Жанр: Мемуары
Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго
...ли (Фуше)
приехала из монастыря... Тото и Деде остригли... Жюли говорит, что она не
любит узурпаторов; она ненавидит Луи-Филиппа". А грешник Гюго делает
приписку: "Простите мне, мадемуазель Луиза, что я воспользовался пустым
местечком, которое мне оставила Кукла... А в несчастном нашем Париже
по-прежнему очень скучно. Право, пожалеть можно о том лете, когда были
бунты, и о том лете, когда была холера... Я целые дни роюсь в своем старом
хламе, разыскиваю, из чего можно составить два тома "Литературной смеси"
(весьма смешанной)... По вечерам мы с женой ходим прогуляться по берегу
реки в сторону Рапе..."
Идиллическая картина. Семейство в духе Греза.
Когда Адель, как и каждое лето, уехала с детьми в усадьбу Рош, в долину
Бьевры отправился и Сент-Бев и бродил в окрестностях. "Раз благородный
твой супруг похищен Фриной", - писал он в стихотворении, смело посвященном
Адели.
Преображается и блещет все вокруг,
Красою новою сверкают лес и луг,
И разрослась для нас дубовая аллея, -
Для нас! Ведь стало вдруг в тюрьме твоей светлее,
Ведь он, ревнивец твой, обидчивый гордец,
Он сам в силки любви попался наконец!
Он, что ни день, готов лететь к предмету страсти,
А той порою мы, ловя секунды счастья,
В соседний лес летим с не меньшей быстротой...
[Сент-Бев, "Книга любви"]
Лишь только Гюго уезжал из Бьевры в Париж, Адель совершала пешие
прогулки, встречалась на дороге с Сент-Бевом, который нанял на лето
экипаж, и они были счастливы, насколько могли. Но их любовь с самой ее
зари была сумеречной. "Она сливается, - писал Сент-Бев госпоже Гюго, - с
тускнеющими, вечерними тонами света в тех церквах, куда мы с вами ходим...
Любви этой привычна скорбь в самый разгар счастья. Я всегда был наделен
малой способностью надеяться; я всегда чувствовал отсутствие чего-либо,
чувствовал помехи во всем решительно; мне всегда немножко недоставало
солнца даже в погожую пору..."
Тем временем Виктор Гюго в Париже привел Жюльетту в квартиру на
Королевской площади, и на следующий день она написала ему:
"Как было мило с вашей стороны, что вы открыли мне двери своего дома;
право, это значит для меня гораздо больше, чем удовлетворенное
любопытство, и я благодарю вас за то, что вы показали мне, где вы живете,
где любите, где думаете. Но скажу вам откровенно, мой дорогой, мой
обожаемый, что из этого посещения я вынесла чувство грусти и ужасной
безнадежности. Теперь я гораздо больше, чем прежде, чувствую, как я
разлучена с вами, до какой степени я для вас чужая. Вы в этом не виноваты,
мой бедненький, любимый мой; и я тоже не виновата, но уж так получилось;
было бы бессмысленно приписывать вам больше причастности к моим бедам, чем
это есть на самом деле, но я могу и без этого сказать, дорогой мой, что
считаю себя самой ничтожной женщиной. Если вам хоть немного жаль меня,
помогите мне выйти из того унизительного положения, в котором я нахожусь.
Помогите мне подняться, ведь поза коленопреклоненной рабыни мучительна и
для души и для тела. Помогите мне выпрямиться, мой дорогой ангел, мне так
хочется верить в вас и в будущее! Прошу вас, прошу вас".
