Жанр: Мемуары
Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго
...к, впрочем,
и в другом, ничего нет опаснее, как чрезмерная сила; если ее не укрощать,
она может наделать много вреда; из-за нее то, что было оригинальным и
новым, вполне способно сделаться странным; яркий контраст перерождается в
жеманную антитезу; автор стремится к изяществу и простоте, а приходит к
слащавости и упрощенности, он ищет героическое, а встречает гигантское;
если же он когда-нибудь попытается изобразить гигантское, ему не избежать
ребячливости..."
Критик был еще моложе поэта (младше его на два года), но он обладал
широким образованием, чутьем к оттенкам и был одним из самых
проницательных умов своего времени. Он отличался также врожденной
тонкостью вкуса, верностью суждений. Остатки религиозности боролись в нем
с реалистическим и скептическим духом, развившимся благодаря научным
занятиям. Этот лирик и позитивист страстно мечтал о счастье, о любви и
страдал, думая, что он не может внушить любовь. Внутренняя жизнь занимала
его больше, чем живописность фразы. В своей статье он восхищался
"пламенным стилем Гюго, его красочными образами, нежданными их переходами,
гармонией его стиха", но из всех "Од и баллад" больше всего хвалил он те
немногие стихотворения, в которых Виктор Гюго, возвышаясь над
виртуозностью, изливал чувства, поднимавшиеся из глубины его души.
"Постарайтесь вообразить себе самые чистые часы любви, самую целомудренную
нежность в браке, самое священное слияние душ перед взором господа, -
словом, вообразите в мечтах наслаждения страсти, похищенной с небес,
слетевшие к нам на крылах молитвы, и все ваши мечты осуществит да еще и
превзойдет поэт Гюго в стихотворениях, которым он дал прелестные названия:
"Еще раз о тебе" и "Ее имя". Цитировать их - это значит омрачить их
целомудренную тонкость чувства". Действительно, это были задушевные стихи,
проникнутые нежной лиричностью.
Люблю и чту тебя, как высшее созданье,
Как предков правнуки благоговейно чтут,
Как любит брат сестру, что делит с ним страданья,
А старики - внучат, которые к ним льнут.
Я так люблю тебя, что слезы умиленья
Текут из глаз моих при имени твоем...
[Виктор Гюго, "Еще раз о тебе" ("Оды и баллады")]
Легко понять, как радовались молодые супруги, читая 2 января 1827 года
эти похвалы стихам, дорогим для них, появившиеся в обычно суровом журнале.
Их не огорчили некоторые оговорки критика, - общий тон статьи был
благожелательный и даже почтительный; Гете, прочитав ее, не ошибся в своем
суждении - 4 января он сказал Эккерману: "Виктор Гюго - истинный талант,
на который оказала влияние немецкая литература. Его юность была, к
несчастью, ущемлена в поэзии педантизмом лагеря классицистов, а теперь,
извольте-ка, даже "Глобус" за него, - стало быть, он победил". Гений
распознал гения.
Статья в "Глобусе" была подписана инициалами - С.Б. Виктор Гюго написал
редактору журнала, господину Дюбуа, два письма - в первом спрашивал, кто
такой этот С.Б., а во втором благодарил его.
Виктор Гюго - Полю-Франсуа Дюбуа, 4 января 1827 года:
"Я так ценю ваши труды, господин Дюбуа, что не решился бы побеспокоить
вас изъявлением своей признательности. Надеюсь, однако, что вы не откажете
мне в разрешении зайти поблагодарить вас. И не будете ли вы так добры
прислать мне адрес господина Сент-Бева, которому мне также хотелось бы
выразить, что я испытывал, читая его превосходную статью. Все, что
говорится в ней, даже то, что могло бы противоречить моим взглядам или
задеть мое самолюбие, сказано достойным тоном благожелательного и честного
человека, это восхищает меня, и его замечания, очень ценные сами по себе,
становятся для меня просто драгоценными.
