Жанр: Мемуары
Институт дураков
...краинский, из-под Житомира. Но
ребенком был увезен в Среднюю Азию и там "обузбечился".
Я пошел на сближение с ним сразу после непонятного исчезновения Виктора
Матвеева. Конечно, было бы интересней общаться с одностатейником, но Иван
Радиков отпугивал своей недружелюбной настороженностью. Каменецкий же привлекал
интеллигентным видом, он был мягок и общителен, всем своим обликом он как бы
просил у меня дружбы и защиты.
- Сразу видно, что вы из интеллигенции и образованный человек, - говорил он мне.
- Здесь ведь такие люди, такие люди! Я так устал, и в тюрьме, и здесь.
Я спросил, за что он сидит.
- Ах, не спрашивайте меня! Это такая травма! Такая травма! Я до сих пор не могу
прийти в себя...
Меня потряс его рассказ о тех жутких условиях, в которых он сидел в КПЗ в
Бухаре. То была старая эмирская тюрьма с камерами-ямами, где надзиратель
разглядывал заключенных сверху через решетку и опускал им, как зверям, пищу на
палке. Потом Каменецкого везли в наручниках на самолете в Москву... В Бутырке
его так травили в камере, что он пытался повеситься, оторвав полосу от
матрацного мешка. Сняли... Ему и здесь, в институте, в отличие от остальных
зеков, была выдана одна простыня вместо двух. Видимо, в деле имелась пометка о
склонности к руконаложению. Поэтому в отделении Каменецкому не выдавали даже
таких предметов, как расческа или очки, и он брал их "на прокат" у меня. Еще
няньки постоянно следили, чтобы полотенце у него не валялось на койке или под
подушкой, как у других зеков, а висело расправленным на спинке кровати, т.е. все
время находилось на виду.
В конце концов, отвечая на мои осторожные расспросы, Каменецкий рассказал, что
сидит за убийство. Он работал завучем в производственно-техническом училище в
Ташкенте. Однажды у него в гостях был директор училища. Выпивали. Директор
каким-то образом оскорбил жену Каменецкого, тот, вскипев, схватил подвернувшийся
молоток и...
- Это было ужасно, Виктор Александрович! Я до сих пор не могу вспоминать без
дрожи. Это такая травма!..
И он, закрывая лицо ладонями, трясся в беззвучном плаче.
Молодые зеки весело травили Каменецкого. Просто потому, видимо, что видели его
мягкотелость, беззащитность. И потому, что он был старше и слабее их. Ну и,
конечно, за то, что был еврей... Видимо, изголодавшись в тюрьме, он ел теперь
много и жадно, а после обеда подбирал оставшиеся на столе кусочки белого хлеба и
сушил их на отопительных батареях. Мне он объяснял это тем, что подсушенный хлеб
менее кислотен, а у него больной желудок. Каменецкий собирал сухарики в мешочек
и по ночам грыз их в постели, потешая зеков. И няньки ругали его постоянно,
сбрасывая хлеб с радиаторов.
А еще Каменецкий храпел... Ох, горе в тюрьме храпящим! И хлестнут сапогом по
лицу, и рот тряпкой заткнут...
А еще у бедняги (больной желудок, возраст, малоподвижная жизнь) постоянно пучило
кишечник и по ночам непроизвольно отходили газы... Этого зеки и вовсе не могли
пережить. Требовали убрать его - в коридор, "к параше". А няньки, вместо того,
чтобы заступиться, подогревали страсти.
- Ну ты и пер... сегодня, Каменецкий! - громогласно, на всю палату заявила
однажды Анна Николаевна, нянька, работавшая в институте свыше 30 лет. - Так
пер..., что меня ветром чуть из палаты не выносило!
Кажется, я был единственный, кто попытался защитить Каменецкого. Хоть и не могу
сказать, что удачно. Он, однако, с тех пор проникся ко мне особенным
расположением.
Борис Евсеевич страстно хотел признания его невменяемым. "Не вынесу я лагеря,
Виктор Александрович", - признавался он мне. Его лечащим врачом был некий
Геннадий Николаевич, молодой человек с выпученными, рачьими глазами и свисающей
сзади богемной гривкой волос. Каменецкий лебезил перед ним невозможно.