Искреннее самоуничижение. На свою беду Жюльетта некогда стала
куртизанкой и, видя в мужчинах только цинизм и животное чувство, считала в
простоте душевной вполне естественным требовать хотя бы роскоши от
какого-нибудь князя Демидова и ему подобных. Но вот она полюбила
требовательного повелителя, презиравшего всякую продажность, не
допускавшего и мысли о дележе и так страдавшего из-за своей ревности, что
он должен был искать уверенности. Он любил Жюльетту любовью "полной,
глубокой, нежной, пламенной, неистощимой" и поэтому хотел, чтоб она была
не только красива, но и чиста. А у нее было лишь одно средство
существования - богатые покровители; в театре она зарабатывала очень мало,
на иждивении у нее была дочь Клер. При всей своей любви она не могла
решиться перевернуть свою жизнь. Она только что переехала в прекрасную
квартиру на улице Эшикье; несомненно, она продолжала принимать у себя
того, кто окружил ее роскошью, - дикаря Демидова и ему подобных. Но за это
Виктор Гюго обращался с нею не лучше, чем Дидье с Марион Делорм, считал ее
падшей женщиной. Бальзак посмеялся бы над ним. Но Гюго словно переживал в
жизни одну из написанных им драм. Иногда, не стерпев "оскорбительных
подозрений" (вполне законных), Жюльетта пыталась порвать с Гюго; она
убегала, но снова возвращалась к своему грозному судье и обожаемому
любовнику, умоляла его "возродить святой силой любви все хорошее и
благородное, что было в ее душе".
Гюго готов был простить ее, если она порвет со своим прошлым. Она
наконец покорилась и сразу стала очень бедной. В январе 1834 года она
заложила в ломбард "четыре дюжины батистовых вышитых сорочек, три дюжины
батистовых сорочек с кружевами, двадцать пять платьев, из которых два -
декольтированных, тридцать нижних вышитых юбок, дюжину вышитых ночных
кофт, двадцать три пеньюара, кашемировую накидку с оборками, шаль из
индийского кашемира и так далее". Этот тщательно составленный жалкий
перечень похож на опись имущества, оставшегося после смерти. Что ж,
княгиня Негрони умерла, а Жюльетта Друэ боролась за то, чтобы выжить. Ее
осаждали кредиторы, их визиты усиливали ревность Гюго. Жюльетте пришлось
признаться ему в некоторой части своих бед, экономный буржуа возмутился;
но романтический герой заявил, что возьмет ее долги на себя.
Виктор Гюго - Жюльетте Друэ:
"Эти деньги - ваши. Я заработал их для вас. Я решил отдать вам часы
бессонной ночи. Вещь, которую просили у меня, нужно было приготовить к
нынешнему утру или отказаться. Двадцать раз перо падало у меня из рук, но
ведь это нужно было для вас, и я работал. Я не таков, как другие; я помню
о роковых обстоятельствах. Даже при вашем падении я смотрю на вас как на
существо самое великодушное, самое достойное и благородное, ставшее
жертвой судьбы. Уж я-то не присоединюсь к тем, кто оскорбляет несчастную,
поверженную женщину. Никто не имеет права бросить в вас камень - кроме
меня. Если кто-нибудь посмеет бросить, я заслоню вас..."
Поскольку он разлучил ее со всеми, кого она раньше знала, а сам не мог
жить возле нее, он дал ей работу. Для писателя естественно стремление
сделать любимую женщину своим секретарем. Жюльетта писала Виктору Гюго:
"Почти уже шесть часов вечера; я только что кончила переписывать стихи,
которые ты вчера мне дал..."
Она обязана была отдавать ему отчет во всех своих действиях:
"Вчера, когда вернулась домой, читала твои стихи; пообедала, потом
записала расходы, потом легла в постель; читала твои газеты; потом уснула,
видела во сне тебя, нынче проснулась в восемь часов утра и почти сразу же
встала; занялась хозяйственными делами, потом подправила вчерашний свой
туалет... В половине третьего села за переписку, как только кончила, пишу
тебе.
Вот, господин комендант, рапорт о положении в крепости. Довольны вы?
Гвардии капрал вполне доволен. После обеда буду репетировать детей и
сосчитаю количество строк в "Осенних листьях"..."
