добыли одежду, переоделись. В
одном из домиков взяли "на всякий случай" ножницы и кухонный нож. Ну а потом...
- Нам бы уйти, дуракам, подальше, - рассказывал Женя, - а тут, понимаешь,
яблоки! Висят, красные, на ветках, такой урожай! Я ведь пять не видел, как
яблоко растет! Обалдели мы... Стоим под деревом - и жрем, жрем...
Здесь, в саду, и настигла их погоня. В завязавшейся схватке убили они майора -
заместителя начальника Смоленской тюрьмы по режиму... Как говорил мне Женя, бил
только его напарник - двадцать ран ножницами. Он, Женя, будто бы лишь "за ноги
держал"...
Обоих направили на экспертизу. О судьбе друга Женя ничего не знал, а сам он
находился в институте Сербского ни много ни мало шесть месяцев, и все-таки был
признан психически здоровым.
- Но я все равно буду бороться, Виктор! Как ты думаешь, - спрашивал,- не все еще
потеряно?
Бороться ему стоило. Ведь... зверское убийство... вдвоем... сопряженное с
побегом... Дело пахло вышкой.
А "косил" Женя мастерски. Человек ХХI века, инопланетянин, залетевший случайно в
наш неустроенный и непонятный мир. И он привез изобретение, он хочет
осчастливить землян - научить, как в колбах, в пробирках выращивать из яиц...
людей! Но коварные, подлые врачи смоленской больницы выкрали его секрет, а его
объявили сумасшедшим, заключили в тюрьму...
О, стоило посмотреть, как о
Закладка в соц.сетях
