Жанр: Мемуары
Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго
...кто говорил, что
времена гениев прошли: "Не слушай их, юноша! Если бы кто-нибудь сказал в
конце XVIII века... что Карлы Великие еще возможны, то все скептики того
времени... пожали бы плечами и рассмеялись. И что же! В начале XIX века
были Империя и император. Почему же теперь не появится поэт, который по
сравнению с Шекспиром был бы тем же, кем является Наполеон по сравнению с
Карлом Великим..." [Виктор Гюго, "Марион Делорм" (Предисловие)]. Легко
угадать, о каком поэте он тут думал и имел право думать, но современники
осуждали эту гордыню. Молодой почитатель Гюго, Антуан Фонтане, удивился,
когда поет сказал, что если бы он знал, что ему нечего и стремиться
первенствовать, дабы подняться выше всех, то завтра же пошел бы в
нотариусы. Мысль тут та же, что и в юношеской его записи: "Я хочу быть
Шатобрианом или ничем", но в пятнадцать лет он это записал в потайной
своей тетрадке, теперь же говорил это на площади, где такие фразы берут на
заметку и разносят повсюду.
"Я этого завистника принимал за друга. А он питал ко мне ненависть,
проистекавшую из прежней нашей близости, и, следовательно, был вооружен с
головы до ног..." История с Сент-Бевом весьма своеобразна. В плане
литературных отношений он официально оставался союзником Гюго, хотя с
некоторыми оговорками; в жизни он предал друга и в свое оправдание
ссылался на страсть к его жене. Он больше не бывал в доме, только
справлялся, как обстоят дела в "дорогом семействе", - так это было,
например, весной 1832 года, когда маленький Шарль заболел холерой - как
считали тогда. Но тайком он встречался с Аделью.
Сент-Бев - госпоже Гюго:
"Дорогая моя Адель, как вы были вчера добры и прекрасны! Полчаса,
которые мы провели в уголке часовни, оставят во мне вечное и сладостное
воспоминание. Друг мой, я не был в этой часовне четырнадцать лет, да,
четырнадцать лет тому назад я туда зашел, полный глубокого и умиленного
волнения: я был в ту пору очень верующим; как раз в тот год я приехал в
Париж... Ах, друг мой, эти четырнадцать лет не пропали зря, - я вновь
пришел туда, сидел чуть ли не на том же месте, чуть ли не у той же
колонны, все еще сердце мое полно умиления и веры, и я так нежно теперь
любим..."
Ведь он продолжал в угоду чувствам Адели и по своей природной
склонности украшать адюльтер туманным мистицизмом. Эта любовная интрига
стала сюжетом его романа "Сладострастие", и, чтобы его написать, он читал
нравоучительные произведения. Гюго строго следил за своей женой, но
наступательная тактика всегда торжествует над обороной. И у Сент-Бева в
"Книге любви" мы читаем такие строки:
Пускай ревнивец бдит, как злобный и угрюмый,
Подстерегающий свою добычу тать;
Я терпеливее, и я дождусь победы,
Хоть месяцы, года мне доведется ждать,
Тебе же - с ним сносить и горести и беды.
Принимал ли Сент-Бев уже в том году Адель у себя дома или только в
следующем? Неизвестно. Хотя официально числилось, что он проживает в
квартире матери - сначала на улице Нотр-Дам-де-Шан, а потом на улице
Монпарнас, - он, спасаясь от службы в Национальной гвардии и желая быть
более свободным, жил в Коммерческом проезде, в жалкой гостинице,
именовавшейся отель "Руан", снимал там под чужим именем каморку за
двадцать три франка в месяц.
Лето супруги Гюго, как и в прошлом году, провели в замке де Рош.