Но Жюльетта получала прекрасные награды. Гюго подарил ей записную
книжку в черном роговом переплете с золотой инкрустацией: "Памятка для
балов и вечеров", и каждый вечер, перед тем как расстаться с ней и
вернуться на Королевскую площадь, он записывал в этой книжечке
какую-нибудь банальную и нежную мысль:
"В первый день нового года напишу: "Люблю тебя" - а в последний -
"обожаю"... Твои ласки заставляют меня любить землю, твои взоры позволяют
мне постигнуть небо... Я определяю твою сущность, мой бедный друг, в двух
словах: ангел в аду... Красота - есть у тебя; ум - есть у тебя; сердце -
есть у тебя. Если б общество одарило тебя так, как природа, ты вознеслась
бы высоко. Однако не огорчайся: общество могло бы сделать тебя только
королевой, а природа создала тебя богиней..."
Но как ни любил Гюго свою Жюльетту, он оставался настоящим Дидье и
по-прежнему смотрел на эту Марион Делорм как на падшего ангела. Она и сама
презирала себя. Серьезность, торжественность чувств, свойственные Гюго,
надоедавшие Адели, нравились Жюльетте, тем более что они чередовались с
веселостью студента, которая очаровывала ее.
У нее оставалась только одна надежда - театральная карьера. После
многих ссор Гюго обещал Феликсу Гарелю отдать театру Порт-Сен-Мартен свою
новую драму - "Марию Тюдор". Он хотел, чтобы две женские роли, почти
равноценные, были поручены: одна - мадемуазель Жорж, а другая - Жюльетте;
первая должна была играть королеву Англии, вторая - Джен, грешную и
трогательную невесту оружейника, который прощает ее. Репетиции проходили
бурно. Царственная и царствующая в театре мадемуазель Жорж не терпела
соперниц. Она, хоть и не была влюблена в Гюго, не могла допустить, чтобы
какой-нибудь автор оказывал внимание третьестепенной актрисе. Высокомерная
примадонна язвительно жаловалась на посредственную игру своей партнерши.
Красавец Пьер Бокаж, которого она взвинтила, дерзко вел себя с Жюльеттой
на репетициях и, наконец, отказался от роли Гильберта. Он был близким
другом Александра Дюма и вовсе не желал успеха Виктору Гюго, - этих двух
драматургов романтической школы публика, против их воли, считала
соперниками. Стараниями Бокажа, Сент-Бева и даже Гареля устные отзывы о
пьесе перед премьерой были плохими. Говорили, что в ней полно всяких
ужасов и преступлений, что на сцену в ней выведен палач, а главное, что
Жюльетта Друэ играет отвратительно.
Накануне премьеры директор театра сказал автору: "Мадемуазель Жюльетта
просто невозможна. Мадемуазель Ида, любовница Дюма, знает роль и готова
сыграть ее". Гюго был слишком влюблен и слишком справедлив для того, чтобы
уступить. Гарель, разозлившись, отказался в последнюю минуту выдать ему
условленное количество билетов. Дюма рыцарски отдал "сопернику" часть
своих мест. Спектакль начался в грозовой атмосфере. Два первых акта сошли
благополучно, но в третьем публика освистала те сцены, в которых выступала
Жюльетта. Враждебность сотоварищей и зрительного зала привели ее в такое
смятение, что она оправдала все опасения и злостную критику. На следующий
день Гюго под давлением Сент-Бева, своей жены и бывших "боевых защитников
"Эрнани", не без грусти и гнева, должен был согласиться на то, чтобы
бедняжка Жюльетта под предлогом нездоровья (она действительно заболела и
слегла в постель) отказалась от роли.
Гюго - Жюльетте:
"Вы ни на одно мгновение не сбились с тона, не утратили правдивых,
страстных, патетических интонаций; кто заявляет, что вас не было слышно,
просто не слушал; пусть себе говорят, что угодно. В финале вы были красивы
и трогательны, а в начале красивы и очаровательны. Во всем, что вы
говорили, вы ни на одно мгновение не теряли тонких оттенков, а это очень
трудно при передаче страсти, вы с достоинством выдерживали борьбу с
королевой в сцене развязки, а там очень важно было устоять, - ведь это не
борьба двух женщин, это Джен - против Марии, это борьба газели против
пантеры.
