Жанр: Мемуары
Институт дураков
...то-то доказывать? И разве будет ваше заключение
зависеть от меня?
- Будет, Виктор Александрович, будет! Вам только доверчивее надо быть, снять эту
напряженность.
- Скажите, я действительно остаюсь еще в институте?
- Да.
- На какой срок?
- Ну, у нас обычно месяц.
- А конечный результат - будет мне сообщен?
- Это у нас не принято.
- Никогда?
- Ну, может быть, в порядке исключения... Все, Виктор Александрович, вы
свободны.
Когда я уже повернулся к дверям, вдруг прозвучал, как-то невпопад, вопрос Любови
Иосифовны:
- Вот у вас все-таки были головные боли, почему вы все время пили кофеин?
Я обернулся от дверей. Кажется, держал себя весь час, а тут - не сдержался.
Хлынуло - с раздражением, нервозно и, видимо, чересчур громко:
- А почему я не мог его пить? Я же медик, в конце концов... Да и кому какое
дело? У меня гипотония всю жизнь. Кому я еще должен это объяснять?
И уже вдогонку донеслось, в спину, какое-то растерянное:
- Ну, вы так бы просто и сказали сразу! Вот теперь все ясно...
Весь этот день я пролежал в постели в лежку, без сил. Будто провернули сквозь
огромную, тяжелую мясорубку.
КОГО - КУДА. ДНИ И СРОКИ ВЫБЫТИЯ
После "комиссии" признанные здоровыми (вменяемыми) в институте не задерживаются
- они выбывают по своим тюрьмам если не в тот же день, то на следующий. Отвозят
их обычно утром, часов в одиннадцать, институтским "воронком". Этим автомобилем
( кажется, в институте он один) осуществляется транспортировка всех заключенных
как в институт из тюрем, так и обратно. Обслуживают его вольнонаемный шофер, два
прапорщика-охранника и офицер-"экспедитор".
В институте установлен следующий график этапов:
понедельник - тюрьма на Матросской Тишине
вторник - Бутырская тюрьма
среда - Бутырская тюрьма, этапируют "признанных"
четверг - Бутырская тюрьма, этапируют "признанных"
пятница - гражданские психбольницы
По этому графику, то есть исходя из того, в какой день увозят заключенного, мы
устанавливали, признан он или нет. Так, меня увезли во вторник - в Бутырки. Сашу
Соколова, Володю Шумилина, Женю Себякина - они были с Матросской Тишины - в
понедельник. Ваню Радикова и деда Никуйко увезли в среду, значит - в бутырские
"дуркамеры". Для "признанных" было также характерно, что они после комиссии не
выбывали сразу, а задерживались на неделю-две. Для оформления документов, что
ли? Так было с Радиковым, с Никуйко, а позже - с Асташичевым.
Безостановочно работал отлаженный психиатрический транспортер, подтаскивающий
"материал" к Институту Дураков и оттаскивающий его обратно. День за днем, день
за днем вращались шестеренки, поскрипывало, ползло, волочило тяжелое и
неумолимое, ржавое, бюрократическое колесо.
В ПАЛАТЕ. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ИГОРЯ
Моим соседом по палате давно уже был Володя Шумилин. Сначала он спал на месте
Саши Соколова, а после убытия Вити Яцунова перебрался на его койку.
Бедовая головушка Витя выбыл от нас столь же необычно, как и жил. 15 февраля, в
день визита Лунца, он, находясь на трудотерапии, совершил свою последнюю проказу
- похитил у надзорной тетки, инструктора по клейке конвертов, связку ключей. Она
сразу не хватилась, но при шмоне, которому подвергались все работавшие при
возвращении в отделение, ключи у Вити изъяли. Он пришел в палату красный, с
побитым видом. Рассказал мне, притворно бравируя и улыбаясь, но я-то видел, как
он испуган.
- Ну теперь меня в карцер упекут!
Он не ошибся. На следующий день Альберт Александрович вызвал Яцунова на недолгое
дознание, где и выписал такую путевку.
Вскоре пришла нянька, принесла какое-то барахло.
- Переодевайся, Витя.
В институте, как и в тюрьме, отправляя в карцер, переодевали в самое тонкое,
рваное. Чтоб помучительней, похолодней.