Мадемуазель Луиза Бертен музицировала, пела романсы "Никогда в сих
прекрасных краях..." или "Феб, твой час настал"; из "Собора Парижской
Богоматери" она почерпнула сюжет для оперы "Эсмеральда", требовала от
Гюго, чтобы он сочинил стишки для ее произведения. Дидина, кроткая,
прилежная и веселая девочка, радовала родителей и очаровывала хозяев
усадьбы. Кругом был светлый рай: "Не слышно шума городского, не слышно
голосов людей..." Эта тишина была приятна поэту, - он тогда избегал людей
"по склонности к одиночеству и по меланхолическому складу характера". А
как же Адель? "Моя жена, - писал Гюго, - ходит пешком по два лье в день и
заметно полнеет..." Женщина, которая ходит по восемь километров в день и
чувствует себя прекрасно, конечно, совершает эти путешествия по
каким-нибудь сентиментальным причинам. Возможно, что эти благодетельные
прогулки приводили Адель в маленькую церковь деревни Бьевры, где она
встречалась с Сент-Бевом.
В статье "Интимный роман" Сент-Бев писал: "Каждая женщина, созданная
для любви, способна полюбить второй раз, если первая любовь пришла к ней
очень рано. Первая любовь, любовь восемнадцатилетней девушки, если даже
предположить, что чувство это было очень горячим и развивалось при самых
благоприятных обстоятельствах, не длится дольше, чем до двадцати четырех
лет, а затем наступает перерыв, сердце погружается в сон, в течение
которого подготовляются новые страсти..." Урок для Адели. Однако Сент-Бев
продолжал печатать лестные для Гюго статьи, переписывался с ним по поводу
протеста против правительства, когда оно объявило военное положение, и в
конце письма ставил: "Любящий вас". Гюго же подписывался: "Ваш брат
Виктор". Оба хорошо знали истинную цену этой разменной монеты дружбы.
В октябре 1832 года супруги опять сменили местожительство. В июле они
сняли большую квартиру на третьем этаже дома N_6 на Королевской площади, в
старинном особняке, построенном в 1604 году; окна выходили на площадь,
одну из красивейших в Париже, вокруг площади зелень, дома из розового
кирпича, с мансардами и высокими шиферными кровлями. Квартирная плата
оказалась высокой - полторы тысячи франков, но комнаты были огромные, и,
когда Гюго, всегда обожавший старинные вещи, обил стены красным штофом,
поставил мебель готического стиля или эпохи Возрождения, украсил эти покои
старинными потрескавшимися вазами и тарелками, венецианскими люстрами и
картинами своих любимых художников, они и впрямь приняли королевский вид.
На следующий год, летом, супруги Гюго устроили прием, пригласив на него
и друзей и недругов (зачастую сочетавшихся в одном и том же лице); ярко
освещенные гостиные, где в амбразурах раскрытых окон смеялись красивые
молодые дамы с обнаженными плечами, представляли восхитительное зрелище.
Салон на Королевской площади затмил салон Арсенала. Адель Гюго, гордая и
эффектная красавица, умела принять лучше, чем добродушная госпожа Нодье, и
блеском своих очей возмещала скудость угощения. Гостям "полагалось жаждать
духовных услад, позабыв о пище телесной". Что поделаешь? У Гюго было на
иждивении девять человек, он тратил пятьсот франков в месяц только на стол
для семьи; кроме того, стараясь облегчить судьбу Эжена, он платил за его Виктор Гюго - Эжену Рандюэлю:
"Я полагаю, дорогой мой издатель, что для вас, для меня, для откликов
на книгу и на судебный процесс важно, чтобы накануне его обо всем этом
деле было широко оповещено в газетах. Посылаю вам семь маленьких заметок и
очень прошу воспользоваться всем вашим влиянием для того, чтобы завтра они
появились в семи различных газетах оппозиции..."
Среди прочих талантов у Гюго была способность обращать всякую немилость
на пользу своей известности. В дневнике Антуана Фонтане записано: "Пьеса
"Король забавляется" запрещена правительством. Вот-то оказали Виктору
услугу! Иду сейчас к нему. Он хорошо играет свою роль: у него, мол,
утащили из кармана двадцать тысяч франков..."