Надеюсь, что еще до тех пор, когда мне удастся пойти к господину
Сент-Беву и сказать ему все это устно, вы, господин Дюбуа, будете любезны
передать ему живейшую мою благодарность. Позвольте мне также сказать, что
вы принадлежите к числу тех немногих людей, к которым меня с первой же
встречи привлекает искренняя симпатия, и я горжусь ею..."
Дюбуа ответил: "Он живет рядом с вами, на улице Вожирар, в доме N_94".
Гюго пошел и позвонил к соседу; Сент-Бева не оказалось дома, но на
следующий день он сам пришел к супругам Гюго. Перед ними предстал
длинноносый молодой человек, робкий и хрупкий, дурно сложенный и немножко
косноязычный. Рыжие волосы, круглую, слишком большую для его тела голову
нельзя было назвать красивыми. Однако он напрасно считал себя безобразным.
В чертах его лица не было ничего неприятного, и он вполне мог нравиться.
Надо сказать, что это лицо озарено было умом, и как только Сент-Бев
чувствовал себя свободно, он становился бесподобным собеседником. Он не
договаривал фраз, как будто "швырял их с отвращением, не желая докончить",
но мысли он высказывал верные и глубокие.
По правде сказать, говорил-то главным образом Гюго. Сент-Бев слушал,
"покоренный сиянием гения", и украдкой посматривал на красавицу Адель,
присутствовавшую при этом свидании.
В наряде утреннем, юна, свежа, мила,
Она меня сперва в смущенье привела,
Так строг был взгляд ее. Почтительно кивая,
Я слушал, как лилась поэта речь живая,
Но, на нее глаза переводя с него,
Боюсь, что, слушая, не слышал ничего...
Он говорил. Жена ему внимала стоя...
Я, наблюдая их, все недоумевал,
Что с хрупким деревцем связало шумный вал...
Но вскоре мысль ее, как видно, утомилась,
И, находясь средь нас, она совсем забылась;
Хоть руки делали привычные дела,
Мечта ее от нас далеко увела,
И, не засмейся он, она бы все мечтала
И даже слов моих прощальных не слыхала
[Сент-Бев, "Что я рассказывал Адели" ("Книга любви")].
Сен-Бев пришел еще раз. Все, что Гюго говорил о рифме, о колорите, о
фантазии, о ритме, о своей поэтике, открывало перед восхищенным взглядом
молодого критика новые, неизведанные края. Он тогда работал над обзором
поэзии XVI века. То, что он услышал, проливало яркий свет на понятия о
стиле и о фактуре стиха. После второго посещения он передал Гюго стихи,
которые сам писал украдкой. По сравнению с фейерверком поэзии Гюго они
казались тусклыми. Однако у них были свои достоинства: естественность
стиля, прелесть интимности, и Гюго сумел похвалить лучшее, что было в них:
"Приходите поскорее, сударь, чтобы я мог поблагодарить вас за прекрасные
стихи, которые вы мне доверили..." С этого дня, говорит Сент-Бев, "я был
завоеван тем отрядом романтиков, вождем которого был Гюго". Он пришел в
качестве критика, а ушел учеником. "Гюго все читал и все запоминал. Он с
некоторым хвастовством выставлял свои познания..." Но он так щедро и так
искусно расточал похвалы, что целый отряд писателей признал его своим
главой. "Литература, - говорилось на страницах "Глобуса", - накануне 18
брюмера, но Бог знает, кто в ней Бонапарт..." Бог это знал.
Виктор Гюго уже год работал над драмой "Кромвель". Его всегда влекло к
театру, и он еще в детстве писал пьесы. Теперь он прочел все, что мог
найти о жизни Кромвеля (около ста книг), и в августе 1826 года принялся за
работу. Тейлор, друг Альфреда де Виньи, получивший дворянство по указу
Карла Х и пост королевского комиссара в театре Комеди-Франсез, спросил,
почему Гюго ничего не пишет для сцены, и тот сказал о своем "Кромвеле".