Будьте спокойны, когда-нибудь вам воздадут справедливость..."
Жестокий прием, который публика оказала Жюльетте, доконал ее, бедняжку,
лишил и тех крох дарования, какие у нее были. "Я больше не смею, -
говорила она. - Эти люди отняли у меня веру в мои силы. Я больше не могу
репетировать, я парализована". То было печальное и несправедливое дело.
3. ГОД 1834-й
Если двое любящих ссорятся, то потому,
что им слишком уж хорошо было вместе.
Поль Валери
Заметка Сент-Бева для самого себя:
"Как рушилось все то, что еще несколько лет тому назад было прекрасным,
цветущим и разрасталось! Ламенне вынужден молчать, разорен и лишен
учеников; Ламартин в своем "Пустынном Востоке" отгородился от живых
смертью дочери; все наши поэты низвергнуты, наши ангелы пали! Гюго, автор
"Ее имени" и "Тебе", - у ног Жюльетты; "Элоа" [Альфред де Виньи, автор
поэмы "Элоа"] стал пленником и козлом отпущения госпожи Дорваль; Антони
совсем с ума сошел, а Эмиль вновь сделался дамским угодником [Антони и
Эмиль Дешаны]. О, только мы с тобой, моя Адель, в тесной близости
следовали путем, назначенным нам судьбой. Прижмемся друг к другу покрепче,
дорогой ангел, и будем едины до самой смерти и после смерти! Я люблю
тебя!"
Нарисованная Сент-Бевом разочаровывающая картина была еще недостаточно
полной, так как и сама любовь, воспетая здесь, оказалась вскоре непрочной.
В 1834 году произошел полный разрыв отношений между Сент-Бевом и супругами
Гюго, этот год был также годом жестоких бурь для бедной Жюльетты.
Ссора былых друзей произошла не по причинам сентиментальным, но из-за
раздражения чисто литературного. В начале 1834 года Виктор Гюго
опубликовал свой "Этюд о Мирабо". Почему о Мирабо? Потому что эта тема
позволяла ему косвенным образом объясниться с современниками. Бальзак
рисует его в эти мрачные годы человеком "несчастным и преследуемым
ненавистью" Это было верно. По всякому поводу на него обрушивались с
несправедливой злобой. Сам Сент-Бев вкрадчиво выражал удивление такой
суровостью: "За последние месяцы его произведения и его особа вызывают у
критиков почти единодушные и поистине непостижимые вопли ярости". В свое
время и Мирабо страдал от аналогичной несправедливости. Ему
противопоставляли Барнава, у которого были такие же политические взгляды,
как у Мирабо, но не было такой даровитости; так в 1798 году Моро
предпочитали Бонапарту, и, подобно этому, в 1834 году некоторые восхваляли
Дюма-отца в ущерб Виктору Гюго.
"Однако народ, который не знает зависти, потому что он велик, - писал
Гюго, - народ стоял за Мирабо..." Гюго начинал надеяться, что когда-нибудь
народ поможет ему одержать верх "над людьми благовоспитанными, то есть
такими, какими людей воспитывать не надо". Точно так же как он писал
когда-то: "Нам нужен собственный Шекспир", он говорил теперь: "После наших
великих деятелей Революции нам нужен великий деятель прогресса...
Французская революция развернула для всех социальных теорий огромную
книгу, нечто вроде завещания. Мирабо начертал в ней свое слово, Робеспьер
- свое. Людовик XVIII сделал там помарку. Карл Х разорвал страницу.
Палата, собравшаяся 7 августа, кое-как склеила ее, но вот и все. Книга
лежит на своем месте, на своем месте лежит перо... Кто посмеет
написать?.." И он тихонько отвечает себе: "Ты!" За литературной славой ему
смутно видится политическое поприще.