Коммерческий суд объявил себя неправомочным. Истец на заседании
произнес страстную речь, обвиняя правительство Луи-Филиппа в том, что оно
жульническим способом отнимает одно за другим те права, которые были
дарованы после Июльской революции. Наполеон, говорят нам, тоже не чтил
гражданских свобод. Конечно, но он делал это не по-воровски. "У льва, -
заявил Гюго, - нет лисьих повадок. В те времена у нас отнимали свободу,
это верно, но разворачивали перед нами великолепное зрелище... Тогда
существовало управление цензуры, наши пьесы снимали с афиш, но на все наши
жалобы нам могли ответить: "Марено! Иена! Аустерлиц"..." [Виктор Гюго,
"Заметки о "Марион Делорм"] Надо вспомнить, что истец переписывался тогда
с Жозефом Бонапартом и говорил ему в письмах, что, если бы герцог
Рейхштадский гарантировал гражданские свободы, у него не было бы более
верной поддержки, чем Виктор Гюго.
2. КНЯГИНЯ НЕГРОНИ
Гюго обладал своего рода евангельским
милосердием, заставлявшим его умиляться
над тем, что ему открывала Жюльетта из
своего прошлого... Он был в этом смысле
предшественником толстовских взглядов.
Пьер Льевр
Сын генерала Гюго никогда не боялся битв. Запрещение драмы "Король
забавляется" не только не сразило его, но вызвало у него желание
немедленно взять верх. У него уже была готова трехактная пьеса в прозе
"Ужин в Ферраре", сюжет которой был навеян чтением "Поэтической Галлии"
Маршанжи. Там он почерпнул мысль изобразить веселое пиршество знатных
сеньоров, которые ужинают у своего врага, решившего их умертвить, и
нарисовать, как с последней переменой блюд входят монахи, чтобы принять
предсмертную исповедь пирующих. Ужас, ворвавшийся в дверь пиршественного
зала, мольбы умирающих, сменившие разгульные песни бражников, черное и
белое - эти контрасты увлекали его. Не раз в своей жизни (полиция,
арестовавшая Лагори за столом; буйное сумасшествие Эжена за свадебным
обедом) он слышал "грозные шаги командора". Он переделал по-своему
историю, рассказанную Маршанжи, и героиней ее стала у него Лукреция
Борджа. Нарисовать эту женщину со всеми ее пороками, а затем простить за
ее материнскую любовь, как он возвысил образ Трибуле отцовской любовью, -
такая задача вполне могла его пленить, и драма была написана в течение
двух недель. Откровенно говоря, в авторском замысле не было новизны.
"Марион Делорм", "Король забавляется", "Лукреция Борджа" - это три урожая
с одного посева, перепевы одного сюжета: всепоглощающее великое чувство
спасает человека, погибшего, погрязшего в пороках. Драмы Гюго не стоят его
лирической поэзии. Но у сцены своя, особая эстетика; в те годы мелодрама
торжествовала над трагедией, и было естественно, что "Лукрецию Борджа"
поставили в том самом театре, где создана была "Нельская башня" Дюма.
Это был театр Порт-Сен-Мартен; у директора театра Гареля состояла
возлюбленной мадемуазель Жорж, знаменитая актриса, перебежчица, изменившая
Комеди-Франсез, окруженная ореолом воспоминаний о наполеоновской Империи
(она была любовницей Наполеона); она уже приближалась к пятидесяти годам,
но жаждала ролей любовниц и была еще способна играть их как на сцене, так
и в жизни. Виктор Гюго прочел свою пьесу сначала для мадемуазель Жорж у
нее в доме, затем в фойе театра Порт-Сен-Мартен для Фредерика Леметра. На
этой второй читке присутствовала молодая и красивая актриса Жюльетта Друэ,
очень желавшая получить маленькую роль княгини Негрони. "В пьесах
господина Виктора Гюго маленьких ролей не бывает", - писала она Гарелю.