Тейлор пригласил его на завтрак вместе с Тальма, и поэт объяснил трагику,
что он хочет создать драму, идя по стопам Шекспира, а не Расина, в языке
же смешать все виды стиля - от героического до шутовского, уничтожить
трескучие тирады и эффектные стихи. "Да, да! - согласился Тальма. - Не
надо красивых стихов".
Но Тальма умер в том же году; драма получилась слишком длинной,
поставить ее на сцене казалось невозможным. Виктор Гюго решил прочесть
"Кромвеля" своим друзьям. Чтения вошли тогда в моду. Слушатели млели, как
гости мольеровских "Жеманниц". Выслушав какую-нибудь оду, рассказывает
госпожа Ансело, приглашенные в явном волнении подходили к поэту, "брали
его за руку и поднимали глаза к небу". После многозначительной паузы
слышалось: "Собор! Готика! Пирамида!" Засим следовало глубокое
сосредоточенное раздумье. Прочитав отрывки из "Кромвеля" у госпожи Тастю,
Гюго пригласил "господина Сент-Бева" пожаловать 12 марта 1827 года к Фуше,
на улицу Шерш-Миди, где он будет читать всю драму целиком. "Все будут
счастливы видеть вас, а я - особенно. Вы принадлежите к числу тех людей,
перед которыми я всегда готов читать, так как люблю слушать ваши
замечания..."
Чтение прошло с успехом, как всякое авторское чтение, но на этот раз
успех был вполне оправдан. Драматическая сила некоторых сцен, новизна
лексики, шекспировская веселость четырех шутов делали "Кромвеля"
произведением крупным и оригинальным, заслуживающим постановки в театре.
"Из-за вашего Кромвеля, - сказал автору Альфред де Виньи, - покроются
старческими морщинами все современные наши трагедии. Когда "Кромвель"
взберется на театральные подмостки, он там произведет революцию, и вопрос
будет решен". На следующий день, 13 марта, Сент-Бев написал Гюго письмо,
представляющее большой интерес. Он восхищался красотами этой
"трагикомедии", и вместе с тем у него нашлись критические замечания.
"Все эти замечания сводятся к одному, которое я уже позволил себе
высказать в отношении вашего таланта: чрезмерность, злоупотребление силой
и, простите меня, - шаржирование. Серьезная часть вашей драмы
восхитительна; как бы вы ни увлекались, сколько бы ни буйствовали, вы
никогда не выходите за пределы возвышенного. Сцена приема послов и две
следующие за нею сцены во втором действии, монолог Кромвеля после встречи
с сэром Робертом Уиллисом, а в третьем действии - сцены Тайного совета,
Мильтон у ног Кромвеля, - все это хорошо, даже прекрасно, при каждом стихе
хочется вскрикнуть от восторга, упреки мои относятся главным образом к
комической части. Намерение перемешать, переплести комическое с основным
развитием действия, которое в целом посвящено ужасным событиям, является
для вас источником красот, из которого вы широко, слишком широко черпали.
Чем больший эффект производит контраст, тем сдержаннее следовало быть, мне
кажется, вы превысили меру, особенно в слишком частых и длинных репликах
"в сторону", которые, думается, больше следовало бы угадывать: пародию не
надо подчеркивать, ее должны понимать с полуслова... Словом, я сетую
только на злоупотребления, на мелочи, и, право, вчера были минуты, когда я
очень досадовал на них; однако не думайте, что мне наскучили они, у вас
ничего скучного не бывает; но они раздражали меня, выводили из терпения;
меня так и подмывало крикнуть, как Кромвель кричал своим шутам, когда
приходил в дурное расположение духа: "Тише! Довольно! Прочь отсюда!"