В том же году он издает у Рандюэля сборник под заглавием "Литературная
и философская смесь", составленный из юношеских его произведений, которые
он слегка подправил. Он выпустил этот сборник с целью сопоставить взгляды
"юного якобита 1819 года" со взглядами "революционера 1830 года" и
показать, что если его воззрения изменились, то это произошло с полной
прямотой и бескорыстием. Об этом сборнике статей говорили мало, Гюстав
Планш поместил заметку в "Ревю де Де Монд": "Господину Гюго в интересах
его славы не следовало бы извлекать эту книгу из праха забвения, в который
она была погребена..." Сент-Бев опубликовал по поводу "Этюда о Мирабо"
статью - хвалебную в отношении Гюго-писателя, но (как тот справедливо
заметил) враждебную в отношении его как человека. Виктор Гюго тотчас
написал Сент-Бесу: "Я нашел в статье, мой бедный друг (на нас двоих она
произвела такое впечатление), бесконечные похвалы, выраженные в
великолепных фразах, но, по сути дела, - и это глубоко меня печалит - в
ней нет благожелательности... Я предпочел бы поменьше похвал и больше
симпатии... Виктор Гюго преисполнен восторга, но Виктор, ваш старый друг
Виктор, удручен". Сент-Бев протестовал, говорил о дружбе, "которая в конце
концов была моей первой заслугой в литературе, как была она первым большим
чувством в моей жизни". Но он напрасно расточал свои вкрадчивые
любезности. Враждебные слова, переданные другими разговоры бесповоротно
испортили отношения былых соратников. Разрыв произошел круто, 30 марта
1834 года Сент-Бев пишет Гюго:
"Ну что ж, остановимся на этом, прошу вас. Достаточно уж толковать; я
не скажу, как вы, - о недостойных людях, я скажу - о недостойном предмете.
Пишите нам прекрасные стихи, а я постараюсь писать о них добросовестные
статьи. Вернитесь к своему творчеству, как я вернусь к своему ремеслу. Мне
не воздвигли храм, и я никого не презираю. У вас есть храм, избегайте
устраивать там скандалы..."
Виктор Гюго - Сент-Беву, 1 апреля 1834 года:
"Столько ненависти и столько подлых преследований направлено против
меня, что разделять со мною это бремя нелегко; я прекрасно понимаю, что
даже самой испытанной дружбе это не под силу, и узы ее распадаются. Итак,
прощайте, мой друг. Похороним каждый в молчании то, что в вас уже умерло,
а во мне умирает, убитое вашим письмом..."
После этого прощания они продолжали обмениваться рукопожатием, когда
профессиональные обязанности сталкивали их друг с другом. Сент-Бев каждый
год посылал 1 января подарок своей крестнице. Но дружба кончилась.
Для Виктора Гюго и Жюльетты Друэ 1834 год был годом хаоса. Высокие
вершины, мрачные бездны. Единственное, что оставалось прочным в их общей
жизни, была взаимная страстная любовь. Жюльетта выражала ее очень
трогательно:
"Если бы счастье покупалось ценою жизни, я бы уже давно всю ее
истратила..."
Двадцать шестого февраля 1834 года:
"Здравствуй, мой дорогой возлюбленный, здравствуй мой великий поэт;
здравствуй, мой Бог! Какой нынче чудесный день, озаренный солнцем и
любовью, вполне достойный чести напомнить людям о дне твоего рождения...
Мой Тото, люблю тебя! Сколько счастья ты дал мне нынче ночью; я бы ни о
чем не жалела, ничего бы на свете не хотела, если б оно длилось всю мою
жизнь..." Завистницы говорили, что Жюльетта Друэ не умна. Какая
несправедливость! Можно посмеяться над ее орфографией, иной раз просто
фантастической, но не над ее стилем. Она с очаровательной ловкостью
подражала в начале писем романтическим эпиграфам "своего поэта" и
проявляла поразительную изобретательность, чтобы в тысяче разнообразных
выражений сказать: "Люблю тебя". "Пишу вам, как велит сердце, люблю вас,
как обитательница рая, а говорю об этом, как служанка со скотного двора...