Гюго не был с ней знаком, только видел ее мельком на балу в мае 1832 года
- "белоснежную, черноокую, молодую, высокую, пленительную", сверкающую
драгоценностями, одну из самых блестящих красавиц Парижа. Он не осмелился
тогда с ней заговорить:
Она, восторгов дань приемля величаво,
Бросая в жар сердца, дурманя и пьяня,
Казалась птицею, возникшей из огня...
Ты подойти не смел - страшится искры порох!
Но ты следил за ней, скрывая страсть во взорах
[Виктор Гюго, "К Ол..." ("Внутренние голоса")].
Во время читки он несколько раз встречал ее взгляд, угадывал в нем
симпатию и влечение, на сердце у него было тогда одиноко и грустно; сразу
же они были очарованы друг другом. Он много говорил о ней, расспрашивал, и
вот что ему сообщили. Мадемуазель Жюльетте двадцать шесть лет. Она
родилась в 1806 году в Фужере, ее отец - Жюльен Говэн - был портным, в
1793 году он скрывался, ушел в банду шуанов. Жюльетта (настоящее ее имя -
Жюльенна) осталась сиротой еще в младенчестве и была доверена заботам ее
дяди, младшего лейтенанта Рене Друэ, канонира береговой артиллерии в
Бретани. Этот славный человек не приневоливал ее учиться в школе, она
росла дичком, разрывала свои платья в зарослях кустарника, но в
десятилетнем возрасте он поместил ее в Париже в пансион при монастыре
бенедиктинок общины Вечного поклонения, где у него были две родственницы.
В пансионе Жюльетта была любимицей монахинь, ее очень баловали, но дали
хорошее воспитание. По юношеской неосторожности она уже готова была
произнести монашеский обет, если бы не вмешательство весьма мудрого
архиепископа парижского монсеньера де Келана, который заметил однажды при
посещении монастыря эту миловидную девицу, расспросил ее и, убедившись,
что она не создана для монастырской жизни, освободил ее.
Поразительная красота - "роковой дар богов", поразительная стройность
привели ее в 1825 году, в возрасте девятнадцати лет, путями, оставшимися
неизвестными, в мастерскую скульптора Джеймса Прадье. Когда Жюльетта
познакомилась с ним, ему было тридцать шесть лет. Он происходил из семьи
женевских гугенотов, но по условиям своей профессии и по природным
наклонностям стал романтическим повесой с пронзительным взглядом темных
глаз, длинными волосами до плеч; одевался он крикливо: камзол, сапоги с
кисточкой, облегающие панталоны, мушкетерский плащ. В его мастерской одни
фехтовали, другие играли на фортепьяно. Он был человек не злой, но
чувственный и ветреный. Жюльетта позировала ему для обнаженных статуй в
более чем смелых позах, и между двумя сеансами он сделал ее матерью;
родившуюся дочку Клер он не признал официально, но никогда и не отрекался
от нее. В 1827 году он был принят в Академию, стал мечтать о выгодной
женитьбе, а Жюльетту пристроил в театр, давал ей довольно умные советы в
области артистического искусства и другие, житейские, весьма трезвые, по
части искусства обольщать и удерживать при себе поклонников. "Мои советы
никогда не будут продиктованы страстью, и потому можно считать их
бескорыстными. Дружба, которую я подарил тебе, не угаснет в моем сердце,
пока ты будешь ее достойна..."
Жюльетта играла в Брюсселе, а затем и в Париже маленькие роли и имела
успех, которым обязана была больше своей красоте, чем сценическому
таланту. У нее не было артистической подготовки, не было опыта, и, как она
писала Прадье, она "получала не ангажементы, а только квитанции из
ломбарда на заложенные вещи". Она много плакала и боялась, что не сделает
карьеры. "Черт побери! - отвечал ей Прадье. - Перестань хныкать... Считай
себя примадонной, и ты ею будешь... Старайся нравиться, особенно актрисам,
ибо они отъявленные дьяволицы во всех странах... Разыгрывай комедию даже
вне театра". Подписывался он так: "Твой преданный друг, любовник и отец".