Встречаясь в коридоре, например, сгибался в поясном поклоне:
- Здравствуйте, Геннадий Николаевич!
- Здравствуйте, Каменецкий. Только мы с вами, кажется, сегодня уже здоровались.
- Ну и что же, Геннадий Николаевич. Мне просто приятно с вами еще раз
поздороваться.
Он мог и в третий раз отвесить поклон. Порой так и стоял в коридоре - специально
караулил врача.
Каменецкий знал о моей статье, относился сочувственно. Рассказывал, что в
Ташкенте, где лежал на предварительном обследовании в гражданской психбольнице,
уже встречался с одним инакомыслящим, журналистом, совершенно здоровым
человеком, конечно. Сочувствовал и ему, и мне.
Однажды вдруг спросил, знаю ли я, когда и в связи с чем была введена в Кодекс
статья 190-1, раньше ведь была одна 70-я. Я не знал точно.
- Это в связи с крымскими татарами... Их надо было судить за различные мирные
выступления, демонстрации, а 70-я статья уж больно жесткая, до семи лет. Вы
слышали что-нибудь о крымских татарах, Виктор Александрович?
Господи, я ли не слышал! Но ему сказал:
- Да не очень, Борис Евсеевич. Что они там натворили?
И он ... начал просвещать меня. И о крымских татарах рассказал, об их борьбе за
возвращение в Крым, и о судах над ними. И о генерале Григоренко, их отважном
заступнике, помещенном за свои выступления в спецпсихбольницу в г. Черняховске.
Я только диву давался осведомленности моего собеседника. И конечно, сам
потянулся навстречу. Вскоре мы уже смело говорили о Солженицыне, Сахарове, о
т.н. демократическом движении в СССР. Круг наших бесед был широк. После того,
как я узнал, что Каменецкий - еврей и сочувствует движению евреев за выезд в
Израиль, я проникся к нему чуть ли не братскими чувствами. И конечно, был все
более и более откровенен. В свою очередь и он, узнав, что я, как выразился бы
Витя Яцунов, "волоку" в проблемах еврейства, оттаял беспредельно.
Так и говорили мы - взахлеб, радуясь друг другу, говорили, прогуливаясь по
коридору или сидя попеременно то на его, то на моей койке. Говорили о
ленинградском процессе самолетчиков, и уже я, призабыв осторожность,
демонстрировал ему свою осведомленность, пересказывал информацию "Хроники
текущих событий", содержание последнего слова обвиняемых... Сколько раз во время
этих бесед ловил я опять на себе ощупывающие взгляды нянек. Иногда мне казалось
даже, что няньки стараются подслушивать, и видя это, мы обрывали разговор.
- Как хорошо, что я встретил вас, - говорил мне Борис Евсеевич. - Что значит
образованный культурный человек!
Как-то Каменецкий попросил у меня бумаги и карандаш... Геннадий Николаевич
предложил ему изложить письменно всю историю преступления, все подробности,
детали. Охарактеризовать убитого... Рассказать, какие козни он раньше строил
Каменецкому, а теперь его родственники будто бы строят жене... Каменецкий
охотно взялся за эту работу и несколько дней прилежно, закусив губу, корпел за
столом над листом бумаги. Исписанные листы клал в карман халата и так ходил по
отделению. Мне очень хотелось прочесть его произведение, но попросить было
неловко, не решился.
Однажды после обеда (это было числа 23-24 января) Каменецкого вдруг вызвали к
врачу. Он вышел, а через несколько минут вдруг повторилось то же, что с Виктором
Матвеевым: вошла нянька и стала собирать постель моего нового друга. А меня
будто обухом по голове ударило, уж на этот раз сомнений быть не могло: из-за
меня! И что за рок такой: со вторым человеком сдруживаюсь - второго отнимают тут
же, открыто, грубо.
Правда, Каменецкий, в отличие от Матвеева, не исчез бесследно, он просто был
перемещен в спецотделение ("бокс"), в котором содержались какие-то особо
опасные, как утверждала местная молва, - политические, изменники, иностранцы...