Нянька Анна Федоровна, любившая Витю, очень переживала.
- Бедолага, натворил на свою голову!
Она навещала его в карцере, даже носила тайком какую-то еду, передавала от него
приветы, изливалась сочувственно:
- Вы только подумайте, такой хороший парень, а непутевый!
Я искренне соглашался. От нее и узнал, что Витя был признан здоровым и прямо из
карцера отвезен в тюрьму. Так и не добыл он желанной "красной книжечки".
А еще в нашей палате, на месте выбывшего Никуйко, жил теперь большеголовый и
рыжий прескучнейший Асташичев. В разговоры он не вмешивался, хотя, как мне
показалось, прислушивался к ним с интересом. У нас постоянно обитал Розовский,
читались стихи, звучали "интеллектуальные", даже "крамольные" речи, поэтому я
был доволен, что Асташичев записался на трудотерапию и целый день его не было.
Вечерами же он лежал на кровати безмолвно, а если к нему по какому-то поводу
обращались, говорил жалобно:
- Да ведь что я могу сказать? Я вас, ученых, не понимаю. У меня голова больная.
Мне доктор сказал, что меня в дурдом отвезут.
Однако я помнил и другие речи Асташичева... Как-то, когда я еще был в большой
палате, среди зеков вспыхнул политический спор. Затеял его Витя Матвеев и
говорил с жаром - что-то о преступлениях Сталина и вообще советской власти. И
Ваня Радиков слово вставил... Я не вмешивался - лежал на кровати. Вдруг вскочил
Асташичев, совершенно взбешенный:
- Перестаньте сейчас же! Надоело слушать. Что вы все о Сталине да о Сталине!
Советская власть вам плохая? Эта власть все вам дала. Замолчите! Или я врачей
позову!
И ни грана психической ненормальности не было в этом патриотическом монологе.
Ладно. Его, в конце концов, все-таки признали. Родная советская власть дала ему
койку в дурдоме.
...19 февраля был день рождения Игоря, ему исполнилось 33 года. "Возраст
Христа", - говорил он и ходил в этот день по отделению, сияя как начищенный
пятак. Очень он был доволен, что Валентина Васильевна передала ему плитку
шоколада и поздравительную открытку от жены и дочери. Мы с Володей тоже
поздравили его и преподнесли приветственный "адрес" - стихи с надписью "Игорю
Розовскому - поэту, гражданину и коневоду". Стихи сочинил я экспромтом,
естественно, обыграв в них "конскую" тему. У меня сохранился черновик.
Розовский Игорь -
качать его!
Нет слаще ига,
чем иго-го.
Не мед, не сало, -
всего сильней
любил Ронсара,
любил коней.
Любил всей кровью,
любил хребтом.
Его ж - к злословью,
его - в дурдом!
О злое племя!
Угар, мигрень.
Но грянет время,
настанет день!
Падут оковы.
Поэт - велик.
Целуй подковы
его вериг.
Над бренным миром,
о, фаэтон!
С конем и лирой -
взметнется он!
Очень был растроган поэт-коневод. И светил своей доброй, с лукавинкой, улыбкой.
И читал стихи, воздевая ввысь нервные, артистические руки. Володе в этот день
сделали спинномозговую пункцию, и он лежал неподвижно на боку. Но он тоже
улыбался, а мы с Игорем веселили его, дурачились, как могли, настроение у всех
было приподнятое, и никто из нас не думал о завтрашнем дне, о будущем.
До чего же немного нужно человеку для покоя или хотя бы для иллюзии его!
МАЙКЛ - ПОВЕЛИТЕЛЬ ТРАВ
И еще один рыженький мальчик ходил по нашему коридору. Миша Сорокин, хотя в моей
памяти он останется под именем Майкл, как прозвал его наш острослов Розовский.
Голова у него была как золотой фонарик - с рыжими кудряшками, веснушками на
пуговичном носу и яблочными щечками. Он всегда улыбался, тихо и загадочно, был
молчалив и погружен в себя. Ходит по отделению и улыбается невесть чему. Или
забежит вдруг в палату, осветит всех своим румянцем и опять скроется, застучит
шлепанцами по коридору.