Цинизм, царивший в мастерских художников, развратил Жюльетту, и она
заводила себе любовников, которые, однако, не улучшили ее мнения о
мужчинах; был среди них красивый итальянец пятидесяти трех лет Бартоломео
Пинелли, был бедняк декоратор Шарль Сешан, был бессовестный журналист
Альфонс Карр, который пообещал на ней жениться и занял у нее денег, и
наконец, появился богатейший князь Анатоль Демидов, красивый, бешеный
сумасброд, не расстававшийся с хлыстом; в 1833 году этот покровитель
Жюльетты роскошно обставил для нее великолепные апартаменты на улице
Эшикье. Словом, Жюльетта повела жизнь куртизанки, но все же она сохраняла
свежесть чувств, бретонскую склонность к мечтаниям, страстную любовь к
дочери, кроткий взгляд бархатных глаз, "в котором минутами сквозила ее
небесная душа", веселость и очаровательное остроумие.
Позднее Виктор Гюго начертал в записной книжке Жюльетты: "В тот день,
когда твой взгляд впервые встретился с моим взглядом, солнечный луч
протянулся из твоего сердца в мое, словно свет зари, упавший на руины". По
правде сказать, каждый из них, сам того не ведая, увидел в другом
существо, потерпевшее крушение. Потеряв Адель, Гюго испытывал потребность
в новой любви, которая вернула бы ему веру в себя; Жюльетта изведала
только чувственность, а между тем она с шестнадцати лет мечтала стать
"страстно любящей подругой честного человека". Когда Альфонс Карр,
распутный любовник Жюльетты, вздумал таскать ее с собою в злачные места,
она ответила ему: "Мне кажется, что мою душу обуревают желания не менее, а
в тысячу раз более пылкие, чем желания плотские... Вы дарите мне утехи, за
которыми следуют усталость и стыд. А я, наоборот, мечтаю о спокойном,
ровном счастье. Послушайте, гордость не позволяет мне лгать: я вас
оставлю, брошу вас, покину и землю и даже жизнь, если найду человека, чья
душа будет ласкать мою душу - так же как вы любите в ласкаете мое тело..."
Во время репетиций "Лукреции Борджа" она грациозно заигрывала и
кокетничала с Гюго. Он держался настороже. Всегда ли он хранил супружескую
верность? Неизвестно; но занятая им позиция, его поэзия, воспевавшая
радости брака и отцовства, требовали от него верности. Он терпеть не мог
"закулисных дрязг", опасался актрис и держал себя с ними "почтительно и
осторожно". Помня бурные стычки на спектакле "Король забавляется", он
подготовил премьеру "Лукреции" с тщательностью искусного полководца. На
читку пьесы были созваны "представители боевых защитников "Эрнани".
Премьера спектакля стала триумфом.
Успеху в значительной мере способствовали мадемуазель Жорж и Фредерик
Леметр, но и Жюльетта Друэ, несмотря на ее мимолетное появление, очаровала
публику. "Ей полагалось произнести лишь несколько слов, - говорит Теофиль
Готье, - всего-навсего пройти по сцене. Но при этом кратком и
немногословном выходе она сумела создать восхитительный образ, была
настоящей итальянской княгиней с пленительной и смертоносной улыбкой..."
Что касается автора, он с удовольствием прислушивался к мнению публики,
ибо он и сам его разделял: "Какая она хорошенькая, какая красивая, какая
стройная, какие великолепные плечи, очаровательный профиль, что за
прелестная актриса, сколько в ней достоинства! Какая живость чувств! В ее
голосе и в манерах есть сходство с госпожой Дорваль, но гораздо больше
естественности и души. Прибавить ей еще год опытности - и она достигнет
совершенства, будет нашей лучшей жанровой актрисой. Какая мимика, сколько
души..."