А вот я ошибся! Уж не говорю, что опозорился, опростоволосился, сел в калошу...
Очень не хочется, просто стыдно рассказывать. Но, наверное, надо.
Причиной перевода Каменецкого был, оказывается, был тот же беспокойный "дух",
"злой мальчик" отделения - Витя Яцунов. Однажды, стоя рядом с Каменецким у
столика сестры, выдающей продукты зеков, хранящиеся в холодильнике, он увидел
торчащие из кармана соседа листы бумаги. Я же говорил, что Каменецкий писал свою
исповедь для Геннадия Николаевича. Ну, Яцунов и подшутил - вытащил листки
незаметно. Естественно, прочел в палате. И что бы вы подумали?
Фантастика!
Вовсе никакой не учитель был наш бедный, испуганный, затравленный Борис Евсеевич
Каменецкий. И никого он не убивал, не было никакой 102 статьи... Ничего не было.
Все сочинил, напел мне в доверчивые уши этот простоватый и жалкий на вид
человек.
Б.Е.Каменецкий ни много ни мало был с т а р ш и м с л е д о в а т е л е м п
о о с о б о в а ж н ы м д е л а м прокуратуры Узбекской ССР! Сел (бывают и
такие фантастические случаи) за... клевету на Главного прокурора Узбекской
СССР! Нет, не та "клевета", что у меня, здесь имеется в виду "клевета" частная,
клевета как оскорбление личности, та, что наказывается по 130-й статье УК РСФСР.
Что ж, видимо, не поделили что-то два паука, и тот, который поглавнее, упек
малого.
А я ему - как единомышленнику - о Сахарове взахлеб! Сколько "Хроник" пересказал!
В скольких преступлениях власти изобличил! И ведь находил понимание, сочувствие,
сам слушал - про евреев да татар. А! Понимаю теперь, откуда он про последних
знал так много. Ведь все татарские процессы в основном проходили в Ташкенте и
других узбекских городах. Может быть, этот самый Каменецкий их и организовывал?
Следствия вел? А может, и к делу самого П.Г.Григоренко руку приложил? Его ведь в
Ташкенте арестовали и там мучили полгода...
Прокурору, следователю, вообще "всякому "менту" - в тюрьме не жизнь. Понятно,
что боясь расправы со стороны уголовников, он и сочинил душераздирающую историю
об убийстве начальника, оскорбившего жену. И все развешивали уши, я в том числе.
А когда выкрали у него разоблачающие листки, он, естественно, тут же сообщил об
этом врачам (может быть, любимцу своему - Геннадию Николаевичу), и те
незамедлительно убрали Каменецкого из палаты, спасая от "гнева народного".
Вот какая история приключилась со мной... "Ведь бывают же такие промашки" - как
поет Александр Галич.
А все-таки. Как доверительно слушал меня Борис Евсеевич! А уж как сомкнулись на
родственной почве сионизма!.. Ей-богу, не часто такого собеседника найдешь!
БИТВА ЗА АВТОРУЧКУ
Ежедневно, в начале десятого утра, как я уже рассказывал, проходил врачебный
обход. По понедельникам, после комиссии, его вел Яков Лазаревич Ландау, в другие
дни, по очереди, - рядовые врачи, хотя Ландау тоже присутствовал. Ведущий обход
шел по палатам первым, останавливаясь возле кроватей и задавая заключенным
вопросы. Остальные врачи стояли в сторонке. Процедура была чисто формальная,
консилиумов и споров у постелей не возникало. Обычно всем задавались одни и те
же вопросы:
- Ну, как дела?
Или:
- Жалобы есть?
Поскольку не разъяснялось, какие жалобы имеются в виду: медицинские (на
здоровье) или режимные, - я всегда задавал один и тот же вопрос:
- Когда мне будет выдана авторучка?
Сначала Ландау, прикрываясь своей фальшивой улыбочкой, вежливо разъяснял, что
это - по усмотрению лечащего врача. (Л.И.Табакова почему-то бывала на обходах
редко.) Потом стал говорить лаконично, почти без улыбки:
- Посмотрим.