Этого мальчика приручил Игорь. Они лежали в одной палате, и Миша привязался к
нему. Он и ко мне в палату забегал лишь потому, что в ней бывал Игорь, - лишний
раз на своего любимца взглянуть. Игорь взбрасывал вверх руку и говорил ему на
полном серьезе:
- О Майкл! Идущие на смерть приветствуют тебя!
Майкл в ответ взвизгивал радостно и убегал, довольный как котенок.
Вот такое забавное существо обитало среди нас. Я не знаю, в каком сопредельном
мире жила его зачарованная душа, но там, наверное, было хорошо.
Однажды Майкл остановил Игоря в коридоре и спросил задумчиво:
- Скажи, хотел бы ты быть фараоном?
- Ну что ты, Майкл, это же не современно, - ответил Игорь. - В наши дни лучше
быть... ну, скажем, премьер-министром.
- Нет, - ответил, подумав, Майкл. - Фараон главней. Ему звери подчинялись,
травы...
Как-то раз, в воскресенье, Майкла повели на лекцию. (В институте устраивались
иногда лекции для студентов, на которых демонстрировали больных. Для тех, кого
туда брали, это было хорошим знаком, говорящим о признании больным.) Майкл
растерялся, захлопотал.
- Майкл, ты апельсин с собой возьми, - сказал Игорь.
- За-чем а-пель-син?
- Ну, будешь его у груди держать. Вот так. Для красоты и впечатления. У Серова
есть "Девочка с персиками", а ты будешь "мальчик с апельсином".
Пришла сестра: "Быстрей, быстрей!" Повели Майкла. Он от дверей - вырвался и
опрометью - назад. "Куда ты?" - сестра за ним. Оказывается, за апельсином. "Да
идем быстрей, там люди ждут!" Плачет: "С апельси-и-ном!" Настоял на своем. Так и
демонстрировался.
И последнее воспоминание, грустное. Врачи назначили почему-то Майклу инъекции
аминазина. Думаю сейчас: а имели ли право? Ведь он еще не был на принудительном
лечении, оно же только по суду, как гласит наш т.н. закон, а мы все находились
на экспертизе...
Так или иначе, Майкл отказался, не дался сестре. Убежал в палату. И тогда... до
сих пор стоит в глазах эта сцена. В отделение вошли несколько прапорщиков.
Мордастых, сильных. Из-под кургузых белых халатов - сапоги в гармошку. Всех
растолкали по палатам, но мы выглядывали сквозь окошечки в дверях. Они шли по
коридору - плечистые, рослые эсэсовцы. Двое скрылись в палате. Потом оттуда
выскочил Майкл... бросился к другой палате, но там стояли стеной остальные. Он
рванулся обратно, затем опять повернул... Впервые на его лице не было улыбки. А
в голубых, сразу потускневших глазах, стоял страх - дремучий, звериный. Они
надвинулись с улыбкой, с двух сторон, сжимая, и уже похлопывали по плечу, и
теснили к двери процедурной:
- Ну давай, давай!
А потом раздался крик. И тут же оборвался. Одна нота всего. Но лучше не слышать
ее никогда.
Где-то сейчас наш добрый, тихий повелитель трав?..
"В ЧИСТОТЕ И ЧЕСТНОСТИ..." ВРАЧИ ОТДЕЛЕНИЯ. Д.Р.ЛУНЦ
"Мою жизнь и мое искусство я буду всегда сохранять чистоте и честности..."
"Я буду всегда применять мои знания только на пользу и для излечения больных, но
никогда не во вред или во зло для них..."
Я не знаю, произносили ли когда-нибудь эти гордые слова из знаменитой врачебной
присяги, называемой клятвой Гиппократа, врачи института им. Сербского. Наверное,
да, особенно молодые, ведь сейчас в советских вузах будто бы вновь возрожден
этот обычай. Да и старшие, конечно, тоже ощущают себя этой гиппократовой ветвью,
гуманистами, людьми чистейшей идеи и прекраснейшей заповеди: "Не вреди".
Вот они идут цепочкой по коридору - подтянутые, чистые, белые. Вот сидят рядком
или стоят у окон на комиссии в "актовой" комнате... Я пытаюсь представить их
лица - в тот момент, когда они произносят торжественные слова клятвы.