Гюго ошибался не в суждении о красоте актрисы - она и в самом деле была
восхитительна, - но относительно ее таланта. Жюльетта Друэ была неумелая
актриса, потому что "переигрывала". Но любовь - плохой судья, а Гюго был
влюблен. Вечер за вечером он ходил в театр Порт-Сен-Мартен полюбоваться в
короткой сцене прекрасными черными глазами, всегда устремленными в его
глаза. Соблазн был велик. Уже давно Адель упорно отвергала его ласки. Под
маской молодого победителя он таил тайную и жгучую боль.
Печаль сидит во мне. Она,
Как скверный гость, меня терзает.
Я башня, что на вид сверкает,
Внутри - угрюма и темна
[Виктор Гюго, "Мадемуазель Жюльетте" ("Песни сумерек")].
Каждый вечер он навещал Жюльетту в ее артистической уборной, давал ей
советы, упивался красотой, тянувшейся к нему. Через четыре дня после
премьеры, 6 февраля, он сказал ей: "Я люблю тебя!" Она так ждала, так
хотела услышать это. В ночь с 16 на 17 февраля, в субботу, на масленицу
(они всю жизнь думали, что это было во вторник, но ошибались либо в дате,
либо в дне недели), автор и актриса должны были после "Лукреции Борджа"
поехать в другой театр на бал. Но они решили провести эту ночь у Жюльетты,
которая еще жила тогда на бульваре Сен-Дени, в ожидании того дня, когда
будет готово ее "гнездышко" на улице Эшикье.
Жюльетта Друэ - Виктору Гюго:
"Виктор, приезжай за мной нынче вечером к госпоже Крафт. Из любви к
тебе наберусь терпения, буду ждать тебя. До свидания, до вечера. О-о!
Сегодня вечером все свершится. Я отдамся тебе всецело...
Восемь лет спустя он напомнил ей этот день:
"Моя любимая, помнишь ты нашу первую ночь? То была карнавальная ночь -
во вторник на масленице 1833 года. В Ту ночь давали в каком-то театре
какой-то бал, на который мы Должны были ехать оба. (Прерываю свое
послание, чтобы сорвать поцелуй с твоих прекрасных уст, и после этого
продолжаю.) Ничто, даже смерть, я уверен, не изгладит во мне это
воспоминание. Все часы той ночи проходят в моей памяти один за другим,
словно звезды, пролетевшие перед глазами моей души. Да, ты должна была
ехать на бал, но ты не поехала, и ты ждала меня. Бедный ангел мой! Как ты
хороша и сколько в тебе любви. В твоей комнатке стояла чудесная тишина. А
за окнами Париж смеялся и пел, по улице с громкими криками проходили
маски. Мы отдалились от всеобщего празднества и скрыли в темноте ночи
собственный сладостный праздник. Париж упивался хмельной, поддельной
радостью, а мы - настоящей. Никогда не забывай, мой ангел, тот
таинственный час, который изменил твою жизнь. Ночь 17 февраля 1833 года
была символом, образом великой и торжественной перемены, совершившейся в
тебе. В эту ночь ты оставила где-то там, на улице, где-то далеко от себя
сутолоку, шум, поддельное ликование, толпу, чтобы вступить в мир тайны,
уединения и любви".