Простите, дорогой мой, что я позволил себе без всякого стеснения высказать
свои мысли о вас, но чем меньше тут будет церемоний, тем скорее, надеюсь,
вы извините меня... Большая наглость с моей стороны-нападать на вас с
критическими замечаниями, когда меня просто подавляют красоты вашей драмы,
это у меня жалкая попытка отомстить вам. А все-таки скажу еще два слова о
вашем стиле. Он очень хорош, особенно в серьезной части драмы. А в
остальном он не всегда свободен от чересчур многочисленных, иной раз
странных образов... Вы поставили перед собою двойную цель: с одной
стороны, сравняться с Корнелем, а с другой - с Мольером. С Корнелем вы
сравнялись, а с Мольером - нет, вы ближе к Реньяру и особенно - к Бомарше:
в вашей пьесе много от "Женитьбы Фигаро"..."
Тут полностью выявилась противоположность двух темпераментов. Могучая
натура Гюго не могла и не должна была отказываться от вершин; Сент-Бев,
тонкий и хрупкий, мог дышать только на "умеренных высотах". Он понял
романтизм, он понимал все на свете, но не мог отделаться от мысли, что у
романтиков возвышенную пьесу всегда сопровождает "пародийный водевиль".
Сам он ясно видел и строго судил свои собственные безумные выдумки. "Я
классик, - признался он однажды, - в том смысле классик, что стоит мне
обнаружить в литературном произведении большую долю безрассудства,
безумства, нелепости или дурного вкуса, как оно погибнет для меня и я
отшвырну книгу". Гюго, прирожденный поэт, чувствовал ценность рифмы,
вдохновляющей мысль, как Микеланджело чувствовал ту скульптуру, которую
подсказывала ему глыба мрамора; прозаик Сент-Бев верил в необходимость
логической связи между мыслями. Но его стихи никогда не достигали того
уровня вдохновенного безумства, которое зовется поэзией. Гюго, натура
более широкая, умел применяться к требованиям, предъявляемым прозой.
Прекрасное этому доказательство - предисловие к "Кромвелю".
Написанное после драмы, оно было принято, особенно молодежью, с
неслыханным восторгом. Для Гюго оно представляло собою и сделанный наконец
выбор позиции, и вступление в бой. Преследуемый злобными и глупыми
нападками классицистов, он встал во главе бунтарей. Теперь он уже не
говорил, как в 1824 году: "Романтизм, классицизм - не все ли равно, что
значат эти слова?" Он создал свой романтизм и дал ему обоснование. Нужно,
говорил он, вернуть молодость языку, возродить "широкую и смелую манеру
старых писателей", отбросить Делиля и возвратиться к Матюрену Ренье. Драма
должна быть борьбой между двумя противоположными началами, потому что этот
контраст - самая суть действительности. Прекрасное и безобразное,
комическое и трагическое, гротескное и возвышенное должны сталкиваться и
сливаться, чтобы создавалось сильное впечатление. Мрак и Свет. Ад и Рай.
Гюго был в плену манихейского дуализма. Его заблуждение сродни тому, какое
бывает у народов в пору их младенчества, - стремление воплощать
возвышенное и гротескное в противоположных ипостасях; он все видит только
в черном и белом цвете. Поэтому он и рисует чудовищ. Некоторой наивностью,
похожей на ту, которая характерна для романа "Ган Исландец", страдает и
"Кромвель", но драма поражает широтой и силой стиха.
А в те годы на силу был большой спрос. Разве молодых людей, выросших
под бой барабанов наполеоновской Империи, могли удовлетворять
благонамеренные оды и неоклассические трагедии? Один молодой полковник
говорил Стендалю: "После похода в Россию мне кажется что "Ифигения в
Авлиде" не такая уж замечательная трагедия". Публика теперь принадлежала
не к хорошему обществу, а к новому классу, уже не пугавшемуся насилия "и
все более жаждавшему сильных ощущений". В 1816 году кое-кто еще мог
верить, что Людовик XVIII - это свобода; в 1827 году никак нельзя было
думать, что Карл X - это дух столетия. Виктор Гюго начинал понимать, что
под влиянием матери и семейства Фуше его политические взгляды зашли в
тупик, а в вопросах религии богословские догмы не удовлетворяли его
воображение. Сент-Бев, новые друзья из журнала "Глобус" проповедовали ему
антидинастический либерализм; генерал Гюго, открыв ему другой лик Истории,
обратил его в бонапартиста. Да и как бы он, восторгавшийся исполинами, не
почувствовал поэзии той жизни, которую прожил Наполеон?