"В чистоте и честности..." - шепчет Любовь Иосифовна и, почитав на сон грядущий
Фолкнера, - утром берется наманикюренной рукой за тюремный ключ.
Любовь Иосифовна! Вы хоть прислушиваетесь к тому, как он поворачивается в замке?
Интересно, что вы думаете в эту бегучую минуту?
"В чистоте и честности..." - вторит ей волоокая Мария Сергеевна и - выписывает
ничего не подозревающему Бучкину, человеку, годящемуся ей в отцы, десять уколов
аминазина.
А вы хоть измерили ему перед этим кровяное давление, Мария Сергеевна? Вы
уверены, что его после первой инъекции не хватит какой-нибудь удар?
"В чистоте и честности..." Вот они идут по коридору, выстраиваясь на ходу по
рангу, опрятные, улыбающиеся - врачи 4-го отделения института имени Сербского.
Так же - по рангу, по служебному ранжиру - я и представлю их вам.
Первым не идет - летит, его движения быстры, резки, полы халата развеваются,
невысокий плотный человек лет 60-ти (выглядит он моложе) с пышной седой
шевелюрой и отвислыми бульдожьими щечками, в массивных, утяжеляющих угластые
черты лица очках. Это - генерал-аншеф советской заплечной психиатрии, знаменитый
профессор Даниил Романович Лунц. Он доктор медицинских наук, в институте много
лет руководит 4-м отделением. Все до одного случаи признания невменяемыми
советских инакомыслящих прошли через его "чистые и честные" руки.
Не знаю, как в отношениях с другими врачами, но с зеками Лунц резок,
прямолинеен, груб и нагл. Любит огорошить каким-нибудь неожиданным, часто
бестактным вопросом, при разговоре буравит собеседника злыми, холодными глазами,
буквально гипнотизирует, давит.
Конечно, в опыте распознавания болезни, в определенной проницательности, ему не
откажешь. Вот такой случай, например.
Лежал у нас в затемненной палате некий Вартанян, москвич-армянин, арестованный
по ст. 83 ("валютные спекуляции"). Вартанян "темнил", выдавая себя за ...
гражданина США, кандидата на пост президента. Слышались ему еще какие-то голоса
(политические противники?), и он с заткнутыми ватой ушами целыми днями, лежа или
сидя на постели, писал какое-то "послание конгрессу", в котором излагал свою
предвыборную программу. Между прочим, довольно оригинальную. Вартанян, например,
обещал американцам избавить Америку, в случае его избрания президентом, от двух
главнейших зол: от негров и от коммунистов. Жаль, не сблизился я с Вартаняном и
не узнал подробнее его программу, в частности, мер по искоренению коммунизма. Но
вот что он предлагал для избавления от негров, эти идеи Вартанян развивал
однажды в курилке. Программа была ожесточенная: всех негров-мужчин свезти в
концлагеря в Аризонскую пустыню, где они постепенно вымрут. Что касается женщин,
то их Вартанян предлагал ... насильственно скрещивать с белыми мужчинами,
получающееся потомство будет, как он выражался, "посветлей", уже не черным, а
"кофейным"; в этом поколении нужно было провести аналогичную селекцию, т.е.
мужчин опять уничтожить, а женщин - скрестить с белыми; третья популяция должна
быть еще "посветлей"... и т.д. Путем многократного отбора Вартанян намеревался в
конце концов свести на нет черную расу в Америке.
Такой вот головастый кандидат в президенты США жил рядом с нами. Высказывал он
это все очень серьезно. Между прочим, наш отвергатель денег Володя Шумилин ходил
к Вартаняну предлагать свои идеи, и тот пообещал ему (об этом тотчас же узнало
все отделение) пост министра финансов в будущем своем правительстве!
Так вот, во время своего первого обхода отделения, 15 февраля, Лунц подошел к
постели Вартаняна. Тот как всегда сосредоточенно писал что-то, сидя на кровати.
- Вы... э-э-э... азербайджанец? - спросил Лунц. - Или армянин?
- Я американец, - спокойно ответил Вартанян, продолжая писать.
- А-а! - Лунц скорчил кислую мину и досадливо махнул рукой, словно отмахиваясь
от надоедливой мухи. И тотчас отошел от кровати.