Сердце мое полно любви, умом же полна не моя, а ваша голова..."
Она находила интонации, достойные португальской монахини. Гюго быстро
распознал в ней этот лирический дар и бережно хранил ее письма.
Но ведь ни любовью, ни остроумием не проживешь, а Жюльетта была бедна,
да еще погрязла в долгах - двенадцать тысяч франков ювелиру Жаниссе; две
тысячи пятьсот франков госпоже Бебретон и госпоже Жерар, торговавшим
кашемировыми шалями; тысячу франков - перчаточнику Пуавену; четыреста
франков парфюмеру Вилену... Всего двадцать тысяч франков. Сначала она,
страшась своего господина и повелителя, обуреваемого подозрениями,
пыталась договориться с кредиторами, закладывала в ломбард свое белье,
пробовала занять денег через посредство некоего Жака-Фирмена Ланвена и его
жены, всецело ей преданных друзей. Начались тайны, скрытничанье,
подозрительные хлопоты, разгоралась ревность Гюго, принимавшего в таких
случаях "вид Великого инквизитора". В течение этого года они не раз готовы
были порвать. В свою записную книжку Виктор Гюго внес 13 января 1834 года
в половине двенадцатого вечера следующие слова: "Сегодня я еще любовник. А
завтра?.." Жюльетта, которая всем пожертвовала, чтобы сохранить этого
любовника, которая добровольно обрекла себя на нищету, справедливо
чувствовала себя оскорбленной его суровостью. "Ничто из всего этого не
заслуживает в ваших глазах помилования. Я и сегодня для вас та же, кем
была для всех год тому назад: женщина, которую нужда может бросить в
объятия любого богача, желающего ее купить. Вот в чем причины, жестокие и
неодолимые причины нашей разлуки. Вот чего я больше не могу переносить..."
У нее были и другие причины страданий - на Королевской площади Виктор
Гюго вел блестящую жизнь, в которую Жюльетта не была допущена (иной раз
случалось, что ночью, устав ждать любимого, она бродила под его окнами,
как он в былое время бродил перед Тулузским подворьем, смотрела на горящие
люстры, слушала веселый смех). Мучило ее и то, что он с легкостью принимал
всякую клевету (или правду) о ее прошлом, что он слушал россказни Иды
Ферье или перезрелой мадемуазель Жорж, которые с лицемерной заботливостью
спрашивали Гюго, почему он из всех женщин выбрал эту "тщеславную, лживую
кокетку и беспорядочную особу"; страдала она и оттого, что он очень мало
интереса проявлял к ее артистической карьере. В 1834 году он добился,
чтобы ее приняли в труппу Комеди-Франсез с годовым окладом в три тысячи
франков; это позволило ей внести плату за квартиру, которую снял и
обставил для нее князь Демидов в доме N_35 на улице Эшикье и которую он,
разумеется, больше не желал оплачивать. Но в театре ей не давали никаких
ролей, и она приходила к мысли, что ее возлюбленный судит о ней как об
актрисе столь же несправедливо, как и публика на премьере "Марии Тюдор".
Какое же будущее ее ждало? Жить нищей и одинокой, не пробить себе дорогу в
театре, не создать семьи, быть просто любовницей ревнивого и презирающего
ее человека? Когда кредиторы предъявили векселя и Жюльетта лишилась
квартиры, а всю ее обстановку описали за долги, она не шутя стала думать о
самоубийстве.