Наконец однажды (укатали-таки Сивку крутые горки!), совершенно рассвирепев,
метнул в меня ненавидящий взгляд и отрезал:
- Что вы заладили со своей ручкой? Не положено у нас! И не просите!
На следующий день я, тем не менее, повторил свою жалобу. На дурацкий,
стандартный вопрос "Жалобы есть?" - такой же ответ. Ландау изничтожая меня
зрительно, вновь прохрипел, что не положено.
- Никому!
Тогда я заметил (каюсь, с моей стороны это был "недозволенный" прием, но не
подумал - сорвался), что вот в палате напротив, у Векслера, есть же ручка, и
ничего не случается.
Бедный летчик, подвел я его! Я-то думал, что, глядя на него, они и мне р а з р
е ш а т, но они пошли по линии наименьшего сопротивления: отобрали ручку и у
Векслера.
Да простит он мне этот невольный подвох. Хочу надеяться, что роман из жизни
полярных летчиков от этого не пострадал.
Таким был Я.Л.Ландау со своей резиновой улыбочкой. Я и в дальнейшем забавлялся
тем, что сдергивал ее с него периодически. Однажды вновь довел его до вспышки -
тем, что требовал шахматы в "тихую" палату, в которую меня перевели из "шумной".
- Игры положены только в шумной палате.
- Но я же о шахматах говорю. Уж более тихой игры не придумаешь. Ваш отказ
попросту не логичен.
Эх и вскинулся же наш невозмутимый Яков Лазаревич! Аж кулаком хлестнул по столу
в нашей "тихой" палате.
- Что вы мне все о логике! Не положено, и все тут! И не ищите логики в запретах!
Здесь вам не санаторий!
О, да. При отсутствии аргументов в тюрьме всегда звучит эта железная фраза:
"Здесь вам не санаторий!"
Это было 31 января 1974 года. Но и весь февраль я допекал Ландау новым
стереотипом:
- Когда будет прогулка?
Этим требованием доводил и самого Лунца. Следует сказать, что прогулки не было
ни разу, в зимнее время она в институте будто бы не проводится. Одежды не
хватает и дворы под снегом... Добились все-таки! Горжусь: не без моего участия.
Но это позже. Пока стоял январь... Важным и приятным событием стал для меня
переход в маленькую, "тихую" палату, осуществившийся 25 января, на место
выбывшего летчика. Он все-таки был признан душевнобольным и выбыл в какую-то
иную обитель. Кажется, он хотел этого. Ну дай-то Бог, может быть, там он, тихий
трудяга, и допишет свой роман. Еще, чего доброго, и издаст. Ладно, тогда
почитаем. А пока я с удовольствием занял его место за удобным круглым столом.
БЫТ. 1 ГЛАВА
Одним из достоинств жизни в экспертизном "раю" было полное отсутствие
идеологического насилия. Ну, в виде какой-нибудь воспитательной или партийнополитической
работы, от которой обычно скулы сводит в любом советском
учреждении, включая лагеря. Никто не пытался нас пропагандировать, просвещать,
улучшать, никому вообще не было дела до того, чем занимаются обследуемые зеки. И
это было прекрасно.
Была, правда, т.н. "трудотерапия" (слово-то какое, вдумайтесь!), на которую
ходили по желанию и разрешению врача. Работали где-то в подвале - клеили
конверты, там был специальный, небольшой цех. Начиналась работа в 9 часов утра и
длилась, с часовым перерывом на обед, во время которого все возвращались в
отделение, часов до четырех. Нормы выработки не было, поэтому работали спустя
рукава, лишь бы занять время. Зеки ходили на трудотерапию для развлечения, чтобы
с инструкторшей - вольнонаемной женщиной - поболтать, да и друг с другом, ведь
там встречались обследуемые из разных отделений. Отводил на работу и снимал с
нее дежурный прапорщик, при съеме он подвергал всех работающих обыску. Из 4
отделения ходило на работу всего 3 - 4 человека, и за исполненную работу в конце
недели им выдавали символическое вознаграждение в виде сигарет или конфет.