Через несколько дней "президент", пролежавший до этого чуть ли не три месяца,
поехал на Матросскую Тишину. Спас-таки Лунц американских негров от вырождения!
О своих встречах с этим человеком я рассказал выше. И наверное, я больше
радуюсь, чем жалею, что они были недолгими. Скажу, обобщая свое мнение, что Лунц
- законченный ублюдок от медицины, "кацетный врач" (так назывались врачипреступники
в нацистской Германии, работавшие в концлагерях и ставившие
бесчеловечные опыты над заключенными), послушный и безжалостный советский
опричник. Недаром голубой его мундир украшают две генеральские звезды войск МВД.
Войск, воюющих с собственным народом!
ЖАНДАРМСКИЙ ПОЛКОВНИК ПОЛОТЕНЦЕВ...
В отделении появился новый больной, сразу привлекший всеобщее внимание. У него
был почти совершенно лысый череп, а по груди текла длинная до колен черная как
воронье крыло борода. Лицо с резкими, волевыми чертами, жесткое и красивое -
холодной иудейской красотой. Этакий пророк Исайя, если бы не безумный, злой
взгляд из-под густых бровей. Его поместили в палату к Игорю, и тот, конечно,
прибежал поделиться с нами.
- А у нас святой в палате! Лежит вверх лицом и с Богом говорит!
Он и впрямь будто с Богом говорил. Ходил по коридору, устремив вперед и вверх
невидящий взгляд и шевеля губами. Руки нес впереди, словно невидимую свечу. А
голова - туго стянута вафельным больничным полотенцем.
Сестры называли его Семеном Петровичем, а Игорь окрестил - Полотенцевым...
- Видели кино "Необыкновенное лето"? - спрашивал он. - По книге Федина. Помните,
там сходка в лесу? И вдруг один ка-а-к дернет соседа за густую, длинную бороду:
"Я узнал вас, жандармский полковник Полотенцев!" Борода и отвалилась! А что если
нашего святого дернуть? У меня такое ощущение, что у него она тоже накладная.
Между тем, Семен Петрович стал захаживать в нашу палату. Войдет молча, не
обращая ни на кого внимания, прошагает к столу и уставится в окно на 25-этажный
дом напротив. Стоит так минут десять, беззвучно шевеля губами.
Мы обнаглели.
- Я узнал вас, жандармский полковник Полотенцев! - восклицал в эти минуты Игорь,
и мы все хихикали.
Однажды, когда Полотенцев стоял так у окна, я вдруг заметил, что он вовсе не в
окно смотрит, а читает лежащую на столе газету! Я не поверил своим глазам. Но
Полотенцев, незаметно взглянув на нас через плечо и будучи уверен, что за ним
никто не наблюдает, быстро, одним рывком передвинул газету, чтобы удобней было
читать.
Вот так безумный святой!
Я сказал об этом Игорю, и мы уже вместе стали наблюдать.
- Я же говорил, что он не тот, за кого себя выдает!
Позже мы установили, что он и в большую палату заходит вовсе не бессистемно, а
лишь в то время, когда по радио передают последние известия. Или когда хорошую
симфоническую музыку.
Все в отделении смотрели на Семена Петровича как на настоящего и серьезного
больного. Держался он особняком, настороженно и пугливо. В то же время ходил,
никого перед собой не замечая, словно сквозь стены шел. Великий Немой. Правда,
он не то, чтобы совсем не говорил. Ну, например, няньке:
- Свет... Сестрица! Свет!
- Что, Семен Петрович, что, милый? - всполашивалась нянька.
А у него лицо безумное, зрачки пляшут, борода торчком становится, рот
полуоткрыт.
- Лампочки... Потушите! Свет! На голову давит! Свет!..
Еды никакой институтской он не ел. Боялся, что отравят. Жена приносила ему
богатые передачи, и он ел только свое, в основном консервы.
Сестры говорили, что Семен Петрович второй раз лежит в их отделении, но он
ничего не помнил.
- Семен Петрович, - говорила какая-нибудь, - здравствуй! Разве ты меня не
узнаешь? Ты ведь был уже у нас!