"Виктор, нынче ночью вы, чтобы совсем уничтожить меня, воспользовались
гнусной клеветой этой Жорж и несчастьями моей прошлой жизни. Вы посмеялись
над тем, что я пятнадцать месяцев любила вас и страдала из-за вас... Очень
прошу, не отвергайте правды, поверьте, что моя любовь к вам была горячей и
чистой. Не уподобляйтесь детям, которые, увидев старика прохожего, не
верят, что он был когда-то молодым и сильным. Ведь я любила вас всеми
силами души своей. Вот здесь все ваши письма и тот носовой платок, который
вы мне вернули, - это не мой, а чей-то чужой платок..."
И она повторила то, что говорила когда-то по поводу роли Джен в драме
"Мария Тюдор": "Я больше не могу".
"Только теперь уж не о роли речь, а о всей моей жизни. Теперь, когда
клевета сокрушила меня во всех отношениях; теперь, когда осудили мою
жизнь, не выслушав меня, как не стали слушать меня в твоей пьесе; теперь,
когда мое здоровье и рассудок мой подорваны в бесцельной и бесславной
борьбе; теперь, когда меня выставили перед общественным мнением женщиной
без всякого будущего, я больше не смею и не хочу больше жить... Говорю
чистую правду; я не смею больше жить. Этот страх и породил во мне желание,
потребность покончить с собой..."
Потом, поскольку сердце у Гюго было умнее его гордыни, он раскаивался и
возвращался к Жюльетте. Любуясь на уснувшую возлюбленную, он однажды
написал ей.
"Ты найдешь у себя на одеяле эту записку, сложенную вчетверо, и
улыбнешься мне, правда? Я хочу, чтобы в прекрасных твоих глазах, которые
столько пролили слез, засияла улыбка. Спи, моя Жюльетта; пусть снится
тебе, что я тебя люблю; пусть тебе снится, что я у твоих ног; пусть тебе
снится, что ты моя всецело; пусть тебе снится, что я всецело твой; пусть
тебе снится, что я не могу без тебя жить, что думаю о тебе, что я пишу
тебе. А проснувшись, ты увидишь, что сон тебя не обманул. Целую твои
маленькие ножки и твои большие глаза..."
Он повез ее в окрестности Парижа и показал ей свою любимую долину
Бьевры, полную ленивой неги и зелени. 3 июля 1834 года они провели ночь в
гостинице "Щит Франции", в деревне Жуи-ан-Жоза. Незабываемую ночь.
"Мой дорогой, мой любимый, я все еще взволнована после вчерашнего...
Вчера, 3 июля 1834 года, в половине одиннадцатого вечера, в гостинице "Щит
Франции", я, Жюльетта, была самая счастливая и самая гордая женщина на
свете; заявляю еще, что до сих пор я не чувствовала всей полноты счастья
любить тебя и быть тобой любимой. Настоящее письмо, имеющее форму
протокола, является документом, устанавливающим состояние моего сердца.
Этот документ, составленный нынче, действителен до конца моей жизни на
земле; в тот день, час и минуту, когда он мне будет предъявлен, обязуюсь
вернуть вышеупомянутое сердце в том самом состоянии, в каком оно сегодня
находится, то есть наполненным одной-единственной любовью - любовью к
тебе, и одной-единственной мыслью - мыслью о тебе. Составлено в Париже, 4
июля 1834 года, в три часа дня. Жюльетта. Подписали в качестве свидетелей
тысячи поцелуев, коими я покрыла сие письмо".
Уже подходило время выезда семейства Гюго на лето в замок Рош, и
влюбленные стали вместе искать для Жюльетты комнату где-нибудь неподалеку
от усадьбы Бертенов; они нашли ее на вершине высокого лесистого холма, в
деревне Мете, в низком белом сельском домике с зелеными ставнями, обвитом
одичавшей виноградной лозой, у супругов Лабюсьер, и те сдали им эту
комнату за девяносто два франка в год, каковую сумму Гюго заплатил вперед.
Потом они вернулись в Париж.
Виктор Гюго - Жюльетте Друэ, 9 июля 1834 года:
"Любимая моя, ангел мой! Нет ничего более упоительного, ч
...Закладка в соц.сетях