В 1827 году австрийское посольство устроило бал, на который приглашены
были и маршалы Империи. Один из них сказал свое имя швейцару: "Герцог
Тарентский"; швейцар громогласно доложил: "Маршал Макдональд". Другой
гость сказал: "Герцог Далматский"; швейцар провозгласил: "Маршал Сульт".
"Герцог Тревизский" - "Маршал Мортье". "Герцог Реджский" - "Маршал Удино".
Европа хотела стереть с карты французские победы; маршалы потребовали свои
кареты, уехали, и в Париже был большой скандал. Сын генерала графа Гюго с
достаточным основанием почувствовал себя оскорбленным и тотчас написал оду
"К Вандомской колонне".
Нет! Франция жива! Заслышав оскорбленье,
Отважно рвется в бой младое поколенье,
И партии спешат раздоры все пресечь,
И все вокруг встает, от гнева пламенея, -
К оружью, Франция! - и вот уже Вандея
На Камне Ватерлоо точит меч...
Напрасно Австрия плетет силки обмана!
С нее сбивали спесь французских два титана!
История в веках воздвигла Пантеон, -
Там шрамы выставил германский гриф двуликий,
Один своей стопой оставил Карл Великий,
Другой - своей рукой Наполеон...
И мне ли, мне ль молчать! Я сын того, чье имя
Навек прославлено делами боевыми,
Я слышал плеск знамен, что вьются, в бой летя!
Над люлькою труба мне пела об отваге,
Мне погремушкой был эфес отцовской шпаги -
Я был уже солдат, хоть был еще дитя!
Нет, братья, нет! Француз дождется лучшей доли!
В походах вскормлены, воспитаны на воле,
В болото жалкое мы свергнуты с вершин.
Так пусть же, честь страны лелея в сердце свято,
Сберечь отцовский меч сумеет сын солдата,
Отчизны верный сын!
[Виктор Гюго, "К Вандомской колонне"]
По правде сказать, он никогда и не был солдатом, разве что в списках
Корсиканского полка, куда отец включил его для забавы, но эта роль ему
нравилась. Молодежь встрепенулась; отставные наполеоновские офицеры,
переведенные на половинную пенсию, аплодировали, бонапартисты и либералы
торжествовали: "Наш язык стал теперь его языком, его религия стала нашей.
Он негодует на оскорбления, нанесенные Австрией, его возмущают угрозы
чужеземцев. И, встав перед Колонной, он поет священный гимн, который
напоминает людям нашего возраста тот клич, ту песню, те хоры наших воинов,
что раздавались под Жемаппом..." Предисловие к "Кромвелю" сделало Гюго
главой теоретиков романтической школы; ода "К Вандомской колонне"
завоевала ему симпатии "глобистов"; в царстве литературы закончилось
регентство Нодье, а в триумвирате Ламартин - Виньи - Гюго выделился и стал
первым консулом Виктор Гюго. Сыну генерала Гюго выпало на долю
командование Молодой Францией.
5. "ВОСТОЧНЫЕ МОТИВЫ" КВАРТАЛА ВОЖИРАР
Виктор Гюго - это форма, искавшая своего
содержания и наконец нашедшая его.