- Нет! Нет! - дико вскидывался Полотенцев и загораживался руками. - Кто вы? Я
вас не знаю!
После отъезда Асташичева чернобородый "пророк" вдруг был переведен в нашу палату
на его место. Лежал так же молча, окаменело, воздев глаза горе, на нас не
реагируя. А мы, будучи уверены, что он не слышит или ничего не усваивает,
злословили (главным образом Игорь) над ним по-прежнему.
26 февраля увезли. Он забежал проститься на минуту - обескураженный, бледный. Мы
с Володей сочувственно и осиротело смотрели ему вслед, когда он, как-то сразу
ссутулившийся, осевший, шел позади няньки по коридору, навсегда уходил от нас.
Вечером, когда я уже разобрал постель, а Володя вышел на последний перекур,
лежавший на своей койке Семен Петрович, все также глядя в потолок, вдруг громко
и отчетливо произнес:
- Виктор Александрович, зачем вы дружили с этой размазней? Злословили неумно...
Уж от вас я этого не ожидал.
У меня отнялся язык. Великий немой заговорил! Это было так неожиданно, как если
бы заговорил потолок!
"В ЧИСТОТЕ И ЧЕСТНОСТИ..." ВРАЧИ ОТДЕЛЕНИЯ. Я.Л.ЛАНДАУ И М.Ф.ТАЛЬПЕ
И подходит вторым к присяге (нет, не к гиппократовой, - к присяге на верность
государственной репрессивной машине), и целует красное древко фигура №2
отделения - Яков Лазаревич Ландау. Он несколько моложе, этак лет 55-ти.
Поджарее, стройнее. Падающая набок седая шевелюра, волосы слегка вьются. Очков
Яков Лазаревич не носит. Глаза серые, ясные, с романтической поволокой. На губах
всегда улыбочка - застенчивая, мягкая. О да, лицо поэта у Якова Лазаревича,
этакого Вертера 30-х годов прошлого столетия.
Я не знаю должности Я.Л.Ландау, хотя он был вторым человеком в отделении после
Лунца. Предполагаю, что он числился каким-нибудь заместителем по медицинской или
научной части. А может быть, наоборот, Ландау номинально руководил отделением, а
Лунц считался научным куратором? В отделении, внутри "актовой" комнаты было
два, расположенных рядом кабинета, принадлежащие один Лунцу, второй, похуже,
без окна - Ландау. В отсутствие Лунца отделением руководил Ландау (так было в
первый месяц моего пребывания в институте).
Примечательно, что фамилия Ландау не фигурирует в делах инакомыслящих. То есть
я лично не знаю случаев, когда его подпись была бы под актами экспертиз. Может
быть, Яков Лазаревич ведал только уголовным людом? Или действительно занимался
лишь научными вопросами, клиникой?
Ну а что это меняет? Все равно же всех "политических" курировал он. И выслушивал
с улыбочкой, поддакивающе кивая головой... Нет, второму человеку в отделении и
вторым ответственность нести!
Третьим лицом - была Маргарита Феликсовна Тальпе. Поклонитесь, Маргарита
Феликсовна, представляю вас!
Вот она стоит - маленькая, кособоконькая, похожая на птицу с больным крылом
женщина лет 55-ти. Ручки миниатюрные, у груди, как у присевшей служить левретки.
Волосы завитые, черная, ядовитая краска поверх седины. Глазки - ощупывающие,
выражение лица - угодливое, та же наклеенная улыбка, что и у Ландау, растягивает
уголки губ. Было в ней - проглядывало сквозь мыло, краску и улыбку - что-то
хищное, ведьмино. И действительно, какой-нибудь ступы или помела не хватало
только для полноты картины.
Насколько слух соответствовал действительности, не знаю, но говорили, что Тальпе
- дочь Ф.Э.Дзержинского. Пожму плечами: биография "железного Феликса" мне
неизвестна. Думаю, что это враки, просто смутило какого-то зека отчество
"Феликсовна", и пошла гулять по институту "параша". Утверждали, что и внешне она
будто бы похожа на Дзержинского. Об этом мне говорил, например, и один из наших
"узников совести", прошедший психиатрическое пекло, - Петр Старчик. Лично я
такого сходства не нахожу, да и мудрено, мне кажется, его сыскать - уж больно
стерты возрастом ее черты.