Неработавшие занимались в течение дня играми, чтением, разговорами... В
отделении были домино, шахматы и шашки, после игры все сдавалось сестре.
Наиболее популярной игрой было домино, молодежь играла "под интерес" - на
сигареты, в крайнем случае расплата производилась щелчками в лоб.
С чтением обстояло хуже. Один раз в неделю в отделение приходила библиотекарша -
какая-то очень несерьезная и мало разбирающаяся в библиотечном деле рыжеволосая
женщина. Она приносила в ящичке или под мышкой десяток-полтора книг. Это, как
правило, была примитивная массовая литература "про войну" и "про любовь". Книги
от частого употребления были истрепаны, во многих не хватало листов. Мне стоило
больших трудов уговорить библиотекаршу принести - из общеинститутского фонда
(для зеков там какие-то свои полки) "Былое и думы" Герцена. Все-таки принесла -
прекрасное издание 1937-39 гг., пятитомник. Книги были такие чистенькие,
незахватанные, словно с 1937 года и до меня никто их с полки так и не снял. На
обходе Ландау как-то взял со стола томик - повертел в руках.
- Гм, Герцена читаете? Ну и как? Интересно?
- Да, интересно.
- А я вот не читал... Это что, из нашей библиотеки? Надо будет взять после
вас...
Вот такое ... единение. Не знаю уж, взял ли. Почитайте, Яков Лазаревич, Герцена
стоит вам почитать.
А библиотекарша приносила мне еще Короленко "Историю моего современника". Тоже
из какого-то нечитаемого фонда. Между прочим, я узнал от нее, что книги
некоторых авторов не выдаются экспертизным, не могут быть выданы, по специальной
инструкции. В числе запрещенных в психиатрическом мире писателей: Достоевский,
Кафка, Фолкнер. Считается, должно быть, что эти книги могут повредить не очень
крепкий мозг, так что ли?
СКОЛЬКО СТОИТ ВИЗА В КИТАЙ?
И все же не замкнул мои уста, не отбил охоты к общению промах с Б.Е.Каменецким.
Не может быть человек один. Потеряв двоих, я примкнул, хоть и опять ненадолго, к
третьему. Впрочем, дружбы "надолго" почти не бывает в стране Гулаг. Хоть и
бывает она "накрепко".
Ваня (Иван Федорович) Радиков был второй "политикан", встретившийся мне в этих
стенах. Правда, здесь был другой, более близкий мне случай.
В отличие от красавца "Шейха" Ваня Радиков не блистал внешностью. Среднего
роста, сутулый. Лицо асимметричное, скуластое, "казацкого" типа, глаза неяркие,
цвета пивной бутылки и склонные к прищуру. Он был малоразговорчив, не ярок,
интеллектом не блистал. Не писал стихов. И тем не менее я привязался к нему,
прикипел, крепко и навсегда, к его несложной, но горестной доле...
Ваню привезли в Москву из Ростова-на-Дону, Это был простой рабочий человек 33-34
лет, шофер из станицы Вешенской - той самой, где живет в своих каменных хоромах
на берегу Тихого Дона хваленейший "писатель земли русской" М.А.Шолохов. Ваня был
очень одиноким и обиженным жизнью человеком. Круглым сиротой. Родителей своих не
помнил, они погибли в 1941 году, в первый месяц войны. Ваня воспитывался у
чужих, неласковых людей, затем в детдоме, и сиротское детство определило его
психологию. Он был углубленным мизантропом и беспредельным женоненавистником.
Сиротство, в конце концов, определило и его "преступление", донельзя наивное,
бесхитростное, просто смешное, не приведи оно к тому жуткому порогу, на котором
оказался Ваня.
Будучи по какому-то поводу обижен властями (кажется, не дали квартиры), он
написал откровенное и, надо полагать, сердитое письмо своему знаменитому земляку
и депутату - М.А.Шолохову. Выложил в нем все, конечно, что думает. Так,
накипевший, бесхитростный "анализ". О том, что государство наше, вопреки
словесам, плохо относится к рабочим... О том, что сирот обижают, детей погибших
фронтовиков... Что никакой не социализм у нас, а самый настоящий капитализм. Ну
и т.п. В выражениях, естественно, не стеснялся, писал "по-рабочему", "попролетарски".