Клод Руа
Если Гюго казался когда-либо счастливым человеком, то именно в 1827 и в
1828 годах. В 1826 году у него родился сын Шарль. Квартира на улице
Вожирар стала тесна, Гюго снял целый особняк - дом N_11 по улице
Нотр-Дам-де-Шан, - "поистине обитель поэта, притаившуюся в конце тенистой
въездной аллеи", за которой зеленел романтический сад, украшенный прудом и
"деревенским мостиком". Из парка было два выхода: один, в глубине, вел в
Люксембургский сад, а выйдя за ворота, Гюго мог пешком дойти до городских
застав - Монпарнасской, Мэнской и Вожирарской. За ними уже начинались
сельские пейзажи, над полями люцерны и клевера вертелись крылья ветряных
мельниц. Вдоль Большой Вожирарской улицы тянулись распивочные и кабачки с
беседками, служившие местом встреч отставных наполеоновских офицеров,
мастеровых и гризеток.
Сент-Бев, который уже не мог обходиться без семейства Гюго, поселился
около них, в доме N_19; вместе с ним жила там его мать. Ламартин навестил
Сент-Бева и расхваливал потом "уединенный уголок, и мать поэта, и сад, и
голубей... Все это напоминало мне церковные домики и добродушных сельских
священников, которых я так любил в детстве". Гюго ежедневно виделся с
Сент-Бевом и живо интересовался его работой о поэтах Плеяды. Ронсар,
Белло, Дю Белле привлекли его внимание к старинным стихотворным формам,
казавшимся теперь новыми, и особенно к свободной форме баллад, больше
отвечавшей его виртуозности, чем торжественная ода.
Каждый смотрит на природу сквозь призму своего темперамента. Гюго до
безумия любил простонародный квартал Вожирар с его песнями, воплями,
бесстыдными поцелуями; деликатный Сент-Бев вздыхал: "Ах, какая унылая,
плоская местность за бульваром!" Поэтому Гюго не часто брал его с собой,
когда, давая отдых глазам, утомленным работой, отправлялся на свою
ежевечернюю прогулку до деревни Плезанс, чтобы полюбоваться закатом. Поэта
окружал теперь маленький двор - тут был и старший его брат Абель, и шурин
Поль Фуше, и целая ватага молодых художников и поэтов. Их, как магнитом,
притягивало к нему; среди прочих талантов у Гюго был дар привлекать к себе
молодежь. Каждому поклоннику он немедленно отвечал на его послание: "Не
знаю, поэт ли я, но что вы поэт, в этом я не сомневаюсь". Стоило юноше из
города Анже, Виктору Пави, написать в своей статье несколько восторженных
строк об "Одах и балладах" - и он стал получать от их автора письмо за
письмом: "Под вашей статьей не постыдились бы подписаться лучшие наши
писатели... Не является ли главным достоинством моей книги то, что она
дает материал для таких замечательных статей, как ваши "фельетоны" и
"Анжерские афиши"?.." Можно ли зайти дальше в похвалах? Но даже такие
гиперболы все еще не удовлетворяли Гюго. Пави приехал в Париж и был принят
Гюго так сердечно, что чуть не заплакал от счастья. Он и двадцать лет
спустя с трепетом волнения вспоминал об этой встрече. "Право, можно было с
ума сойти!.." - говорил он.
Пави познакомил Виктора Гюго с Давидом д'Анже, уже знаменитым
скульптором, защищавшим современное, живое искусство. Ко двору поэта
присоединились художники и литографы - Ашель и Эжен Девериа, два красавца
с гордой осанкой, которые работали в одной мастерской с Луи Буланже и
каким-то чудом жили, как и Гюго, на улице Нотр-Дам-де-Шан. Буланже был на
четыре года моложе Гюго и сделался его тенью. Картины его стали
иллюстрациями к стихотворениям Гюго "Мазепа", "Колдовской хоровод"; он
написал портреты Гюго и его жены. Вскоре Буланже подружился с Сент-Бевом,
и Гюго называл их не иначе, как "мой художник и мой поэт". Эжен Делакруа и
Поль Гюэ тоже участвовали в вечерних прогулках поэта. Так через Гюго
складывался союз современных ему писателей и художников.