Виктор Гюго был опьянен. Адель, столь желанная когда-то, могла дать ему
только боязливую покорность новобрачной; а тут вдруг у него появилась
возлюбленная, прекрасная, как в сказке, "с глазами ясными и сверкающими,
как алмазы, с чистым, светлым челом... ее шея, плечи и руки поражают чисто
античным совершенством линий; она достойна вдохновлять ваятелей и быть
допущенной на соревнование красавиц вместе с молодыми афинянками, когда
они сбрасывали с себя покровы перед Праксителем, замыслившим изваять
Венеру...". И эта женщина с "упругой бретонской грудью", красотою тела не
уступавшая самым прекрасным античным статуям, была так податлива, так
искусна в любовных утехах. В эту "священную ночь" она открыла
тридцатилетнему поэту, что такое наслаждение, а ведь он был наделен
чудесной способностью и вкушать и Дарить его и, вступив в брак
двадцатилетним юношей, знал только супружеские объятия. Любовные ласки -
искусство, так же как поэзия. Жюльетта была тут виртуозом.
Разговаривать с Жюльеттой было вторым очарованием. Ей было что
рассказать - Бретань, детство босоногой школьницы, монастырь, нищета; и
столько ей хотелось услышать от него. Жизнь Жюльетты была трудной и
бурной, писатель узнавал из ее рассказов много любопытного. "Я из
простонародья", - гордо говорила она. Однако у "барона Гюго", несмотря на
некоторое его тщеславие и наивные потуги на аристократизм, было горячее
желание поближе узнать простой народ. А кроме того, поэт всегда чувствует
потребность быть понятым. Стоило ему написать стихи для Жюльетты, она
принимала их с радостью, куда более горячо, чем Адель. Супругу,
по-видимому, не интересовала ни рукописи, ни черновики произведений Гюго.
Жюльетта, "прирожденный коллекционер", благоговейно сохраняла все. Она
придавала острый вкус славе, которая сама по себе довольно пресна. Этим
она и заслужила прекрасные дарственные надписи: на экземпляре восьмого
издания "Восточных мотивов" Гюго написал: "Тебе, моя красавица! Тебе,
любовь моя!" На экземпляре "Гана Исландца", выпущенного четвертым изданием
в мае 1833 года, стоят следующие стихотворные строки:
В своих мечтах пари, не слушай, не смотри,
Как за окном Париж бушует до зари;
Услышь мой вздох немой и мой напев услышь,
Пока ты мирно спишь, я здесь пою в тиши.
Все объяснит тебе легчайший вздох души,
А не горланящий Париж.
Для Гюго после года унизительных мук эта любовь была возрождением.
Сначала ему было страшно завести себе любовницу, проводить у нее ночи, -
ведь он был поэт домашнего очага и семьи. Потом он стал гордиться этой
связью. Он говорил о своей победе всем и каждому, даже Сент-Беву, и тот
насмешничал: "Гюго выставляет себя передо мной человеком, у которого
только один недостаток: слишком большое увлечение женщинами. Он заявляет,
что нисколько не думает о славе. А ведь у нас, у каждого, всегда есть два
недостатка: в одном мы признаемся, другой скрываем..." Разумеется, весь
Париж толковал об этом приключении, и некоторые благочестивые друзья,
например Виктор Пави, тревожились. Но Гюго хотелось верить, что такое
большое счастье не может быть преступным.
Виктор Гюго - Виктору Пави:
"Я никогда не совершал столько грехов, как в этом году, и никогда не
был лучше, чем сейчас. Право, я стал гораздо лучше, чем во времена моей
непорочности, о которой вы сожалеете. Прежде я был непорочен, зато теперь
снисходителен к людям. Это большой прогресс, ей-Богу. Рядом со мной - моя
добрая, дорогая подруга, ангел, который это тоже знает, вы ее почитаете
так же, как я, а она меня прощает и любит..."
Этим ангелом всепрощения оказалась Адель. По правде сказать, ангельское
милосердие давалось ей легко. Как ей было не простить? Раз она не желала
больше быть его женой, могла ли она требовать от мужа супружеской
верности? К тому же семейная жизнь продолжалась. Дидина писала Луизе
Бертен:
"Миленькая Луиза, как давно я тебя не видела!.. Тетечка Жю
...Закладка в соц.сетях