Что-то позволил себе в адрес покойной В.А.Фурцевой (женщин он
особенно не любил)...
Такое же письмо послал в ЦК КПСС, а в конце письма просил дать ему визу на выезд
... в Китай, где, мол, истинно рабоче-крестьянское государство, где рабочих
ценят.
Вот и все "преступление" Ивана Радикова. Такое невозможное, скажете вы, смешное?
Нет, возможное! В нашей стране возможное.
Вынужденный властями к написанию своих отчаянных заявлений, он был арестован -
этими же властями - за них, как за "распространение сведений, порочащих
советский общественный и государственный строй"... А потом? Потом в н у т р е
н н е е у б е ж д е н и е следователя, что не может нормальный, здоровый
советский человек быть недовольным нашим хваленым социалистическим раем и уж тем
более просить визу в какой-то там ревизионистский Китай, зашвырнуло Ваню в
институт им. Сербского.
Вот так мы и встретились. И сдружились понемногу. На первых порах он отнесся ко
мне недоверчиво, настороженно. Ваня ни от кого не получал передач, но когда я
попытался угостить его дружески (кусочком колбасы, яблоком, вареным яйцом), он
энергично отклонил угощение: "Зачем это? Не надо!" Однако постепенно преодолел
недоверчивость и смущение, даже привязался ко мне - трогательно и верно.
Меня к этому времени перевели в маленькую палату. Ваня заходил часто, брал у
меня книги. "Былое и думы" Герцена, правда, не осилил - быстро вернул, а
"Историю моего современника" - томик о тюремных скитаниях Короленко - держал
долго. Иногда, видя, что я занят, Ваня со словами: "Можно я посижу здесь?" -
садился с краешку ко мне на кровать и подолгу сидел молча, не мешая, только
поглядывая на меня тихими и преданными глазами.
Еще мы играли в шахматы. Ваня играл хорошо, у него были развиты комбинаторные
способности. Мы часто разговаривали на самые разные темы. Я рассказывал ему о
Герцене и Короленко, расспрашивал о жизни. Кругозор Вани не был широк, но он
тянулся к знанию, к книге, слушал с интересом. Ваня говорил что окончил 10
классов вечерней школы, даже пытался поступать в институт (кажется, Ростовский
политехнический), но неудачно.
Много времени я потратил на то, чтобы развеять или хотя бы поколебать его
женоненавистнические заблуждения. Кажется, это мне все-таки удалось. Ну почему
так распорядилась жизнь, что не познал Ваня Радиков до своих 33 лет ни
материнской ласки, ни женской верности и любви?
Прослышав, что я литератор и усиленно ревнуя меня к новому отделенческому поэту,
одолевавшего всех стихами - Игорю Розовскому, Ваня однажды, страшно смущаясь,
протянул мне свой опус, сочиненный тут же, в минуту молчания на краешке моей
кровати. Этот листок и сейчас у меня - единственная ниточка, связующая меня с
Ваней Радиковым, - его маленький дар, его легкое, молчаливое прикосновение - он
делал так иногда - к рукаву моего халата...
На лужайке, на полянке,
Девки водят хоровод,
Завлекают парня Петю,
Чтоб пропел кукаревод.
...Ох девчата, ох девчата!
Несерьезный вы народ.
Легкомысленно живете,
По-куриному поете.
Простим Ване поэтическую примитивность этих строк, примем их с улыбкой. Да он
ведь и не рядился в поэты. Кстати, даже в этом отрывке сумел он выразить свой
антагонизм к прекрасному полу.
Конечно, общаясь с Ваней, наблюдая за ним, я ни на минуту не сомневался в его
психическом здравомыслии. В отличие от Матвеева, он не хотел, даже боялся
признания его невменяемым. Тем не менее, в институте Сербского, на моих глазах,
он был признан психически больным, социально опасным и обречен, таким образом,
на бессрочное заточение в спецпсихбольницу.