Летними вечерами отправлялись на прогулку целой ватагой; шли в "Мулен
де Бер", поесть там лепешек, потом обедали в кабачке за некрашеным столом,
пели за обедом песни и спорили. Однажды вечером Абель Гюго, услышав под
деревьями что-то похожее на пение скрипок, зашел в сад тетушки Саге,
пообедал у нее в беседке и остался доволен кухней. За двадцать су там
давали яичницу из двух яиц, жареного цыпленка, сыр и вдоволь белого вина.
По воскресеньям приходила с мужем и Адель Гюго, к которой вся эта молодая
компания относилась с восторгом и почтением. Теодор Пави находил ее
"приветливой и рассеянной". Кругом шли шумные беседы, а она о чем-то
мечтала, и если вдруг вмешивалась в разговор, то всегда невпопад. Впрочем,
говорила она редко, - она очень боялась грозного взгляда мужа и больше
молчала. Ее мать, госпожа Фуше, умерла 6 октября 1827 года, а сестренку
Жюли, которая была лишь на два года старше Дидины Гюго, отдали учиться в
монастырский пансион.
Виктор Пави при первом своем посещении Гюго был поражен, что тот
говорил с ним о живописи, а не о поэзии. Но ведь в эти годы поэзия для
Гюго приближалась к живописи. Он приводил ватагу своих почитателей в
"Мулен де Бер".
...под кровом темноты,
Когда гуляют ошалевшие коты,
Поэт глядел, как умирает светлый Феб... -
как спускается вечерний сумрак на сады Гренель, подмечал все краски и
очертания вещей. На следующий день, наблюдая издали "архипелаг кровавых
облаков", он читал своим ученикам, сидевшим вокруг него на траве,
какое-нибудь стихотворение, вроде "Закатов".
Я вечера люблю; мне нравится закат,
Когда его лучи внезапно золотят
Усадьбы, скрытые листвою;
Когда вдали огнем объят густой туман,
Когда меж облаков небесный океан
Сверкает ясной синевою
[Виктор Гюго, "Закаты" ("Осенние листья")].
Нередко он читал им также стихи из "Восточных мотивов". Как ему пришла
мысль нарисовать некий условный Восток? Это было тогда в моде. Греция
боролась за свою свободу, Байрон умер за Грецию. Во всем мире люди
либеральных взглядов были на ее стороне, к ним принадлежали и друзья Гюго
- художники и поэты. Дельфина Гэ, Ламартин, Казимир Делавинь - все они
писали стихи, прославлявшие Грецию. Но эти стихи были плоскими. Гюго,
обладавший драматическим чутьем, пытался создать в "Восточных мотивах"
живые сцены. Он любил перезвон слов, ему нравилось, когда они отбивали в
его стихах дьявольскую zapateado [чечетка (исп.)], перебрасывались
нежданными рифмами, чудесным образом сохраняя и число слогов, и ритм, и
поразительную гармонию строфы. Декорацией ему служили солнечные закаты в
садах Гренель. Из них он навлекал свое золото и огни. Его Восток находился
на улице Нотр-Дам-де-Шан.
За мною по углам роится мгла густая,
А я задумчиво смотрю в окно, мечтая
О том, чтоб там, вдали, где горизонт померк,
Внезапно засиял восточный город алый
И красотой своей нежданной, небывалой
Туманы разорвал, как яркий фейерверк
[Виктор Гюго, "Мечты" ("Восточные мотивы")].
Для живописных картин Востока у него было достаточно источников:
Библия, читанная и перечитанная на улице Фельянтинок, советы ориенталиста
Эрнеста Фуине (с этим чиновником, влюбленным в арабскую поэзию, он
познакомился когда-то у Шарля Нодье), поэмы Байрона и, главное, - Испания,
та, которую, воспевали в "Романсеро", и та, что жила в его воспоминаниях.
Ему хотелось, чтобы сборник "Восточные мотивы" был подобен какому-нибудь
старинному и прекрасному испанскому городу, в котором высится большой
готический собор, а "на другом конце города, среди смоковниц и пальм, -
восточная мечеть с куполами из меди и олова
...Закладка в соц.сетях