М.Ф.Тальпе - старший научный сотрудник, доктор медицинских наук. В институте,
должно быть, служит давно. Во всяком случае, в 1964 году она была лечащим врачом
у П.Г.Григоренко (во время первой его госпитализации), о чем он пишет в своих
записках. Там он, кстати, считает ее врачом малоопытным, к тому же человеком по
своим взглядам и жизненным представлениям крайне неразвитым, примитивным.
Вот его свидетельство.
"Наблюдавшая за мною в 1964 году врач - Маргарита Феликсовна - записывала мои
ответы невероятно извращенно. И делала это не только потому, что ей очевидно
страшно хотелось представить меня невменяемым, но и в виду своей полной
политической неграмотности и обывательской психологии. Последнее, пожалуй, было
даже главным, что мешало ей правильно понять меня. Был, например, с ее стороны
такой вопрос:
- Петр Григорьевич, вы получали в академии около 800 рублей. Что же вас толкнуло
на ваши антигосударственные действия? Чего вам не хватало?
Я взглянул на нее и понял, что любой мой ответ бесполезен, что для нее человек,
идущий на материальные жертвы, невменяем, какими бы высокими побуждениями он ни
руководствовался при этом..."
Я полностью согласен с Петром Григорьевичем. Уверен, что и к тому времени, когда
я наблюдал Маргариту Феликсовну, т.е. к 1974 году, в этом отношении она не
изменилась. Хотя среди зеков считалась проницательной, мудрой. "Вот поведем к
профессору", - говорили врачи и вели на "подкомиссию" - к ней, к Тальпе. И уж ее
приговор был окончательным, обжалованию не подлежал. Так шлепнула она на скамью
подсудимых краснобородого Сашу Соколова, позже (в последний его заезд) - Игоря
Розовского.
Лично я с Маргаритой Феликсовной контактов не имел. Хотя и обнаружил с
удивлением, знакомясь с актом экспертизы, что она, оказывается, была членом
экспертной комиссии (второй) и у меня. Но я действительно ни словечком с ней не
перекинулся, ни одного вопроса от нее никогда не слыхал! Единственное: проходя
по коридору мимо моей палаты, Тальпе всегда бросала взгляд в мою сторону и
вежливо здоровалась, с мягким полунаклоном головы.
Может быть, и это - экспертиза?
М.Ф.Тальпе и сейчас трудится на своем посту. Узнаем порой, узнаем! Вот,
например, недавно совсем, в декабре 1975 года, вновь блеснула ее подпись под
актом о признании невменяемым инакомыслящего из Одессы - Вячеслава Игрунова...
В общем, если и не состоит Маргарита Феликсовна в кровном родстве с Первым
Чекистом Страны, то духовное родство - налицо. И в этом смысле, конечно же, -
она его верная и достойная дочка.
ЗАЯВЛЕНИЕ ПРОТЕСТА. 4-я БЕСЕДА С ВРАЧОМ
25 февраля, спустя неделю после комиссии, я все-таки подал свой протест против
участи в моей экспертизе Д.Р.Лунца. Не знаю, почему не сделал этого раньше, ведь
заявление было написано еще до комиссии. Видимо, сознавал, что это - полумера,
потому и колебался. Сейчас думаю (видя все изъяны текста), что нужно было или
совсем не подавать, или уж говорить так говорить. Причем тут Лунц, почему против
него протестую, а против остальных, против самого факта экспертизы - нет?
Но как было, так было. Вот этот текст:
"Директору института судебно-психиатрической экспертизы им.
Сербского
гр. Морозову
копия: прокурору РСФСР
подследственного Некипелова В.А.
(Владимирская облпрокуратура,
дело №2791)
Заявление
С 15.1.74 г. я нахожусь на стационарной психиатрической экспертизе в институте
им. Сербского. В настоящее время я узнал, что в обследовании моего здоровья
примет участие проф. Д.Р.Лунц, чье имя в последние годы было серьезно
скомпрометировано в глазах мировой общественности. Как мне известно, против
проф. Лунца были выдвинуты обвинения в пристрастном обследовании некоторых
политически
...Закладка в соц.сетях