И это было еще одним преступлением советской медицины, советской судебной
системы, советского государственного тоталитаризма. Случай с И.Радиковым должен
лечь темным пятном и на совесть его сановного земляка - М.А.Шолохова. Ведь Ваня
Радиков лично е м у писал свое письмо, просил, как у депутата, за которого,
видимо, не один раз голосовал, заступничества и поддержки. И что же вышло? Я уж
не говорю о том, что этот крик о помощи остался безответным. Естественен и такой
вопрос: а каким образом это ч а с т н о е письмо оказалось в следственном деле
Ивана Радикова? Уж не сам ли "писатель земли русской" отволок? Впрочем, с него
станет. Вспомнил его известное выступление по поводу процесса над А. Синявским и
Ю.Даниэлем в 1966 году. Так чего уж тут говорить?
БЫТ. 2 ГЛАВА
Питание в институте, как я уже не раз отмечал, было вполне приличным, а после
тюремной баланды казалось просто санаторным. Говорили, что на каждого
обследуемого отпускается государственной казной 1 рубль 50 копеек в день, и это
действительно санаторная норма, если сравнить ее с тюремной и лагерной: 30-40
копеек.
Обычно первую неделю после прибытия в институт зеки ели жадно, охотно брали
добавку, набрасывались на белый хлеб и молоко. Потом наступало насыщение. Все
круглели заметно. Когда я после месяца сытной жизни в институте взвесился на
весах в сестринской комнате, то не поверил своим глазам - я прибыл в весе на 12
килограммов! Правда, здесь большую роль играли еще передачи.
В институте Сербского они разрешались не раз в месяц, как в следственном
изоляторе, а еженедельно, по воскресеньям. Передать можно было пять килограммов
продуктов, при этом дозволялось (опять-таки в отличие от тюрьмы) передавать
свежие фрукты, мед, шоколад, вареные яйца (10 штук), сгущенное молоко (2 банки)
и т.д.
В отличие от тюрьмы, в институте не было "ларька", однако, если у
заключенных были деньги (переводились родственниками прямо в институт), можно
было закупать продукты в московских магазинах. Этим занималась старшая сестра
отделения, раза два в неделю она обходила зеков и составляла список-заказ. Можно
было купить любую еду, вплоть до мороженого. Чернобородый реактивщик из большой
палаты обычно заказывал торт. Пару раз и я воспользовался этим "сервисом":
соскучившись по острым блюдам, заказал ... соленые огурцы и острый "Индийский"
соус. Принесли. Однажды обнаглел и... заказал бутылку "Кагора". Конечно,
отказали, хоть я и пытался доказать, что это лечебное вино.
В общем, дни, проведенные в институте Сербского, были для меня самыми
гастрономическими; как часто я вспоминал о них потом за миской лагерной баланды!
Дозволялись в институте и свидания. Мне, конечно, нет, но многим зекам-москвичам
разрешали, даже минуя следователей. Т.е. запросто врачи разрешали, у них на это
были свои, тоже диагностические, соображения. Свидания давали по воскресеньям,
на полчаса.
Еще несколько слов о других условиях нашего быта.
Одежду мы носили больничную: пижаму, тапочки. У некоторых были больничные халаты
из фланели, однако на всех их не хватало. Баня устраивалась раз в 10 дней, тогда
же меняли нательное и постельное белье. Мылись мы в ваннах ( в отделении их было
две) под присмотром няньки. Назначали одного зека, который тер желающим спины.
Обычно эти занимался Петя Римейка.
Один раз в неделю, по субботам, в отделение приходил прапорщик-брадобрей,
который безопасной бритвой очень быстро и ловко голил наши подбородки. Тот же
Петя Римейка взбивал в кружке мыло, мы вставали в очередь, и пока прапорщик брил
одного, Петя намыливал следующего.
И это тоже было в порядке вещей, т.к. доверить "психу" бритву, даже безопасную,
конечно, было страшно и невозможно.
...Я стою в очереди. Мыльная пена, подсыхая, стягивает щеки. Машет бритвой
голяр, сопит Петя, шлепая кисточкой по щекам очередного клиента. Я ду
...Закладка в соц.сетях
